Синдром Одри

ОДРИ Пробуждение даётся мне тяжело. Сознание возвращается неохотно, пробиваясь сквозь густую, ватную муть. Первое, что я чувствую — это дикую, выворачивающую наизнанку тошноту. Желудок сжимается в сухом спазме, хотя там уже давно пусто. Голова раскалывается, каждый удар сердца отдаётся болью в висках, будто внутри черепа кто-то упорно долбит молотком. Во рту мерзкая горечь пополам с металлическим привкусом. Губы обветрены и кажутся чужими, язык распух и едва ворочается. Тело ломит, будто по мне проехался грузовик. Мышцы слабые, ватные, не слушаются. И эта противная дрожь мелкая, противная, от которой зубы стучат, хотя, кажется, мне тепло. Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжёлые, будто свинцовые. Сквозь ресницы пробивается тусклый свет, и даже он режет по глазам больнее ножа. Я зажмуриваюсь и тихо стону непроизвольно, жалобно. — Одри. Голос тихий, но мгновенно пробивает всю эту вату в голове. Малек. Я чувствую движение рядом, его руку на своём лице осторожно, невесомо убирает волосы со лба. Я снова открываю глаза и вижу его. Он надо мной, смотрит так, будто я самое хрупкое сокровище в мире. И судя по его лицу, он вообще не спал. Или спал, но очень чутко реагирует на каждое моё движение. — Ты как? — спрашивает он тихо, и в этом коротком вопросе столько всего: боль, вина, облегчение, нежность. Я пытаюсь сглотнуть, горло саднит. Слова даются с трудом. — Отвратительно, — хриплю я, и мой собственный голос кажется чужим сиплым, сломанным. — Как будто меня переехали, а потом попытались собрать обратно. Он слабо, едва заметно улыбается но в глазах остаётся та же тень. Та самая, что появилась там, в подсобке, когда он смотрел на того урода. — Ты в порядке, — говорит он, и это звучит как утверждение, хотя мы оба знаем, что это не совсем так. — Ты дома. Ты в безопасности. Я киваю осторожно, потому что голова тут же отзывается болью. И вдруг воспоминания обрушиваются на меня. Тот коридор. Та комната. Его руки. Его шепот. И холод между ног... — Он... — мой голос срывается. Я не могу произнести это вслух. Не могу спросить. — Нет, — отвечает Малек на незаданный вопрос. Твёрдо, без тени сомнения. — Я успел. Он ничего не сделал. Только... трогал. Я успел, Одри. Я выдыхаю. Воздух выходит со всхлипом, и только сейчас я понимаю, что задержала дыхание. Не сделал. Успел. Он успел. Слёзы наворачиваются сами облегчение, страх, благодарность. Малек осторожно вытирает их большим пальцем, и я прижимаюсь щекой к его ладони. — Я так испугалась, — шепчу я. — Я звала тебя. Всё время звала. — Я слышал, — его голос чуть дрожит. — Не знаю как, но я слышал. Я чувствовал, что с тобой что-то не так. И приехал. Я смотрю в его глаза и вижу в них ту самую бурю, что бушевала в нём этой ночью. Ярость. Страх. Любовь. Всё вместе. И понимаю, что сейчас главное быть здесь. С ним. В безопасности. — Прости меня, — шепчу я. — За то, что была такой дурой... — Тс-с, — он прикладывает палец к моим губам. — Ты не виновата. Тебе подмешали что-то. Ты не могла сопротивляться. Слышишь? Ты не виновата. Я киваю, хотя внутри всё равно свербит чувство вины. Но сейчас нет сил спорить. Сейчас есть только его руки, его голос, его запах. Мой Малек. Моя защита. МАЛЕК Она пьёт воду маленькими глотками, и я слежу за каждым её движением. Руки всё ещё дрожат едва заметно, но я вижу. Я всегда вижу то, что касается её. Бледная, измученная, с тёмными кругами под глазами. Моя девочка. Моя сломанная, но живая девочка. — Я наберу ванну, — говорю я, забирая пустой стакан. — Тёплая вода поможет расслабиться. Она кивает, даже не споря. Это пугает больше всего её покорность, отсутствие сопротивления. Одри никогда не была такой. Эта тишина следствие пережитого ужаса, и я ненавижу того ублюдка за это ещё сильнее. Я иду в ванную, открываю кран, регулирую воду тёплую, почти горячую, но не обжигающую. Пока ванна наполняется, достаю телефон. — Сегодня приёмов не будет, — говорю я в трубку администратору коротко, жёстко. — Отмените всё. Перенесите. Скажите что угодно. — Но доктор Синнер, у вас записано пять пациентов, один из них сложный, вы же знаете... — Я сказал — отмените, — обрываю я и сбрасываю звонок. Плевать на пациентов. Плевать на всё. Есть только она. Я возвращаюсь к Одри, помогаю ей подняться. Она идёт, опираясь на меня, как тростинка того и гляди переломится. В ванной я аккуратно снимаю с неё футболку свою, в которую переодел ночью и помогаю залезть в воду. — Полежи, — говорю мягко. — Я рядом. Она закрывает глаза, откидывая голову на бортик. Пар поднимается над водой, оседая на её бледных щеках лёгким румянцем. Я сажусь на край ванны, беру её руку в свою и просто сижу. Смотрю, как она дышит. Как грудь поднимается и опускается. Жива. Жива. Я успел. Но внутри меня бурлит совсем другое. Лора. Я захожу в спальню, достаю телефон и нахожу контакт Рут. Она берёт после второго гудка —голос сонный, встревоженный. — Алло? — Рут, это Малек. Одри сейчас в ванной, ей лучше, но я вынужден отъехать по делам. Ты можешь приехать и побыть с ней? Пауза. Я слышу, как она шумно выдыхает. — Да, конечно. Я уже собиралась. Просто думала, что вы... что она не захочет меня видеть. — Захочет, — говорю я коротко. — Ей нужна поддержка. И я буду спокойнее, зная, что она не одна. — Я выезжаю, — быстро отвечает Рут. — Будет через полчаса максимум. — Спасибо. Я сбрасываю звонок и на секунду замираю, глядя в стену. Мне очень не хочется сейчас уезжать от неё. Оставлять её одну, даже с Рут, даже на час всё равно что выдирать кусок себя. Но я должен. Должен понять, что произошло на самом деле. Должен знать, какую роль во всём этом сыграла Лора. А тот ублюдок... я откладываю мысли о нём в самый дальний угол. Потому что если я позволю себе думать о нём сейчас сорвусь. Поеду не к Лоре, а искать его. И когда найду убью. Просто убью, не задумываясь. Голыми руками. Но сначала Лора. Она что-то знала. Я видел это по её лицу, по её дурацкой самодовольной улыбке. И если она хоть как-то причастна... Я сжимаю кулаки и делаю глубокий вдох. Контроль. Сейчас нужен контроль. Для Одри. Но если Лора скажет что-то, что подтвердит её участие... Я слышу, как открывается дверь ванной. Одри. Я вижу её закутанную в полотенце, мокрые волосы прилипли к лицу, глаза всё ещё мутные, но уже чуть более осмысленные. — Ты куда-то собираешься? — спрашивает она, глядя на мою куртку. Врать ей не могу. Никогда не мог. — Мне нужно отъехать ненадолго, — подхожу к ней, беру её лицо в ладони. — Всего на час. Рут сейчас приедет, побудет с тобой. Она хмурится, в глазах мелькает страх. — Малек, не надо, — она хватает меня за руку. — Пожалуйста. Просто останься. — Я не надолго. Она смотрит на меня долго, очень долго. Потом кивает, хотя в глазах всё ещё плещется тревога. — Обещай, что вернёшься, — шепчет она. — Обещаю, — я целую её в лоб. — Я всегда возвращаюсь к тебе. В этот момент звонок в дверь. Рут. Я иду открывать, впускаю её. Она влетает в прихожую, взъерошенная, с пакетом каких-то продуктов и обеспокоенным лицом. — Где она? — выпаливает, даже не поздоровавшись. — В спальне, — киваю я. — Спасибо, что приехала. Я киваю и, пока она идёт к Одри, выхожу за дверь. Лифт. Машина. Дорога. В голове только одна мысль: Лора, ты мне всё расскажешь. ОДРИ Мы сидели с Рут на кухне, я закуталась в халат и всё ещё чувствовала противную слабость в теле. Рут суетилась вокруг меня, как наседка то чай предлагала, то плед поправить, то просто смотрела с такой тревогой, будто я могла рассыпаться в любой момент. Я рассказала ей. Всё. Про подсобку, про его руки, про то, как Малек ворвался и спас меня. Рут слушала, и с каждым моим словом её лицо менялось от ужаса к облегчению, от облегчения к благодарности. — Боже, Одри, — прошептала она, когда я закончила. — Если бы не он... я даже думать боюсь. Я кивнула. Я тоже боялась думать. Рут, в свою очередь, рассказала мне о своём вечере. О том парне, с которым ушла танцевать. Оказалось, они проболтали почти до закрытия, потом он провожал её до общаги, взял номер. «Приятно провела время», — вздохнула она, и в её голосе слышалась лёгкая вина за то, что её вечер был таким нормальным, пока моя жизнь висела на волоске. — Ты не виновата, — сказала я ей, как Малек говорил мне. — Ты не могла знать. Мы проговорили ещё минут двадцать, но я постоянно косилась на часы. Прошёл час. Малек обещал вернуться через час. Прошло ещё двадцать минут. Десять. Пять. — Он скоро придёт, — Рут погладила меня по руке, заметив моё беспокойство. — Не дёргайся. Но я дёргалась. Я не могла успокоиться, пока он не будет рядом. Пока не увижу его своими глазами, не прикоснусь, не удостоверюсь, что с ним всё в порядке. И тут щелчок замка. Звук, который я ждала больше всего. Я вскочила, едва не опрокинув стул, и побежала в прихожую. Рут что-то крикнула вслед, но я не слушала. Дверь открылась, и вошёл Малек. Я на секунду замерла, оглядывая его. Цел. Не ранен. Дышит. С ним всё хорошо. Но... Взгляд. Я не могла понять его взгляд. Обычно я читала в его глазах всё нежность, страсть, гнев, беспокойство. А сейчас там было что-то другое. Тяжёлое, тёмное, нечитаемое. Будто он вернулся из такого далёкого путешествия, что ещё не до конца осознал, где находится. — Малек? — тихо позвала я, делая шаг к нему. Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он меня не узнаёт. А потом моргнул, и пелена спала. Он шагнул ко мне, притянул в объятия, крепко-крепко, почти до боли. — Я же обещал вернуться, — прошептал он куда-то в мои волосы. Я прижалась к нему, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает. Но внутри остался холодок. Тот его взгляд. Что случилось? Я подняла голову, заглянула ему в глаза они снова были его, тёплыми, моими. Но тень в глубине осталась. — Всё хорошо? — спросила я. — Теперь да, — ответил он и поцеловал меня в лоб. — Теперь да. Я не поверила. Но решила не спрашивать. Пока. Рут засобиралась быстро может, действительно вспомнила про какие-то дела, а может, просто почувствовала ту неловкость, что повисла в воздухе с момента появления Малека. Она чмокнула меня в щёку, бросила короткое «береги себя» и, мельком глянув на Малека, скользнула к выходу. Я заметила, как она ускорила шаг, проходя мимо него. Всё ещё боится. Или не доверяет. Или просто не знает, как себя вести рядом с человеком, которого считала монстром, а оказалось —спасителем. Дверь закрылась, и мы остались вдвоём. Тишина. Та самая, которая бывает только в этом пентхаусе густая, плотная, наполненная его присутствием. Но сейчас в ней было что-то ещё. Напряжение. Недоговорённость. — Малек, — я подошла ближе, заглядывая ему в лицо. — У тебя всё хорошо? Он смотрел на меня долго. Очень долго. Так, что я начала чувствовать себя неуютно под этим взглядом. В нём не было холода, нет. Но была какая-то глубина, куда я не могла проникнуть. Что-то тяжёлое, что он держал внутри. — Да, — наконец ответил он. Коротко. Сухо. — Где ты был? — спросила я прямо, не сводя с него глаз. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент зазвонил телефон. Резко, настойчиво, разрывая тишину. Малек достал телефон из кармана, взглянул на экран и я увидела, как его лицо на мгновение исказилось. Недовольство. Раздражение. Он сунул телефон обратно, даже не ответив. — Почему не отвечаешь? — нахмурилась я. — Это пациент, — бросил он коротко. — Тем более, — я не понимала. Обычно он относился к своим пациентам с профессионализмом, даже к тем, кто его раздражал. — Может, что-то срочное? — Я отменил сегодня все приёмы, — он провёл рукой по лицу, и я заметила тени под глазами. Усталость. Глубокая, выматывающая. — Вот и недовольный названивает мне. Ничего срочного, просто капризы. Он говорил это слишком спокойно. Слишком ровно. Я знала этот тон когда он закрывается, не хочет говорить, уходит в себя. Я сделала шаг вперёд, положила руки ему на грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся сердце. Оно колотилось быстрее, чем обычно. — Малек, — тихо позвала я. — Посмотри на меня. Он посмотрел. И в его глазах мелькнуло что-то, от чего у меня сжалось сердце. Боль? Вина? Я не могла понять. — Что случилось? — спросила я прямо. Он молчал. Секунду. Две. Пять. А потом его руки легли на мои плечи, притягивая меня ближе. — Потом, — прошептал он, утыкаясь носом в мои волосы. — Всё потом. Сейчас просто дай мне побыть с тобой. Я хотела возразить, хотела требовать ответов. Но услышала в его голосе то, что заставило меня замолчать. Усталость. И что-то очень похожее на мольбу. Я обняла его в ответ. Просто стояла, прижавшись к нему, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается. Как напряжение медленно отпускает его тело. — Я никуда не уйду, — пообещала я, хотя он не просил. Он только крепче прижал меня к себе. И мы стояли так в тишине прихожей, и я чувствовала, что между нами что-то меняется. Что-то важное. Что-то, о чём мы обязательно поговорим. Но не сейчас. Сейчас просто быть рядом. — Голодная? — спросил Малек, и я кивнула. Есть действительно хотелось, хотя желудок всё ещё напоминал о себе неприятной пустотой после вчерашнего. — Я приготовлю что-нибудь, — сказал он и ушёл переодеваться. Я осталась в спальне, прислушиваясь к своим ощущениям. Вроде бы всё хорошо. Он рядом, он дома, мы вместе. Но это чувство... эта странность в его поведении не отпускала. Он вернулся другим. Я не могла объяснить, но чувствовала кожей. Будто между нами появилась какая-то невидимая стена. Он не говорит. А я не знаю, как спросить. С кухни доносились звуки гремела посуда, работала вытяжка. Обычные, домашние звуки. Малек готовит. Казалось бы, что может быть нормальнее? И тут на прикроватной тумбочке зажужжал телефон. Его телефон, который он оставил, когда пошёл переодеваться. Сообщение. Ещё одно. Экран загорелся, и я машинально скользнула взглядом по всплывающим уведомлениям. Алиса: Я не могу до вас дозвониться. Алиса: Я не хочу ждать следующего приёма, я очень соскучилась. Алиса: Ладно, извините. Когда мы снова встретимся? Я замерла. Сердце пропустило удар. Алиса? Соскучилась? Встретимся? Там было ещё одно сообщение, но я не успела прочитать телефон зазвонил. На экране высветилось то же имя: Алиса. Рука потянулась к телефону раньше, чем мозг успел подумать. Я ответила. — Ох, наконец-то вы ответили! — звонкий, быстрый женский голос ворвался в ухо. — Почему вы меня игнорируете? Я уже полдня пытаюсь дозвониться! Вы обещали, что поможете мне, а сами... Она говорила быстро, захлёбываясь словами, и в этом голосе было столько эмоций, что у меня внутри всё перевернулось. — Это... это не Малек, — выдавила я, чувствуя, как горло перехватывает. Пауза. Тишина. А потом совсем другой голос. Холодный, злой, шипящий: — А кто это? Я не успела ответить. В дверях спальни стоял Малек. Он смотрел на меня, на телефон в моей руке, и в его глазах мелькнуло то самое выражение тёмное, нечитаемое, от которого у меня похолодела спина. Я медленно убрала телефон от уха, не отводя от него взгляда. — Кто это? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Кто такая Алиса? МАЛЕК Я подошёл к Одри, взял у неё телефон и, не глядя на экран, сбросил вызов. Спокойно. Без лишних эмоций. Положил трубку на тумбочку и встретил её взгляд. — Это моя пациентка, — ответил я максимально ровно, хотя внутри уже чувствовал, как начинает закипать раздражение. Не на неё. На ситуацию. На эту чёртову Алису с её неуместными звонками. — Ты серьёзно? — глаза Одри расширились, в них вспыхнул знакомый огонёк ревности. — Она пишет тебе, что скучает по тебе. Я своими глазами видела. — Да, я знаю, — я сохранял спокойствие, хотя видел, как её зрачки сужаются. — Она постоянно признаётся мне в любви. Это проблема пациента, не моя. — И ты так спокойно об этом говоришь? — её голос дрогнул. — Малек, она пишет тебе. Признаётся в чувствах? А ты просто... просто позволяешь этому происходить? — Да, Одри, спокойно, — я сделал шаг ближе, пытаясь сократить расстояние между нами, но она отступила. — Потому что это совсем не стоит ни моего, ни твоего внимания. Это часть её диагноза. Идеализация, перенос, эротомания в лёгкой форме. Я психиатр, я работаю с такими вещами каждый день. — И как так получилось, что она в тебя влюблена? — Одри скрестила руки на груди, и этот жест сказал мне больше, чем любые слова. Она закрывалась. Защищалась. Я вздохнул. Мы действительно будем это обсуждать? Сейчас, когда она едва пришла в себя после вчерашнего, когда между нами столько невысказанного? — Одри, — я шагнул к ней снова, на этот раз не давая отступить, положил руки ей на плечи. — Посмотри на меня. Она подняла глаза злые, ревнивые, полные той самой неуверенности, которую я ненавидел в ней видеть. Ненавидел, потому что знал: это я сделал её такой. — Мы действительно будем обсуждать пациентку, которая мне никто? — спросил я тихо. — Прямо сейчас, когда я только что чуть не сошёл с ума от страха за тебя? Когда единственное, чего я хочу это просто быть с тобой? Она молчала, но в её глазах буря не утихала. — Я отправлю её к другому специалисту, — сказал я твёрдо. — Уже решил это сегодня. Мне не нужны эти проблемы. Мне нужна только ты. Поняла? Её губы дрогнули то ли от злости, то ли от желания расплакаться. — Тогда почему ты сразу не сказал мне про неё? — прошептала она. — Почему скрывал? — Потому что это не стоило твоего беспокойства, — я провёл большим пальцем по её щеке. — Потому что есть вещи, которые я должен решать сам, не нагружая тебя. Потому что я идиот, который не подумал, как это будет выглядеть со стороны. Прости. Она шмыгнула носом, и я понял, что она на грани. — Одри, — я притянул её к себе, обнял крепко, чувствуя, как она дрожит. — Ты всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно. Она уткнулась лицом мне в грудь и молчала. Но руки её обвили мою талию. И это было главное. — Значит так, — сказал я, отстраняясь и заглядывая ей в глаза. — Правило номер один: никаких ответов на мои звонки без моего разрешения. Особенно когда там пишут "скучаю". — А если там пишут "я люблю тебя"? — прищурилась Одри. — Тем более. — я чмокнул её в нос. — Правило номер два: если тебе кто-то признаётся в любви, ты сразу мне говоришь. И я с ними разбираюсь. — Даже если это пациентка? — Даже если это президент страны. — я усмехнулся. — Правило номер три: ты единственная женщина, чьи признания я готов слушать бесконечно. Остальные отправляются к коллегам. Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки. — А пункт четвёртый? — спросила она. — Пункт четвёртый: ужин. Потому что если я сейчас не накормлю свою ревнивую девочку, она начнёт подозревать меня в романе с кастрюлей. — А у тебя с кастрюлей есть роман? — притворно нахмурилась она. — Только платонический, — заверил я, увлекая её за собой на кухню. — Хотя она очень соблазнительно поблёскивает на плите...