Волчонок

День прорыва. И день расплаты. Они нашли его. Возможный выход. Томас и Минхо. Вернулись не с пустыми руками, а с самым большим за всю нашу историю намёком — координатами, схемой, чем-то. Глейд взорвался. Не радостью — стихией. Одни плакали. Другие смотрели с холодным недоверием. Большинство кричало. «Ловушка!», «Они ведут нас на смерть!». Страх, оказалось, громче надежды. Он кричит, а надежда лишь шепчет. Начался хаос. Галли, с лицом, искажённым яростью, потребовал «обуздать авантюристов». Толпа, испуганная и злая, поддержала его. Томаса, как главного «зачинщика», скрутили и бросили в изолятор. До утра. Я кричала, пыталась встать между ними, но мои слова тонули в этом рёве. Меня просто оттерли в сторону. Бессилие — это когда твой голос не весит ничего. А в это время Алби… Его ужалили. Он, лидер, узнал первым и пошёл проверять. Один. Вместо выхода его ждало оно. Теперь он лежит в медпункте. Дышит, но не здесь. Борется где-то на грани. Ему не до Томаса. Ему бы самому выжить. Я разрывалась. Весь день и половину ночи — у его постели. Запись показаний, попытки стабилизировать, бессмысленные споры с Клинтом и Джефом. Тереза… она подошла тихо. Принесла странные колбочки из своего кармана. Сказала, что они были с ней с самого начала. Лекарство? Яд? Мы спорили, медлили. Боялись. Ньют, когда его спросили, был категоричен: «Нет». Но потом посмотрел на Алби, на его серое лицо, и сдался. Выбора не было. Мы ввели жидкость. А потом ждали. Я ждала, глядя в одну точку, чувствуя, как в другой части Глейда, в каменной клетке, сидит мой брат. И я не могу быть ни с ним, ни здесь по-настоящему. --- Утро. Я шла к изолятору с Минхо. Он отплясывал рядом, издевался: «Представляю, как он там, бедняга, щенок на привязи». Я хотела сердиться, но в углу рта дрожала предательская улыбка. Он лежал на полу клетки. Только что проснулся. Волосы — гнездо, на щеке красный след от складок ткани. Увидел меня, и в его глазах промелькнуло что-то… беззащитное. Я присела, просунула пальцы сквозь прутья, потрепала его по макушке. Слишком нежно для нашей обычной манеры. «Скучала, Волчонок?» — спросил он, щурясь, и голос был хриплым от ночного холода. «Ещё чего, — я сделала презрительную гримасу. — У меня и так дел по горло». «Не скучала по родному брату? Как же так!» — он с театральным стоном схватился за грудь и повалился навзничь, изображая смертельную рану. Дурак. Вечный дурак. Я не сдержала смех. Резкий, нервный, вырвавшийся наружу, как воздух из проколотого мяча. Протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Шутки, гримасы — это наш язык. Наш способ сказать: «Ты жив. Я здесь. Мы пережили ещё одну ночь». И пока он выбирался на свободу, хватаясь за мою руку, я ловила его взгляд. За игривостью там была та же усталость, что и у меня. И то же немое понимание: эта битва — за выход, за доверие, за Алби — только началась. И мы в самой её гуще.