Волчонок

День после изгнания. Не знаю, какой по счёту. Тишина в Глейде больше не тихая. Она густая, тяжёлая, как смола. Бена больше нет. Того Бена, который первым улыбнулся мне. То, что ушло в лабиринт с его криком… это было не он. Это знают все. От этого ещё страшнее. Бегуны отказались от званий. Все. Кто может их винить? После увиденного… Лабиринт больше не вызов. Он стал открытой пастью. Сегодня утром первая же новость: Алби и Минхо ушли. Туда. Проверить, что случилось. Или найти остатки? Не знаю. Не хочу думать. Но картина — Бен, его тело, корчащееся не от боли, а от чего-то иного, — не уходит. Она приходит, когда закрываю глаза. Крики эхом стоят в ушах. А потом был Галли. Шёл мимо медпункта, бросил, даже не глядя: «И зачем тебя, дуру, сюда поставили? Дела своего не знаешь». Слова, как удар тупым лезвием. Задели. Глупо, ведь есть вещи важнее. Но задели. Я ещё не научилась отшучиваться, как Клинт, или просто игнорировать, как Ньют. --- Вечер. Почти все здесь, у ворот. Стоим. Молчим. Томас тут же. Видно, как напряжён — спина как струна, кулаки в карманах сжаты. Но он чувствует мой взгляд. Поворачивается, и на его лице уже готовая, лёгкая ухмылка. Маска. Надеваемая для меня. «Чего такая грустная?» — щёлкает меня по носу. Привычный жест. Он стал островком нормальности в этом безумии. «Галли опять назвал меня дурой», — выдавливаю я, ненавидя себя за то, что говорю об этом сейчас. Вижу, как у него в глазах вспыхивает что-то тёмное, острое. Но он тут же гасит это. Вздыхает. «Забей на него,— говорит тихо, обнимая за плечи. Его рука тёплая и тяжёлая. — Я потом с ним поговорю, волчонок». «Поговоришь, конечно…» — не верю я, но тону в этом объятии. Прижимаюсь лбом к его плечу, закрываю глаза. Обида на Галли — это такой мелкий, ничтожный сор на фоне огромной, чёрной пустоты за этими воротами. Их нет. Минхо и Алби не вернулись. Эта мысль бьётся в висках, пульсирует в тишине, что стала громче любого крика. Мы просто стоим и ждём. А стены молчат. И это молчание — самое невыносимое.