Autodafe.

      Сознание возвращалось медленно, пятнами-проблесками во мраке. Было ощущение, что мою бедную головушку залили свинцом. Я попыталась шевельнуться, но не смогла — руки были связаны тонкой бечевкой за спиной. C грехом пополам удалось приподняться на локтях, затем згляд сфокусировался на знакомой фигуре, сидящей на корточках в нескольких метрах от меня, с невесть откуда взявшимся противогазом на шее.       Я разом почувствовала себя и взбешенной, и напуганной.       — Что все это значит?! Развяжи меня немедленно!       — Развяжу, когда ты успокоишься.       — Я совершенно спокойна, черт подери, — я подалась вперед, насколько позволяли путы. — А вот ты настоящий псих, Кесс! Читаешь чужие досье, руки связываешь…       Он убрал лапу, которой до сих пор небрежно подпирал голову.       — Ты не помнишь, что было?       — Ну, я… — я хмурилась, пытаясь освежить себе память. — Я отошла, чтобы… ну… — лицо вспыхнуло. — Ты следил за мной?       — Нет.       На некоторое время между нами сгустилась тишина. Я сверлила этлорца злым взглядом, не в силах смириться с тем, что позволила ему усыпить свою бдительность. Известно же, что все, кто бьется на стороне Корпораций — мерзавцы и предатели, но я повелась на его деланое дружелюбие. Керри бы пожурила, сказала нечто вроде: «Бэйба, ну ты чего, нельзя же так…»       — Ты ушла в туман, — невозмутимо сообщил Кесс. — Получила дозу токсинов. Они делают психику лабильной, часто вызывают галлюцинации. Я не знаю, как долго может длиться их действие, и рисковать не хочу.       — Туман?..       Его слова пробудили в моей памяти некоторые моменты. Мне вспомнились клубы тумана, на которые я наткнулась, когда отходила в пустошь. По всей видимости, мне действительно не удалось их избежать, только вот я совсем не помню, что было потом…       Злость притупилась, я прислушалась к своим ощущением.       — Со мной все в порядке, — несколько пристыженно заверила я. — Просто немного напугалась. Все в норме, правда.       Он кивнул, прошагал на корточках ко мне, чтобы срезать фиксатор. Веревки опали, и я наконец смогла расправить плечи и размять натертые запястья.       — На тебя кто-то напал? У тебя кровь…       — Да так, поцарапался.       — Не похоже на царапину.       На его боку, у пояса, сквозь темную ткань проступала влажная полоса. Почти незаметная, но по роду службы я привыкла обращать внимание на такие вещи. Я подсела ближе, глянула внимательнее — кровь сочилась не сильно, но постоянно, освежая красные разводы на форменном комбинезоне.       — Раздевайся, надо осмотреть.       — Это не опасно, — он фыркнул, явно недовольный тем, что я командую.       — Я решу, опасно это или нет.       Кесс посмотрел на меня с тем особенным выражением, которое у ящеров, видимо, заменяет закатывание глаз, потом все же потянул руки к пряжкам. Отстегнул и снял бронежилет, приспустил вниз верх комбинезона, снял через голову футболку, что была под ним, и взгляду моему открылась более мелкая и плотно набитая чешуя с бугрящимися под ней мышцами. Волей-неволей я задержала взгляд, отмечая про себя его превосходную физическую форму — даже среди солдат такую увидишь редко. Мощный, раздутый, широкоплечий, при этом идеально подсушенный.       Глаза опустились ниже. Под ребром, чуть ближе к спине, зияла узкая рана — маленький алый мазок на чешуе, окруженный подсохшей кровью, а вниз уходящий густыми подтеками. Плоть вокруг слегка распухла, но крупные вены, по всей видимости, задеты не были, иначе ведь он бы тут не рассиживал так спокойно.       — Свежая, — заключила я. — Напоролся на что-то там, в тумане?       — Да.       Теперь, когда мы были так близко друг к другу, я чувствовала исходящий от него запах — или, скорее, отсутствие запаха, не лишенное определенного характера: теплое, чуть металлическое, чуть животное, но без явного мускусного душка. Кесс пах не как человек, не как мужчина, а как очень ухоженный зверь.       Я водрузила рядом с собой аптечку, достала антисептик, порезанные бинты и зажимы.       — Ляг на спину. И не вздумай двигаться.       Он улегся, глядя куда-то в сторону, а я принялась на работу. Повреждение было небольшим, как я уже говорила — не больше полутора сантиметров в длину, — но уходило глубоко, и мышца под ребрами содрогалась при каждом вдохе, не давая ране закрыться. Ничего смертельного, если вовремя обработать, но если нет — гарантированное воспаление, а за ним и сепсиса ждать недолго.       Кесс послушно лежал, покуда я им занималась, промакивала, прочищала, заливала антисептиком. Когда раствор зашипел-запенился на ране, он коротко втянул воздух, но смолчал.       — Глубокая, — констатировала я. — Повезло, что не задело плевру…       Я прощупала края кончиками пальцев, оценивая, нет ли скрытого кармана. Нет, канал чистый. Снова промыла, уже глубже, используя ватный тампон на тонком наконечнике. Кесс снова напрягся, челюсти плотно сжались.       — Потерпи, милый, осталось немного, — брякнула я — и мысленно себя поругала. Я привыкла сюсюкать с нашими раненными, но обращаться так к врагу совершенно неуместно…       Я взяла в одну руку зажим и свела края раны, проверяя, сходятся ли. Сходились плохо, так что я решила не зашивать — слишком рискованно в полевых условиях. Вместо этого пропитала коагулянтом антисептический тампон и аккуратно ввела внутрь, чтобы остановить кровь, а сверху наложила плотную повязку, фиксируя крест‑накрест эластичным бинтом.       — Первые пару часов будет тянуть, — уведомила я, откладывая инструменты. — Потом либо станет лучше, либо хуже. Если хуже, говори сразу.       Кесс коротко кивнул. Я сняла окровавленные перчатки, помогла ему сесть и вернуть на место одежду. Все это время мы старались друг на друга не смотреть — почему-то.       — Спасибо, Нат, — неожиданно сказал он.       — Это моя работа, — ответила я, защелкивая крышку аптечки.       Собирались мы быстро. После всего произошедшего мне не терпелось покинуть это место, да и Кесс был как будто более тороплив, чем обычно. Я по привычке проверила карманы рюкзака: вода, пайки, аптечка, зарядники, маяк… Потом полезла в карман на бедре — пусто. Залезла в другой, но и там скальпеля не оказалось.       И тут в голове неожиданно щелкнуло. Память докрутила те образы, что показал мне коварный туман — мою маму, брата с сестрой и чудесную музыку, а еще ту неведомую силу, что помешала мне уйти на ее зов.       Я обернулась на своего спутника. Ящер собирал автомат, сидя ко мне полубоком, и я невольно опустила глаза на участок его торса, что только что забинтовала. Руки мои еще помнили теплоту его крови. Минуту спустя Кесс повесил автомат на шею, забросил на спину рюкзак, встал — и выжидающе уставился на меня.       — Чего зависла? Идешь?       — Ага, — промямлила я, стряхивая оцепенение.                                          

***

      Пыльная равнина тянулась во все стороны, будто застывшая морская зыбь — без волн, без ветра, без движения. Останки сооружений поредели, изредка нам встречалась мертвая растительность, да и той становилось все меньше. Я держалась чуть позади, наблюдая за тем, как Кесс уверенно шагает вдоль каньона, словно держась невидимой границы.       Спустя час он нежданно-негаданно со мной заговорил — легко и без нажима, словно продолжал диалог, что уже был начат.       — Ты правда работала в передвижной клинике?       — Ну… да. Сначала стажировалась в G-17, на границе с поясом, потом определили в передвижной модуль. Там всегда нужны руки… — я запнулась, подозрительно уставилась на него. — Зачем спрашиваешь? Ты ведь и так все знаешь.       — Хотел услышать от тебя, — просто отозвался он. — Как это было?       — Трудно, в общем-то. Не хватало воды, не говоря уже о наркозе и медикаментах. Ампутации часто делали на живую, даже детям. Потом приходили военные и забирали наших пациентов. Не всех, конечно, некоторые выживали…       Кесс не перебивал. Он слегка замедлил шаг и теперь шел вровень, поглядывая на меня уголком своего краснющего глаза. Его любопытство пугало, но одновременно жутко мне льстило — не потому что он не-капитолиец, а потому что не-человек.       — Но ты все равно оставалась. Почему?       — А что еще делать? Где быть, если во Вселенных не происходит ничего более важного? Бесят умники, делающие вид, что этой войны не существует, я никогда не хотела быть одной из них.       — Твое дело общественно полезное, могла бы заниматься им в других местах.       — Нет уж, на передовой я нужнее.       — Предположу, что и платят тебе неплохо.       — Весьма. А тебе?       — И мне, — он слегка дернул кончиком пасти. — Думаю, даже больше твоего. Убийство всегда стоило дороже, чем спасение жизни.       — И не поспоришь, — едко отозвалась я. — Любишь эту работу?       — Раньше очень любил, — признался он, вновь поворачивая голову к горизонту. — Солдаты Капитолия убили тех, кто был мне дорог, и мне доставляло радость делать то же самое с ними.       — А потом что?       — Потом выгорел. Разонравилось.       — И все же ты здесь.       — Теперь это просто работа.       — Ага. Славная работа — убивать…       — Распространенная, — тон его сделался философским. — Среди твоих друзей тоже много убийц, медичка.       — Мои друзья сражаются за правое дело. Капитолий стремится восстановить порядок в Галактиках, в отличие от ваших бездушных вояк. Он несет…       — Мир, равенство и процветание. Ага, мне тоже такое говорили.       Повисло неловкое молчание. Гнев, поднявшийся внутри за время нашего диалога, быстро шел на убыль, будто в нем было что-то ненастоящее.              — Ты говорил, тебя завербовали смолоду. Значит, ты всегда был солдатом?       Кесс покачал головой.       — Сперва был помощником инженера, техобслуживание внешней орбиты. Меня тогда многому научили по части техники. Потом охранял караваны Корпораций. Потом — контракт, тогда все и началось.       — Прям эволюция романтического героя, — пошутила я.       — РОМантического, — он осклабил пасть. — Разве что от слова «ром», нам его подгонял старшина в немеряных количествах. Все напивались до отключки, а старшие офицеры потом рисовали члены у нас на лбу.       — А у нас для этих целей был виски, — со смехом сказала я.       Несмотря на некоторые шероховатости, напряжения между нами поубавилось. Я начинала видеть в этлорце нечто большее, чем просто солдата; он работал на M-Corp, разумеется, я ни на секунду не забывала об этом, но замечала и другую сторону — более простую, в чем-то как будто родственную. Не такая уж я дурочка, чтобы демонизировать врага, понятное дело, у нас наберется много общего, даже если мы принадлежим к разным видам и фракциям. Но что-то подсказывало, что я чувствую Кесса на более глубоком уровне. Не будь мы по разные стороны баррикад, быстро бы подружились — не из-за общей печали, как у нас с Керри, а потому, что мыслим похожим образом. Оба мы не питаем интереса к войне, но не можем позволить себе ее не касаться.       Мы периодически болтали, пока шли. Следующие часы пролетели ощутимо быстрее, чем вчерашний путь от мертвого леса до низины; местность постепенно поднималась вверх, мы взбирались на пологий холм — если верить карте, за ним должен был располагаться пункт управления, что мы искали. «Грим», наш шанс на спасение! Зайдем внутрь и попробуем отключить Аутодафе, а там будет видно.       Последние метры давались тяжело. Я все норовила сорваться на бег, хоть натруженные мышцы и не позволяли. На последнем издыхании я обогнала Кесса, что шел своим обычным шагом, резво взбежала на гребень, устремляя глаза на горизонт…       И рухнула на колени.       Там, где должна была стоять массивная башня с реющим флагом Капитолия, лежали руины. Обломки стен, перекрученные балки, почерневшие фрагменты, которые когда‑то были помещениями, расплавленными экранами и шлюзами; судя по виду, сюда пришелся авиаудар из плазменных орудий — и пришелся довольно давно, ничто не горело и даже не дымилось. Мозг панически цеплялся за детали: вот остаток периметра, вот фундамент, вот что‑то похожее на технический колодец…       — Дошли, — голос мой был каким-то чужим.       Вот и конец нашего путешествия. Дурацкий, дурацкий конец.       Оно было бессмысленным изначально — когда мы выдвинулись из точки высадки, тут уже все было разбомблено. Возможно, поэтому эвакуационные шаттлы и не прилетели. Так ощущается злой фатум — ты делаешь все правильно, принимаешь верные решения, а потом выясняется, что мир уже давно свернул не туда, и твоя правильность не имела значения. Тартум умер, все на нем умерли, и мы тоже скоро умрем.       Я не сразу почувствовала прикосновение, Кессу пришлось сжать лапу на моем плече, чтобы я заметила его. Теплая у него ладонь, оказывается, так странно.       — Пошли, — велел он.       — Зачем? Нет смысла идти дальше.       — Тем более надо идти.       Я медленно подняла голову.       — Ты знал?       Взгляды наши встретились, я все поняла еще до того, как услышала ответ.       — Догадывался.       С губ моих сорвался горестный смешок:       — Что ж! Из-за твоих дружков мы теперь здесь умрем. Иронично, разве нет? Капитолий был единственным, что могло тебя спасти, но Корпорации забрали этот шанс.       — Это уже не от меня зависело, — он убрал руку, потом махнул ею куда-то в сторону, будто приглашая. — Пойдем, Нат. Не умирать же на коленях посреди пустыни.       Я ничего не ответила. Мне было все равно.       — Не хочешь перед этим хотя бы помыться?       — Это шутка такая, да?       Он пожал плечами, развернулся и двинул вниз по склону — туда, где он плавно перетекал в гладкую серую равнину. Я постояла с полминуты, чувствуя, как медленно оседает скорбь, потом понуро поплелась следом.       Путь до места, что хотел показать мне Кесс, занял еще около часа. Настроение мое ухудшалось с каждой минуты, мысленно я обещала себе, что пристрелю его, если в итоге мы окочуримся на ногах. Порой казалось, что мы уже на том свете: вокруг не было даже камней, солнце зашло за облака и ими процеживало тусклый свет, освещающий голую пустошь от горизонта до горизонта.       Кесс остановился так резко, что я врезалась носом в его спину… то есть в поясницу, конечно, до спины этой своим ростом я не дотягивала. Он застыл на месте, шумно втягивая воздух через ноздри, сделал несколько шагов вбок — и снова застыл. Через минуту повторил маневр, но уже в другую сторону.       — Ты не говорил, что танцуешь, — ехидно прокомментировала я.       Он продолжал выписывать медленные круги, точно хищник, оценивающий возможность тут прилечь: то нюхал воздух, то касался земли ладонью, иногда переходил с одного места к другому на корточках.       — Что ты делаешь?       — Вспоминаю.       Он скинул с плеча автомат и отбросил в сторону, потом опустил обе лапы на землю и принялся копать. Сухая земля летела во все стороны, отточенные когти легко вспарывали порчу, вырывая горсти с мощностью гидравлической машины. Была мысль предложить ему свою помощь, но я отмела ее практически сразу: при таком напоре меня либо засыплет, либо в клочки разорвет, если ненароком попаду под руку.       Минут через десять земля издала глухой металлический стук, будто кто-то ударил по толстому котлу. Кесс сдвинулся, отряхивая ладони, и я увидела край старого люка, покрытого тонкими трещинами.       — Нашел, — с облегчением выдохнул он.       Потом еще немного откопал люк и счистил вокруг землю, нащупал углубление — ручку, похожую на сплющенную скобу, — и потянул. Крышка поддалась с пронзительным скрипом, тьма хлынула изнутри, благо, никакой затхлостью она не пахла.       — Дамы вперед, — сказал Кесс, чуть склонив голову — тоном дворецкого, приглашающего войти в роскошный особняк. — Если, конечно, ты все еще хочешь помыться.                                          

***

      Внутри бункер оказался куда больше, чем я ожидала — целый комплекс помещений, не меньше двухсот квадратов, и выглядел куда более цивильно, чем снаружи.       Люк захлопнулся сразу, по металлической лестнице мы спускались почти в полной темноте, если считать тусклого мерцания светодиодных лент на жилете у Кесса. Когда ноги достигли пола, я сдвинулась чуть в сторону, все еще держась за лестницу, ящер спрыгнул мгновением позже.       — Постой здесь, — велел он. — Я врублю генератор.       — Не хочу стоять здесь, — заупрямилась я. — Возьми меня с собой.       Несколько секунд он молчал, затем накрыл лапой мое плечо и притянул к своему бедру. Мы пошли по коридору бок о бок, Кесс нащупывал ход свободной рукой; его запах-не-запах во второй раз за день коснулся моего носа, и я украдкой принюхалась, распознавая в нем новую нотку — порох, точно он.       Мы зашли в какое-то узкое помещение, где этлорец нащупал и опустил рубильник. В недрах бункера тяжело загудело, над нашими головами вспыхнул яркий свет, затем из коридора донеслись щелчки зажигаемых один за другим светильников.       — Добро пожаловать в убежище, — Кесс мягко вытолкнул меня наружу.       — Откуда оно здесь?       — Осталось после контрабандистов, они тут прятались от солдат Капитолия. Оборудование старое, но вполне рабочее.       — А как ты узнал о нем?       Он загадочно усмехнулся.       — Скажем так, один из моих товарищей знал этих ребят очень близко.       Мы прошли в комнату, поразившую меня своим уютом. Такого не бывало ни на орбитальных станциях, ни в казармах, интерьер бункера скорее напоминал колониальные жилища, какими они были лет пятьдесят назад. Выцветший диван буквой «Г» с пухлыми вельветовыми подушками, одинокое кресло с вмятиной на сиденье, книжный стеллаж из матового дерева (с книгами!), стеклянный кофейный столик и старомодный ковер, вышитый затейливым орнаментом. Свет только нижний — торшер и пара настольных ламп под абажуром. Обстановка прямо-таки домашняя.       — Очень мило, — не удержалась я.       Кесс улыбнулся краешком пасти.       — Знал, что ты оценишь.       Он уверенно прошел вперед, открыл запыленную панель на стене. Несколько нажатий— и в стенах что‑то зашипело, забулькало, словно жидкость побежала по трубам. Точно, он ведь обещал, что у меня будет возможность помыться.       — Там душевые, — он кивнул на пластиковую дверь чуть поодаль. — Вода будет через пару минут. Полотенца есть, мыло… Может, даже без плесени.       Следующие минут сорок показались мне верхом блаженства. Я крутилась да вертелась под теплыми струями, мурча от удовольствия; даже в офицерском общежитии возможность вот так выкупаться — большая редкость, а уж на вымершей планете… Такое ощущение, что сам бог отправил меня сюда, чтобы порадовать перед кончиной. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я покинула кабину, но лицо мое после этого было распаренным, ровным и мягким, как попа младенца. Я по-быстрому обтерлась, накинула висящий тут же халат и вышла, на ходу просушивая руками волосы.       

( 🎵: https://www.youtube.com/watch?v=TWAVB8aX2ns )

             Кесса в общей комнате не оказалось, зато играла какая-то пластинка. Прежде я не слышала этой музыки: плотная, теплая, чуть приглушенная, не как в наушниках и не как в цифре; бас мягко вибрировал в груди, невидимый синтезатор вытягивал длинные ноты, будто не желал их отпускать. Потом вступил голос и увлек меня окончательно, музыка начала ощущаться телом.       Я сама не заметила, как начала двигаться — сначала едва-едва, потом чуть быстрее. Ступни скользили по ковру, руки описывали плавные дуги в воздухе — на чистом наитии, танцевать-то я никогда особо не училась. Зато теперь кружилась, позабыв о себе, о бункере, о Тартуме, обо всех погибших. Была только я, остатки влаги на коже да музыка.       В какой-то момент в поле зрения угодило знакомое белое пятно. На очередном развороте я замерла как вкопанная, во все глаза уставившись на Кесса — тот стоял в проеме, небрежно опершись на косяк, и молча наблюдал за мной.       — Тебе очень идет, — похвалил он.       И вошел, держа в лапе бутылку с поблекшей колониальной этикеткой — «El Cedro Amontillado», хороший херес, Керри иногда привозила такой. Кесс открутил пробку, резьба щелкнула, и по комнате расползся древесно-сладкий манящий аромат.       — Тут нет бокалов, но хорошее вино пьют без них, — он уселся прямо на ковер, облокотившись рукой на сидение. — Будешь?       — Ни за что не откажусь.       Я устроилась в изгибе дивана, поджав под себя ноги. Кесс протянул бутылку для первого глотка. Я с мгновение поколебалась, приложилась к горлышку, затем раскатала пойло на языке; херес был полусладким и очень терпким, отдавал сухофруктами. Слегка перебродил, пожалуй, больше похоже на компот с алкоголем.       — Могло быть хуже, — заключила я, передавая ему бутылку.       Кесс хмыкнул, принял, отпил.       — Могло быть лучше, — резюмировал он. — Но хуже определенно тоже.       Зал заливал тусклый свет, виниловая вертушка источала безмятежный мотив. Мы с ящером были расслаблены, как обласканные кем-то коты — даже трудно поверить, что до нашей смерти остается менее двенадцати часов.       — Ты часто ходил на зачистки? — рискнула спросить я.       Не знаю, какой ответ я хотела получить. Разумеется, я и так знала, что он убил много-много наших. Наверное, хотелось услышать от него, как он отреагирует — будет хвалиться, будет раскаиваться, или просто проигнорирует вопрос?       — Когда как, — тон Кесса казался безразличным, но где-то на дне угадывалась тоска. — Иногда чаще, чем хотел, иногда реже, чем было нужно.       — Ответ философа.       — Хорошего ответа нет. Зато есть херес.       Мы выпили по очереди, потом помолчали, потом опять разговорились. В основном — о простых вещах, но под новым углом: погода, служба, бытность на разных планетах. Я рассказала о вонючей столовке в форпосте Каратон, где случайно принимала роды; Кесс рассказал, как однажды уснул с включенным режимом тревоги, а утром его разбудил военный флот Корпорации в полном составе.       Потом я рассказала о Керри и Кипеше. О том, каково это — понимать, что ты умеешь лечить раненых, но никого не можешь спасти. О том, что я три года ни с кем не была — и не из принципа, просто как-то так вышло. Кесс слушал, не перебивая, порой задавал вопросы. Говорить с ним было так же легко, как если бы я беседовала сама с собой.       — Ты говорил, что солдаты Капитолия убили твоих близких. Кого?       Его взгляд заметно помрачнел.       — Многих. Но в самом начале… мою семью.       — Мне жаль, — сказала я искренне. — Я понимаю, как это ужасно.       — Ты тоже потеряла семью, — он поднял глаза. — Это ведь сделали…       — Ваши, да.       — Мне очень жаль, что тебе прошлось пройти через это, Нат.       — Давай не будем. Мне остались считанные часы, не хочу тратить их на то, чтобы ненавидеть Корпорации.       — Понимаю.       Я подалась вперед, улыбаясь — херес уже ощутимо вдарил мне в голову, и настроение с просто веселого докрутилось до агрессивно-озорного. Было бесконечное множество тем, которые мне хотелось обсудить до того, как пламя Аутодафе сметет меня с лика этого мира — и я пыталась, хоть и понимала, что не успею.       — Знаешь, что самое жуткое? Я ничего не знаю, кроме этой войны. Ни-че-го! Я ненавижу войну, но если она вдруг закончится, я не буду знать, что с этим делать.       — Будешь, — уверенно возразил Кесс. — Экзистенциальные философы давно ответили на твой запрос. Мы будем вынуждены наполнять жизнь значением через универсальные формы. Путешествия, работа, хобби, любовь…       — Только если ты веришь в эту белиберду.       — В нее не нужно верить, это все известные вещи.       — Моей единственной любовью был Яков, — неожиданно сказала я, утыкая глаза в пол — и ощутила, как в уголках предательски щиплет. — Он был… настоящий. Но его здесь нет. Следовательно, любви не существует.       Кесс сделал глоток, глядя мимо меня на стену.       — Откуда ты знаешь, что он тебя любил?       — Ну, признаков хватает.       — Какие, например?       — Например, он мне всегда помогал…       — Ага.       — Записывал к бортовому врачу, когда я болела…       — Ага.       — Приносил разные вкусности, — меня начинал раздражать тон, с которым чертов этлорец отзывался на мою откровенность, — всегда приносил, хотя его жалованье было меньше моего. Еще он пел мне! Я любила слушать, как он поет.       — Ты описываешь ассистента. Или домашнего питомца.       — Я описываю заботу, — огрызнулась я. — Знаешь, что это такое?       — Знаю, — почти ласково сказал он. — И не сомневаюсь, Нат, что ты веришь в то, что говоришь. Просто интересно, как именно ты пришла к выводу, что офицер Тишина — твоя настоящая любовь. Что отличало его от остальных?       — Он всегда старался меня понять, вот что.       — Ага. Старался.       — Думаешь, пары сразу друг друга понимают? Это тяжелый труд!       — «Понимать» и «стараться понимать» — не одно и то же, — невозмутимо произнес Кесс. — Забота и служение — не одно и то же.       — Яков понимал больше некоторых, — неприязненно изрекла я.       — Где Яков сейчас?       — На внешнем поясе, обслуживает военный крейсер.       — А ты воюешь во фланге. Почему он там, если у вас любовь?       — Потому что я ушла, черт побери, я же сказала. Это была моя инициатива, моя! Я не могла остаться!       Кесс посмотрел на меня исподлобья.       — Если бы он любил тебя, пошел бы за тобой. Я бы так сделал.       Я замолчала, уставившись на горлышко бутылки. Слова легли тяжело на душу тяжелым камнем. Музыка треснула, словно кто‑то провел иглой по пластинке, потом взбодрилась и заиграла вновь, правда, уже в новом репертуаре, а я все думала о том, какой черт вообще дернул меня начать этот разговор…       — Почему он не пошел за тобой, Нат?       — Потому что он старался меня понимать, — выкрикнула я — и вдруг сама заметила противоречие в том, что говорю. — Он очень, очень старался, и…       Слова замедлились, растеряли напор.       — …и в один день устал стараться.       Повисла тишина. Кесс тактично молчал, позволяя переварить осознание, что так внезапно на меня обрушилось — и которого я, выходит, избегала все эти годы. Сердце болезненно сжалось, а затем… расслабилось, словно с него убрали ногу.       — Боже мой, Кесс, — я выдохнула, в неверии распахнула глаза — и тут же рассмеялась: — Меня же никто никогда не любил! Ну, в этом смысле. Да и я, кажется, никого не любила…       Он отпил, не отводя взгляда.       — И как ты себя чувствуешь?       — Лучше, — созналась я с удивлением. — Это плохо?       — Нет, — заверил он, немного помолчал и добавил: — Мне нравится твое умозаключение. Обожаю его.       Мои щеки залило жаром.       Кесс снова отпил и встал, передавая мне бутылку, потом обошел диван. Я недоуменно воззрилась на него.       — Пойду, — коротко пояснил. — Тоже не хочу умирать грязным.       — А! Давай, конечно…       Через мгновение дверь, ведущая в купальный отсек, беззвучно затворилась, и я осталась одна.