Ilya Rozanov Gets Railed | Или как Шейн Илью отжарил

Где-то в Онтарио, спустя несколько лет после «Долгой игры»   Илья вцепился в простыни и так сильно сжал плечо Шейна, что тому стало больно. Шейн медленно оторвал рот от его члена и просунул язык в щелку. — Какого хрена, — выдохнул Илья. — Что ты делаешь, верни свой рот обратно... Шейн подчинился (ну вроде как) и прижал язык к нижней части его члена, медленно облизывая ствол и одновременно массируя его простату двумя пальцами. Он погрузил их глубоко, и Илья резко выругался по-русски. Шейн ухмыльнулся и втянул яичко в рот, услышав чёрт! на русском, за которым последовал слишком быстрый и бессмысленный поток слов, чтобы Шейн мог что-то разобрать сквозь них. Он просто закрыл глаза и отдался ощущениям, чувствуя, как Илья теряет самообладание. И, чёрт возьми, ему это нравилось. Ему нравилось знать, как выжать из Ильи каждый отчаянный, надломленный стон. Ему нравилось пьянящее чувство контроля, которое он испытывал, слыша, как Илья произносит его имя, словно молитву. Ему нравилось быть здесь, в коттедже, и не делать абсолютно ничего, кроме как доводить Илью до дрожи в коленках. Шейн снова отстранился, и на этот раз Илья застонал, выгибаясь и прижимаясь головой к подушке, пока пальцы Шейна двигались внутри него. Дрожащий, вспотевший, прекрасный беспорядок. Шейн смотрел на него, медленно двигая пальцами и пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь. — Шейн, — позвал Илья. Его голос звучал так, будто он пробежал марафон. — Я, блядь, умру, если ты не... Он замолчал, когда Шейн прижался языком к нижней части его члена и медленно обхватил губами головку, позволяя ей тереться о нёбо. Илья вцепился пальцами в его волосы и ахнул, его бёдра дёрнулись, прежде чем Шейн снова отстранился и медленно провёл языком по стволу. — Шейн, — в отчаянии выдохнул Илья. — Тебе это нравится, — сказал Шейн и насадился ртом до основания.  Илья беспомощно задёргал бёдрами, одновременно втрахиваясь в рот Шейна и насаживаясь на его пальцы, он прохрипел что-то по-русски, а затем выругался «блядь, блядь, блядь, Шейн» и кончил ему в рот, так сильно стиснув его пальцы в себе, что Шейн не мог ими пошевелить. Он глотал снова и снова, испытывая блаженное наслаждение, пока член Ильи не обмяк у него во рту и тот не потянул его за волосы. Илья слегка охнул, когда Шейн вытащил пальцы и притянул его к себе, а затем они начали целоваться — глубоко, лениво и удовлетворённо. — Люблю лето, — сказал Илья, когда пришёл в себя. Он лежал на боку, подложив руку под голову, а Шейн медленно и лениво целовал его в шею. — Любишь лето? — Шейн практически слышал улыбку Ильи, поэтому прикусил его за ключицу. — Ай! Что ещё мне любить, если ты собираешься меня покусать? — Как ты можешь так много говорить? — пробормотал Шейн, но поцеловал его в это место. — Я люблю тебя даже больше, чем люблю лето, мой... — Только попробуй сказать пылесос, я вышвырну тебя из постели. — ...сердитый котёнок. Шейн фыркнул, уткнувшись в шею Ильи, но втайне ему это нравилось, и Илья это знал, поэтому он перевернулся на спину и притянул Илью к себе. Дождь барабанил по панорамным окнам, над озером клубились тёмные тучи. Шейн смутно припоминал, что в какой-то момент слышал раскаты грома, но ему было всё равно. Только не тогда, когда Илья полусонно лежал на нём, тёплый и удовлетворённый. Он нашёл руку Шейна и переплёл их пальцы. Шейн уже почти задремал, когда Илья снова заговорил, и его голос низким и мягким рокотом прозвучал прямо у Шейна в ухе. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — сказал он, и Шейн резко открыл глаза. — Что? — спросил он через мгновение. Илья перевернулся на бок и ухмыльнулся.  — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — повторил он. — Сейчас? — глупо спросил Шейн. Он не паниковал, просто… был удивлён. — Не сейчас, я весь как выжатый лимон, — сказал Илья, потешив самодовольство Шейна. — Когда-нибудь. Позже. Шейн на мгновение задумался, наблюдая за лицом Ильи, которое находилось так близко: влажные от пота кудри, всё ещё слегка розовые щёки, глаза такие же блестящие, как всегда. — Когда мы пробовали в прошлый раз, тебе не понравилось, — напомнил Шейн. Илья пожал плечами.  — Это было много лет назад. Может, аппетит приходит во время еды, как с лакрицей. — Ты её как не любил, так и не любишь, — заметил Шейн. — Да, но продолжаю пробовать, потому что Луке она очень нравится. — А потом ты корчишь рожу и говоришь ему, какая она ужасная. — Когда я тебе говорил, что твой член ужасный? Я его фанат номер один. Шейн фыркнул. — Мне стоит достать такую гигантскую мягкую руку, — продолжил Илья, но Шейн не понял. — Что? — спросил он снова, когда стало ясно, что Илья не собирается ничего объяснять. — Ну, знаешь, чтобы в неё хлопать и махать, — сказал Илья, взмахнув рукой, как будто это могло помочь. Это не помогло. После оргазма Шейна сморило и соображал он медленно, а если учесть, что и вовсе выкинул всё лишнее из головы, как только они вчера приехали… Так что нет, он понятия не имел, почему Илья хотел для его члена мягкую руку, чтобы подбадривать его, или что-то в этом роде. Илья вздохнул, как будто Шейн был тем, кто ведёт себя нелепо.  — Люди используют их на играх, Холландер. Они говорят что-то вроде «Вперёд, Кентавры!» или «Илья Розанов — величайший». В голове Шейна что-то запоздало щёлкнуло. — Пальцы-перчатки, — сказал он. — Ты имеешь в виду пальцы-перчатки из поролона. — Да! Я куплю такой палец с надписью «Я люблю член Шейна Холландера». Шейн вздохнул и закинул ногу на бёдра Ильи. С порывами ветра капли дождя барабанили по стёклам, и он понял, что хотел бы остаться вот так навечно. Всё было просто идеально: они с мужем лежали в постели перед открытыми окнами и могли не беспокоиться о папарацци. Им совершенно нечего было делать, кроме как валяться в постели и препираться из-за пальцев-перчаток. — Ты не сможешь размахивать им во время игры, — сказал он. — Даже если ты сделаешь хет-трик? — Даже тогда. — Два хет-трика. Шейн зевнул и прижался к Илье, уткнувшись лицом ему в плечо. — Посмотрим, — сказал он, и Илья поцеловал его в макушку.

———

Когда примерно за полгода они прошли путь от тайной помолвки до публичной свадьбы и стали играть в одной команде, Шейн немного переживал, что Илья воспримет это как приглашение постоянно вести себя неподобающим образом. На самом деле он много за что переживал, но поскольку его муж был бесстыжим и любил внимание, это было в пятёрке самых серьёзных опасений. — Думаешь, я поставлю тебя в неловкое положение? — спросил Илья, когда он поднял эту тему. Видимо, Шейн был не самым тактичным собеседником. — Ты постоянно ставишь меня в неловкое положение перед Хейденом. — Да. Это же Хейден. Когда я ставил тебя в неловкое положение перед кем-то важным? Шейн не сразу ответил, потому что, ладно, Илья был прав. Он много раз выставлял Шейна в неловком свете перед его родителями, но всегда делал это отвратительно слащаво и приторно, а не хвастался тем, как быстро может довести Шейна до оргазма. Он даже ограничивался держанием за руки и целомудренными поцелуями. — Послушай. Просто не надо, пожалуйста. Ладно? — Дорогой, я бы никогда. И он этого не сделал. Когда репортёр в первый раз спросил Илью, можно ли судить о поведении Шейна в спальне по поведению Шейна на льду, Илья одарил его таким испепеляющим взглядом, что в зале воцарилась тишина. Затем Илья поинтересовался, всех ли спортсменов он расспрашивает об их личной жизни с супругами или только тех, кого любит высмеивать.  Эрин, специалист по связям с общественностью, объявила об окончании интервью примерно через полсекунды, выглядя при этом профессионально разъярённой. Больше этого репортёра никто из «Кентавров» не видел.

———

Илья был в душе уже больше часа, и Шейна это не беспокоило. Его также не беспокоило то, что Илья взял Аню с собой на пробежку, которая длилась сорок пять минут, и при этом лишь крикнул «пока», выходя за дверь, или то, что он проснулся посреди ночи и обнаружил Илью на диване за просмотром какого-то шпионского фильма из девяностых. Однако он переживал, собирая мебель из IKEA. В прошлый раз, когда Хейден, Джеки и дети приезжали в гости, он пообещал Джейд и Руби двухъярусные кровати, так что это было вполне разумное использование его времени и сил. — Ты же знаешь, что можешь заплатить кому-нибудь, чтобы они это сделали, — сказал Илья, стоя в дверях. Шейн так увлёкся сортировкой шурупов, что подпрыгнул от неожиданности. Илья слегка улыбнулся. — Извини, — сказал он, но без особого сожаления в голосе. — Не слышал, как ты вернулся. — Неужели? Шейн не сказал ни одной из первых пяти фраз, которые пришли ему в голову. Вместо этого он наконец произнёс: — Как пробежка? — Нормально, — сказал Илья, пожимая плечами. Он долго смотрел на кучу деталей, разложенных вокруг Шейна на полу, словно пытался придумать, что сказать. — Я видел змею на дороге. — Какую? — Чёрную. Она уползла раньше, чем я успел как следует её рассмотреть. Снова повисло молчание, и Шейну пришлось стиснуть зубы, чтобы не спросить «ты в порядке?» или «чем я могу помочь?» или любой другой из тысячи бессмысленных вопросов, которые так и просились наружу, когда Илья был в таком состоянии: немного не в себе, не совсем здесь, вот-вот готовый сказать что-то, но так и не говорящий, с потухшим взглядом. Шейн отдал бы всё, чтобы это исправить, но знал, что не может. — Я пойду почитаю у бассейна, ты сам справишься? — Вроде того, — сказал Шейн, взглянув на кучу деталей. — Не хочешь составить мне компанию? — Может быть, позже, — сказал Илья и ушёл. Шейн прислонился лбом к коробке и попытался глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, но запах картона не помог.

———

Летом, после первого года, проведённого Шейном в Оттаве, на третий день их пребывания в коттедже они эпически разосрались. Он даже не помнил, из-за чего, помнил только, что был в ярости, опустошён и напуган тем, что на этот раз ничего уже не исправить. После нескольких часов криков он смог придумать только одно: схватить ключи от машины и уехать. Он подумывал о том, чтобы вернуться в Оттаву и оставить Илью одного в коттедже, чтобы проучить, хотя уже не помнил, за что именно. Но вместо этого целый час катался по окрестностям. Когда он вернулся домой, Илья лежал на шезлонге, свернувшись калачиком, его волосы были влажными, и он смотрел на воду. — Прости, — сказал Шейн и присел с ним рядом в невысказанном вопросе и попытке помириться. — Я вернулся. — Я знал, что ты вернёшься, — сказал Илья и сдвинулся, освободив для него место. Шейн устроился рядом. Он прижался головой к плечу Ильи, переплёл их пальцы, но так и не знал, что сказать. Ему следовало извиниться перед Ильёй как следует. И они должны были нормально поговорить, в том числе о том, что они вернулись к старой привычке сдерживать свои чувства, пока те не вырвутся наружу. Это будет непросто, но что поделать? — Мне не стоило уезжать, — сказал он наконец. — Прости. — Думаю, может, это и к лучшему, — медленно произнёс Илья. — Ты вернулся не таким злым. — Да, но, — Шейн не смог закончить предложение. Илья был прав. Чёрт. — Я не знаю, как это сделать, Шейн, — тихо сказал Илья, и Шейн замер. Что, чёрт возьми, это значило? — Сделать что? — наконец спросил он. — Брак, — сказал Илья всё тем же медленным, мягким и расслабленным голосом, каким-то образом пробившимся сквозь панику Шейна. — Брак с тобой. — Хорошо, — сказал Шейн, едва дыша. — Значит, нам придётся разобраться в этом вместе. Шейн прислонился головой к плечу Ильи и усилием воли подавил панику. В будущем им нужно будет поговорить о том, чтобы сосредоточиться на вместе, но это будет позже. — Главное, что мы вместе, — сказал он, сжал пальцы Ильи в своих, посмотрел, как солнце опускается к озеру, и попытался привести в порядок вихрь мыслей и чувств. Но больше всего он был благодарен за то, что они начали с чистого листа: их пальцы переплелись, дыхание Ильи ласкало волосы Шейна, а Шейн рассеянно крутил обручальное кольцо на пальце Ильи. Они начали с вместе, с того, что Шейн всегда возвращался, а Илья всегда знал, что он вернётся.

———

Тот первый год в Оттаве и в браке был... тяжёлым. Переезд был похож на начало новой жизни: новая команда, новый город, новый муж, новый уровень внимания СМИ. Они с Ильёй прошли путь от почти полного отсутствия общения до того, чтобы быть вместе постоянно, от десятилетнего хранения своих отношений в тайне до внезапной, шокирующей публичности, от которой у Шейна всё переворачивалось внутри. В одночасье он стал геем хоккеистом, геем примером для подражания, геем профессиональным спортсменом, и хотел хорошо справляться со всеми этими задачами, потому что точно знал, насколько это важно, а ещё он хотел, чтобы всем было плевать. Бывали дни, когда он был готов отдать всё, лишь бы снова держать Илью в секрете, и он ненавидел себя за эти мысли. Но нужно было играть в хоккей, и, поскольку не только в «Монреале» считали, что он специально облажался в плей-офф, Шейну предстояло многое доказать. Он упорно работал — матч за матчем, — и если у него были напряжённые отношения с Ильёй, или он был недоволен командой, или скучал по своей прежней жизни и не мог никому об этом рассказать, потому что должен был быть бесконечно счастлив своей новой жизнью, он справлялся с этим. Он справлялся до самого сокрушительного провала в полуфинале, и внезапно ему стало не до хоккея, а нужно было разобраться в своих чувствах.

———

Шейн продержался сорок пять минут, пытаясь собрать детали воедино и разобраться с шестигранным ключом, стараясь не думать об Илье, после чего бросил это дело и спустился вниз. Он знал, что происходит, это повторялось каждый год: возвращение в коттедж после хоккейного сезона было подобно падению со скалы или удару о стену, и всё, что они подавляли в себе, всплывало на поверхность. Каждый год Илья на несколько дней погружался в депрессию, становился тихим, похожим на призрака и двигался в три раза медленнее обычного. Каждый год Шейн буквально взрывался от маниакальной, нервной энергии и в итоге придумывал какие-нибудь проекты, чтобы занять себя и перестать каждые пять секунд спрашивать у Ильи, как тот себя чувствует, помогают ли лекарства, не хочет ли он заняться чем-то другим, не пробовал ли он медитировать, вести дневник, повторять мантры, не стоит ли ему позвонить доктору Мочалиной или Светлане, не поможет ли ему какое-то время говорить на русском? Он знал, что иногда это помогает. Может, фототерапия? Он читал об этом в статье. Илья лежал в теньке у бассейна на сдвоенном шезлонге, положив Kindle экраном вниз на колени. Шейн подумал, что он спит, но тот подвинулся, освобождая место. — Привет, — сказал Шейн. — Привет, — сказал Илья и слегка улыбнулся, но голос его звучал отстранённо, и взгляд был отстранённым, и Шейну пришлось прикусить губу, чтобы не предложить ему достать луну с неба, если от этого Илье станет хоть на один процент легче. Вместо этого Шейн обнял его за плечи и притянул к себе, и Илья не стал сопротивляться. — Мне остаться или ты хочешь побыть один? — спросил Шейн некоторое время спустя, когда ему показалось, что Илья вот-вот заснёт. Тот молчал так долго, что Шейн подумал, что он уже спит. Когда он наконец заговорил, его голос был медленным и мечтательным. — Останься, — сказал он и повернулся к Шейну, слегка придвинувшись к нему. — Это приятно. Он был прав.

———

Несколько дней спустя Шейн в пижамных штанах с кошачьим принтом закидывал клубнику в блендер, когда на кухню в одних боксерах вошёл Илья и обнял его, уткнувшись лицом Шейну в волосы. — Привет, — поздоровался Шейн, откладывая нож. — От тебя приятно пахнет, — сказал Илья и придвинулся так, что они оказались вплотную друг к другу, кожа к коже, и крестик на его цепочке упёрся в заднюю часть шеи Шейна. — Спасибо. Я принял душ сегодня утром, — почему-то объяснил Шейн. — Без меня? — Решил дать тебе поспать подольше. — Нам придётся наверстать упущенное позже, — сказал Илья, уткнувшись Шейну в ухо. — Что ты готовишь? — Смузи, — ответил он и взял клубнику, протянув её через плечо к губам Ильи. — Хочешь? Илья откусил клубнику, оставив Шейну плодоножку. — Она с фермерского рынка в городе, — сказал Шейн, пока Илья жевал. — Очень вкусно. — Хорошо спалось? — Да, — сказал Илья, крепче обнимая Шейна за грудь, а другой рукой проводя по его бёдрам чуть выше пояса пижамных штанов. — Здесь так тихо и темно. — Я рад, — сказал Шейн и повернул голову, чтобы поцеловать Илью в нижнюю часть подбородка — единственное, до чего он мог дотянуться в таком положении. — Ты выглядишь лучше. — В основном. Ты же знаешь, как это бывает. — Да, — сказал Шейн, как будто втайне не переживал, что на этот раз Илья не выйдет из этого состояния. — Знаю. — Знаешь, что ещё помогает? — спросил Илья, касаясь губами уха Шейна и играя с поясом его пижамных штанов. — Понятия не имею, — сказал Шейн. — На самом деле это может быть что угодно. Илья вздохнул, прижавшись к уху Шейна. От этого у него по спине побежали мурашки. — И почему только я тебя терплю? — поддразнил он, играя с завязками. — Потому что я готовлю вкусные смузи, — сказал Шейн, но его голос прозвучал хрипло, и он был возбуждён как минимум на три четверти, так что понимал, что никого этим не обманет. — Кто-то же должен время от времени кормить тебя. — Хм, — сказал Илья и сунул руку в его штаны. В то утро Шейн не стал надевать нижнее бельё, и Илья довольно хмыкнул, обхватив большой ладонью член Шейна и медленно погладив его. — Как предсказуемо, — пробормотал он, поглаживая большим пальцем головку и размазывая влагу. — Тебе это нравится, — пробормотал Шейн, откидываясь назад и прижимаясь лицом к шее Ильи, насколько это было возможно. В районе паха Ильи отчётливо виднелась выпуклость. — Сам-то такой же. Илья рассмеялся ему в ухо и на мгновение отстранился, чтобы открыть ящик рядом с ними. Затем другой. Затем шкаф. — На кухне нет смазки, — подсказал Шейн. — Мы её прикончили? — спросил Илья, снова проводя большим пальцем по головке. Шейн был почти уверен, что на его штанах осталось мокрое пятно, но ему было всё равно. — Мы не стали оставлять её тут, чтобы не заниматься сексом на кухне, — сказал он, слегка запыхавшись. Илья за его спиной тихо рассмеялся, и Шейн не смог удержаться от смеха. — И как сработало? — спросил Илья. — Не особо, — ответил Шейн. — Кто знает, может, завтра сработает. Илья развернул их так, что они прислонились к стойке, и, не убирая левую руку с груди Шейна, начал нежно поглаживать его член, отчего Шейн почувствовал себя беззащитным и невесомым. — У нас есть оливковое масло, — сказал Илья. — Нет. — Сливочное? — Никакого масла на моём члене. — Я предлагаю полезные решения, — Илья размазал ещё больше естественной смазки по головке члена Шейна, и тот, не задумываясь, качнул бёдрами, издав горловой звук. — Смазка есть в… — начал Шейн и сглотнул, его голос задрожал. — В к-кабинете. — Слишком далеко, — сказал Илья, убрал руку с его члена и сплюнул в ладонь. Шейн поморщился, а через полсекунды прикусил губу, когда Илья снова обхватил его член рукой. Илье не потребовалось много времени, чтобы довести его до оргазма медленными, уверенными движениями. Шейн безвольно прижался к его груди, обхватив его одной рукой, и, ахнув, кончил прямо в кулак Ильи, не снимая штанов. Ни один из них не сдвинулся с места. Шейну казалось, что его сознание покинуло его и парит где-то над его головой, настолько он был одурманен сексом и окутан Ильей. Возможно, это было самое уютное место в мире.  Наконец Илья вытащил руку из штанов Шейна и вытер её о его бедро, что было отвратительно, а затем обхватил всё ещё липкой рукой за талию и притянул ближе. Шейн не смог найти в себе силы указать на то, что раковина прямо там. — Дорогой, — сказал Илья по-русски, и Шейн моргнул. — М-м-м? Илья крепче обнял его, лениво поглаживая большим пальцем по рёбрам. У него была такая привычка, когда он размышлял. — Я люблю тебя, — продолжил Илья, осторожно подбирая русские слова для Шейна. — И я сделаю всё, чтобы сохранить наши отношения. Хотел бы я не терять связь с реальностью так часто. Хотел бы я знать, как стать лучше. Шейн накрыл руку Ильи своей, сцепив пальцы с пальцами мужа, пока подбирал слова, чтобы выразить то, что он пытался сказать. — Ты мне нравишься таким, — выдавил он. — Я не... хочу другую... версию тебя. Илья вздохнул и сжал его пальцы. — Да, — ответил Шейн по-английски. — Я не жду, что ты изменишься. Я уже люблю тебя. Ненавижу, что иногда ты впадаешь в уныние, но моя любовь к тебе не становится меньше из-за этого. Просто хотел бы я знать, как помочь. — Ты помогаешь, — ответил Илья по-русски. Шейн действительно работал над тем, чтобы принять тот факт, что он не может помочь. Он не пытался исправить Илью. Вторым любимым вопросом его психотерапевта Ника в том месяце стал: как вы думаете, это может быть фатализмом контроля? — по поводу всего, что беспокоило Шейна: настроения Ильи, проигрышей в хоккейных матчах, его страха за мать, у которой подозревали рак (что не подтвердилось). И он действительно очень старался, но в глубине души всё равно звучал голос, который говорил ему: если бы ты был лучшим мужем/сыном/товарищем по команде, этого бы не случилось. Лучшее, что он мог сделать, — это проигнорировать его. (Больше всего Нику нравилось говорить Шейну: помните, в терапии не бывает победителей, и Шейн хотел, чтобы он перестал это повторять. Конечно, в терапии не бывает победителей, он просто пытался стать лучше, чтобы терапия была максимально эффективной.) — Я собираюсь принять душ, — наконец сказал Илья и поцеловал Шейна в макушку. — Если ты не против составить мне компанию. — Я поднимусь через минуту, — сказал Шейн, взглянув на отпечаток руки на своих штанах. — Дай мне убрать тут всё, пока Аня до этого не добралась. — Йогуртоман, — с нежностью в голосе сказал Илья, разворачиваясь и выходя из кухни. Шейн повернулся обратно к стойке и постарался не чувствовать себя таким вконец испачканным. — Захвати смузи, я умираю с голоду! — крикнул Илья, поднимаясь по лестнице. Шейн закатил глаза, но всё же взял смузи и последовал за ним.

——