Исполни мое желание

      Ричард не считал себя сведущим в делах интима, но, вспоминая свой опыт в Талиге, мог сказать, что Цилину не доставало страсти.       В первый раз его осторожность и неторопливость показались Ричарду милыми и даже возбуждающими. Во второй раз он решил, что Цилин всё ещё слишком волнуется, поэтому пока не готов отдаться наслаждению полностью. Ричард запасся терпением и помогал ему — благо опыт у него был. Всё-таки, его обслуживала лучшая проститутка Талига…       Но чем чаще они делили постель, тем отчетливее Ричард понимал — Цилин был далёк от страстей.       Ричард не мог сказать, что он не старался… Напротив, Цилин всегда был сосредоточен на нём больше, чем на себе. И в целом их секс нельзя было назвать плохим, но и до планки хорошего он не дотягивал. Их соитие было как приличная имитация близости, не больше.       Но Ричард не жаловался.       Так и сейчас он обнимал Цилина за спину, сосредотачиваясь на ритме и ладонях, скользящих по его спине. Дыхание Цилина было сбитым и горячим — в отличие от Ричарда он определённо получал удовольствие.       «Так и должно быть, — гнал от себя навязчивые мысли Ричард, закрывая глаза, — Спокойно и правильно. Мне просто нужно привыкнуть…»       Обычно уговоры помогали ему настроиться, но в этот раз они работали с трудом…       В это же время, в полумраке роскошной спальни, Рокэ откинул голову на спинку стула, глядя в потолок. Соблазнительное женское тело на его коленях двигалось с профессиональной эффективностью. Красавица стонала, казалось, собираясь дотрахать герцога Алва до брака. И либо ей действительно было с ним хорошо, либо деньги, что он заплатил, так взбудоражили её сознание, но Рокэ оставался к ней безучастным. Для него она была не более чем способом выпустить пар, опустошением, после которого не придётся думать о стенах, давящих тишиной.       Наконец, когда её бесплодные попытки доставить ему удовольствие ему надоели, он приподнял её за бедра и вместе с ней переместился на кровать. Пытаясь заглушить шорох простыни и собственное учащённое, но бесстрастное дыхание, он делал резкие, подводящие к кульминации толчки…       Ричард чувствовал стыд за то, что не мог, как хороший партнёр, полностью отдаться процессу. Он приоткрыл глаза, желая найти опору в любящем выражении лица Цилина, но вместо него увидел синие, как сапфир, глаза. В них застыл шок, ярость и… узнавание.       Горло Ричарда будто свело спазмом. Он не мог поверить в то, что видел. Прямо перед ним черты лица Цилина сменились на острые скулы и тонкие губы. И запах — терпкое кэнналийское вино…       Рокэ Алва… Первый мужчина, которого он желал и ненавидел. Тот, кто оставил его из-за ошибки, которую сам же мог и предотвратить.       Ричард опустил взгляд — на его гладкую, сильную грудь. Затем ниже, там, где их тела соединялись и где его собственное возбуждение ничего не скрывало. Умом он понимал, что всё происходящее неправильно и что ему просто кажется, но все разумные доводы, вся благодарность к Цилину — рассыпались в прах в тот миг, когда Рокэ сделал свой первый толчок в нём.       Руки Ричарда, что мягко обнимали спину, впились в неё ногтями. Губы стиснулись в тонкую линию, лишь бы не простонать проклятое имя. Ритм, размеренный и почтительный, превратился в яростный натиск, будто он хотел не соединиться, а поглотить того, кто теперь смотрел на него пронзительным взглядом Ворона.       Это была не близость. Это было признание сокрытых желаний, которым не было суждено сбыться. Каждое движение было желанным и встречалось Ричардом без сопротивления. Он ненавидел эти синие глаза, ненавидел циничную усмешку, ненавидел самого себя за то, что в этом огне он, наконец, чувствовал ту страсть, которой ему не хватало в его новом, тихом счастье.       И Рокэ… Рокэ, который лишь мгновение назад механически двигался в продажной женщине, замер, будто поражённый молнией. Стоны стихли, растворившись в далёком гуле. Под ним было уже не безымянное тело, а знакомый, ненавистный, желанный мужчина. Он видел серые глаза, расширенные от ужаса и неистового желания, слышал сдавленный стон, который был вырван из горла Ричарда Окделла. Его талия, слишком тонкая для здорового мужчины, ноги, что обхватывали его бедра, мокрые от пота волосы, прилипшие к лицу — всё это сводило Рокэ с ума, заставляя его забыть о нереальности происходящего.       Контроль, его верный щит и оружие, разлетелся в клочья от вида возбужденного юноши. Вместо расчетливого финала их ждал дикий, стихийный выброс, продиктованный не телом, а чем-то куда более глубинным.       Стоило получить желаемое, как видение рассыпалось, будто и не было.       Но вместо блаженного восторга Ричард лежал, прижавшись лицом к груди Цилина, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Он чувствовал груз стыда и грязь, которая будто облепила всё его тело. Он только что, в объятиях человека, который дарил ему покой и доброту, увидел, захотел, получил того, кто причинял ему страдания. И это было самым ярким, самым реальным ощущением за всю их с Цилином встречу. Кем он сейчас был, если не предателем?!       В голове Рокэ, обычно ясной и холодной, бушевал хаос. Но сквозь него пробивался один отчетливый, чуждый поток ощущений, который принадлежал не ему. И это осознание придало ему сил, чтобы резко отстраниться, оставляя женщину одну на кровати.       Его грудь тяжело вздымалась, пока он пытался осмыслить то, что произошло. Никогда… Никогда у него не было подобных видений, ещё и таких натуральных, что он до сих пор чувствовал запах тела Ричарда! Он был слишком циничен, чтобы предаваться жалким иллюзиям…       Но его желания, как и желания Ричарда, никого не волновали.       Цилин, почувствовав, как на его грудь начинает стекать что-то мокрое, обеспокоенно позвал любимого. Ричард ответил ему приглушенным всхлипом. Ему было стыдно плакать при Цилине, особенно сейчас, когда он даже не знал, как всё объяснить.       Цилин сел, увлекая за собой Ричарда и крепко обнимая. Несмотря на то, что он не знал, что происходило с его любимым, он не собирался уходить или требовать объяснений. Определенно, ему было нелегко сидеть в молчании, прерываемым лишь рыданиями, и всё это после секса… Но он всегда был очень внимателен к тем, кого любил, и в этот раз был таким же. Цилин умел ждать.       Крепко обнимая его в ответ, Ричард задыхался от слёз. Он ненавидел себя так сильно, что не мог набраться сил, чтобы спрятаться. Вместо этого он лишь говорил: «Извини» и «Прости меня», глотая слова. Ричард не знал, понимает ли его Цилин, но в глубине души надеялся, что он его слышит.       Когда первая волна истерики улеглась, Цилин гладил лицо Ричарда руками, стирая с его щёк слёзы и старался поддержать его. Он нежно звал его, понизив голос почти до шепота, чтобы не напугать любимого. Его готовность быть рядом, несмотря ни на что, трогала Ричарда, но приносила не облегчение, а лишь ещё больший стыд.       — Я… Я хочу принять ванну, — стараясь снова не заплакать, попросил Ричард.       Цилин не стал спорить, лишь помог прикрыться и оделся сам, подзывая слуг. Отдав приказ, он попросил Ричарда немного подождать, пока ему подготовят ванну, а сам сел рядом, бережно держа его за руки и согревая холодные пальцы.       Ричард не находил в себе сил, чтобы отстраниться. Всё внутри него кричало, что он был не достоин Цилина. Ричард знал, что любит его. Не смотря на то, что между ними не было той страсти, которой извратила его столица, он понимал, что вся его нежность, трепет и желание быть рядом принадлежали Цилину. Он любил обнимать его, любил видеть его счастливым, любил его голос и всё, что он ему говорил… И до этого момента ему казалось, что та страсть, которой ему не хватало, меркла по сравнению с его любовью. Но теперь Ричард не был уверен даже в этом.       Когда всё было готово, Цилин отослал слуг и сам помог Ричарду пройти в ванную. Он погрузил его в воду, в которую добавили успокаивающие масла. Запах ладана и массаж головы помог Ричарду расслабиться, и он наконец почувствовал себя немного лучше.       — Прости меня, — извинился он, когда убедился, что теперь может говорить, не срываясь на слёзы, — Я виноват перед тобой…       Цилин слушал его, стараясь держать лицо. Он не хотел стать причиной ещё одного эмоционального всплеска, но даже для него откровение Ричарда стало шокирующим.       В конце концов ему признались, что в одной постели с ним его любимый представлял другого человека. Каким бы ни был понимающим Цилин, это задевало его гордость. Впрочем, не так сильно, как если бы Ричард решил промолчать об этом. Тот факт, что он всё-таки признался и чувствовал за это вину, делал ситуацию менее драматичной.       Цилину было тяжело, но и просто забыть о случившемся он не мог. Чтобы как-то справиться с этим, он сделал глубокий вдох и медленный выдох. Через несколько попыток его собственные чувства немного улеглись, а мысли стали яснее.       — Для начала нам нужно всё разобрать, — решил он, — Ты разделяешь любовь и страсть, значит, ценишь наши отношения. Ты признался в случившемся, значит, ты меня уважаешь. Понимаю, сейчас тебе страшно. На твоём месте я бы тоже винил себя и беспокоился о нашем будущем, но… Твоё понимание страсти искажено болью. Ты не должен винить себя за то, что твой разум ошибочно воспринимает боль за настоящее возбуждение. Я хочу, чтобы ты понял — виноват не ты, а тот, кто создал в тебе это искажение, — Цилин нежно обхватил лицо Ричарда руками, заглядывая ему прямо в глаза, — Сейчас нужно думать не о том, как, а о том, почему это произошло. Мы с тобой никогда не говорили о половом опыте друг друга. Возможно, пришло время?       От неожиданности Ричард шмыгнул носом, замерев и удивленно уставившись на Цилина. Он видел его растерянность и мог наверняка сказать, что ему было сейчас ничуть не лучше, чем самому Ричарду, но вместо того, чтобы разозлиться или уйти, он… Предлагал найти проблему. Из кучи бессвязных слов он понял всё, что хотел сказать ему Ричард, и определил проблему. Там, где Рокэ бы просто одернул его, Цилин позволял ему проживать свои чувства. Там, где бы другие сказали, что он слишком драматизирует, Цилин давал ему понимание. Там, где бы никто даже не подумал искать проблему, Цилин был готов погрузиться в прошлое Ричарда, чтобы помочь ему найти выход.       Глаза Ричарда снова намокли.       Этому мужчине не было равных, и он снова убеждался в том, что сделал правильный выбор.       — Я люблю тебя, — потираясь щекой о его руку, сказал Ричард. — Я так сильно тебя люблю.       Взгляд Цилина изменился. Он стал мягче, как если бы с его плеч упала гора.       — Я тоже люблю тебя. Сильнее, чем ты думаешь. А теперь, — он погладил щеки Ричарда пальцами, — я хочу, чтобы ты рассказал мне о, — Цилин нервно сглотнул, — своем половом опыте. Что ты чувствовал? Я имею в виду не тело, а твои эмоции. Сможешь ли ты сейчас их вспомнить?       Весь половой опыт Ричарда можно было свести к двум словам — Марианна и фантазии. Часто они становились одним словом, в которых доминировало второе.       Ричарду было тяжело вспомнить о своих ощущениях в свой самый первый раз. Он помнил только то, что был не опытен, слишком юн и что всё прошло вроде бы не плохо. Марианна, в отличие от него, была опытной шлюхой, а он — растерян и смущен. Поддаться казалось лучшей идеей…       Чем больше Цилин слушал, тем труднее ему было бороться с несколькими потрясениями сразу. Но он не мог и не хотел отпускать Ричарда — не сейчас, когда тот был уязвим. Поэтому он лишь сжимал челюсть от бессилия, удерживая на своём лице маску участия. Это выжимало из него все силы.       — Я думал о… о другой, — заикаясь, пытался объяснить Ричард. — А наутро мне было стыдно. Как будто меня обманули, но я сам на это согласился. И я злился на него… на Рокэ. Но не мог показать. Потому что он… он сделал вид, что оказал услугу.       Цилин старался говорить спокойно:       — Значит, твой первый опыт… — он сделал глубокий вдох, — был не совсем твоим выбором. Этот выбор сделали за тебя. И тот, кто выбрал, был человеком, от которого ты зависел.       Цилин нервно улыбнулся, слишком быстро, чтобы Ричард смог заметить. Он чувствовал, как напускное спокойствие покидает его с каждым словом.       — Ты не мог сказать «нет», даже если слова «да» не произносил. У этого есть термин — изнасилование.       Ричард вздрогнул.       Он слышал это слово в отношении женщин, но никогда в отношении мужчин и уж тем более себя. Сама мысль, что его подвергли чему-то такому, казалась ему невозможной в его мире.       — Нет, — покачал головой он, глядя на Цилина во все глаза и пытаясь объяснить, — я сам… понимаешь? Я ведь согласился…       Ричард продолжал оправдывать — то ли себя, то ли других, — пока Цилин просто молча смотрел на него. В какой-то момент его «маска» дала трещину, и его спокойное выражение лица сменилось жалостью к тому мальчику, которого использовали, и ненавистью, которую он, как спокойный человек, испытывал редко.       Ричард замолчал. Он прервался на полуслове, чувствуя, как даже в горячей воде его пробирает озноб. Еще никогда ему не доводилось видеть Цилина… таким.       Увидев свое лицо в отражении любимых глаз, Цилин объяснил:       — Я злюсь не на тебя, а на тех людей. Моя любовь, — его голос дрогнул в попытке смягчиться, — произнеся то слово, я не хотел, чтобы ты чувствовал себя опозоренным. Я хочу, чтобы ты понял: вина лежит не на тебе. Я понимаю, почему ты не хочешь принимать это. Но ради нас обоих, а особенно ради тебя, я чувствую, что нам нужно разобрать всё с самого начала.       Цилин был честен, но осторожен. Само слово «изнасилование» он обходил всеми возможными путями, чтобы не вызвать в Ричарде очередную волну сопротивления. То, чего он хотел, — это помочь разобраться, а не спорить или довести любимого до отчаяния.       Его уверенный голос не обвинял, а констатировал факты. Ричарду это не нравилось, он несколько раз перебивал его, но с каждой попыткой оправдаться становился всё тише. Цилин не отвергал его возражения. Напротив, он их подхватывал, показывая, из какой боли и запутанности они росли.       Была ли виновата жертва в том, что её поймали в ловушку? Ричард не мог произнести правильный ответ вслух, в то время как Цилин продолжал описывать ситуацию, в которую попал юноша, со стороны: письмо от того, чей приказ нельзя было ослушаться; атмосфера, где отказ был бы немыслимым нарушением всех неписаных правил; огромная разница в возрасте, опыте и власти. Он говорил о давлении, о долге, о благодарности, о замешательстве, которое легко было принять за согласие.       Цилин был терпелив, как вода, точащая камень. Он не давил, не требовал немедленного признания. Он просто продолжал раскладывать факты перед Ричардом, помогая принять правду такой, какая она была, и замолчал лишь когда разбирать было больше нечего.       Плечи Ричарда медленно опустились. Это была его капитуляция — не перед Цилином, а перед тяжестью невыносимой правды.       — Ты прав, — тихо выдохнул он в тишину. Слова прозвучали не как поражение, а как освобождение от чудовищной ноши.       Всё внутри него, что так отчаянно цеплялось за вину, за стыд, за старую боль, наконец, обмякло и отступило. Не потому что исчезло, а потому что было названо, признано и… отделено от него самого.       И он смог выразить это всего в двух словах.       Цилин не ответил. Он лишь обнял Ричарда, чувствуя, как его собственное сердце, сжатое всё это время в тисках ярости и жалости, наконец-то смогло биться ровно. Самое страшное было названо. Теперь предстояло жить с этим знанием.