Не Любовь

Несколько дней прошли на удивление спокойно. Мы существовали в каком-то шатком перемирии. Взрослые, хоть и продолжали отпускать похабные шутки и смотреть на меня голодными взглядами, не переходили черту. Максимум — «случайные» прикосновения или намёки, от которых кровь бросалась в лицо. Но ничего серьёзного. Вечером мы снова пили. На этот раз всё было по-другому — легко, почти по-дружески. Алкоголь лился рекой, смех становился громче, а барьеры — ниже. Я пила не чтобы забыться, а потому что... мне было почти комфортно. Это было страшно осознавать. И вот, когда мы, размякшие и довольные, развалились в гостиной, Энтони, его лицо раскраснелось от вина, повернулся ко мне. — Узи, а можно спросить... — он запнулся, подбирая слова. — Почему ты живёшь одна? В корпусе, я имею в виду. В твоём возрасте обычно ещё с родителями... или, по крайней мере, не так... одиноко. Воздух из комнаты будто выкачали. Все мои алкогольные удовольствия испарились, сменившись привычным, холодным комом в горле. Я потянула свой бокал, оттягивая время. — Не твоё дело, Энтони, — попыталась я огрызнуться, но в голосе не было прежней силы. — Мы просто интересуемся, — тихо добавила Ви. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на меня не с насмешкой, а с каким-то странным, неподдельным вниманием. Виски в жилах и это чертово внимание сделали своё. Защитная стена дала трещину. — Отец, — выдохнула я, глядя на дно бокала. Голос мой дрогнул. — Мой отец... не может на меня смотреть. Они молчали, и это молчание было хуже любых вопросов. Оно заставляло говорить дальше. — Мама умерла, когда мне было пять. А я... я её вылитая копия. Говорят. Глаза, волосы, всё. — Я сглотнула комок, подступающий к горлу. — А Хан... мой отец... он её любил. Больше жизни. И после... он просто сломался. Видеть меня для него... это как каждый день смотреть на её труп. Слёзы, противные и предательские, выступили на глазах. Я резко вытерла их тыльной стороной ладони. — Он не бил меня, нет. Он просто... игнорировал. Как пустое место. Кормил, одевал, но смотреть в глаза не мог. Уходил из комнаты, когда я заходила. — Я горько усмехнулась. — Лучший отец года, блять. — Узи... — начал Эн, его голос был полон сочувствия, от которого мне стало только хуже. — А потом появилась Ева, — перебила я его, пытаясь говорить быстрее, пока не разрыдалась. — Подруга мамы. Лучшая подруга. Она жила по соседству. И она... она просто пришла и забрала меня. Начала ухаживать, воспитывать, ругать, когда я нахуйничала... нежила. Она видела во мне дочь. А не призрак. Мои пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. — Она иногда орала на отца. Говорила: «Хан, ты что, тварь бесчувственная? У тебя ребёнок!» А он... он просто молча уходил. Потому что она была права. А когда появилась возможность свалить в корпус... я свалила. Не оглядываясь. Я допила свой бокал до дна, поставила его со стуком и уставилась в стену, стараясь не смотреть на них. В комнате повисло тяжёлое, густое молчание, нарушаемое только треском поленьев в камине. Первой нарушила тишину Ви. Она не сказала «жалко» или «какой ужас». Она просто встала, подошла к бару, налила мне ещё виски и поставила стакан передо мной. — Ебаный урод, — тихо и без всякой злобы, просто как констатацию факта, произнесла она. — Нормальные отцы так не поступают. Энтони молчал, глядя на огонь. На его лице была такая глубокая, неподдельная печаль, что казалось, будто это его собственная история. И впервые за эти дни я почувствовала не похоть, не опасность, не желание обладать мной. Я почувствовала... понимание. И это было страшнее всего. Потому что от врагов можно защищаться. А от тех, кто видит твоё дно и не отворачивается... от них защиты нет. Тишина после моего рассказа была оглушительной. А потом из меня просто хлынуло. Не рыданиями, а каким-то тихим, горьким потоком слёз, которые я годами держала внутри. Они текли по лицу сами, без звука, смывая весь макияж, всю защиту, всю злость. Я вспоминала Еву, её тёплые руки, её голос, который читал мне сказки, и холодную, пустую комнату отца. И от этой разницы между любовью и безразличием просто разрывало грудь. Я не видела, как Ви подошла. Просто вдруг её руки обняли меня. Не похотливо, не для игры. Твёрдо и безопасно. Как... как я представляла себе объятия матери. Такие, какими, наверное, обнимала бы меня мама. Я не выдержала. Вся моя дерзость, весь сарказм испарились. Я просто обмякла и прижалась к ней, уткнувшись лицом в её худи, в этот чёртов запах апельсина и корицы, который теперь ассоциировался не только с опасностью. Мои плечи тряслись. — Всё, детка, всё, — тихо прошептала она над моим ухом, и её голос был не хриплым и язвительным, а каким-то... бархатным. — Выплачься. Ты заслужила. Она легко подняла меня, как перышко, и села на диван, усадив меня к себе на колени. Я не сопротивлялась. Мне было всё равно. Она была тёплой и живой, и она держала меня, а не отталкивала. Её руки обвились вокруг меня, одна прижимала мою голову к её груди, другая — гладила по спине. Она тихо покачивалась, как будто укачивая ребёнка. — Ничего, ничего, — она повторяла это простое слово, и от него становилось легче. Потом я почувствовала её губы на своём лбу. Лёгкие, сухие, почтительные поцелуи. — Ты сильная. Ты справилась. Всё позади. Я лишь сильнее вцепилась в неё, позволяя слезам течь. Это была не слабость. Это было освобождение. Потом к нам присоединился Эн. Он не сказал ни слова. Он просто опустился на колени перед диваном и обнял нас обеих, прижавшись щекой к моей руке. Его объятия были не такими уверенными, как у Ви, но такими же искренними. Я чувствовала, как его тело слегка вздрагивает, и понимала, что он плачет вместе со мной. Мы сидели так, все трое, в центре этой абсурдной, порочной ситуации — шантажист, его жена и их жертва. Но в тот момент не было ни шантажа, ни жертвы. Были просто три одинокие, искалеченные души, нашедшие друг в друге странное, кривое, но утешение. Я не знала, сколько прошло времени. Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя пустоту и странное, хрупкое спокойствие. Я всё ещё сидела на коленях у Ви, всё ещё была в объятиях Эна. И впервые за много-много лет я не чувствовала себя одинокой. Даже здесь. Даже с ними. А может, именно с ними. Потому что они, как и я, были сломлены. И в своём падении они не боялись пачкаться. Ви осторожно отодвинула меня, чтобы посмотреть на моё лицо. Её золотые глаза были влажными. — Ну как? — спросила она просто. — Хуёво, — хрипло выдохнула я, и это прозвучало почти как шутка. Уголки её губ дрогнули. — Понятно. Ну, с этого обычно начинается выздоровление. Эн встал, утирая лицо рукавом. — Я... я приготовлю чаю. С мёдом. Он ушёл на кухню, а Ви снова прижала меня к себе, но уже не так плотно. — Всё, хватит на сегодня. Ты выдохлась. И я поняла, что да. Я выдохлась. И не только от слёз. От всей этой войны, которую я вела с миром и с собой. И впервые я позволила кому-то другому взять на себя командование. Хотя бы на эту одну, тёмную ночь. Сознание медленно возвращалось, тяжёлое и ватное, как после долгого сна. Я всё ещё сидела на коленях у Ви, её руки всё так же обнимали меня, а голова Эна лежала у меня на колене. Тишина в комнате была тёплой и густой, пахла виски, солью от слёз и их телами. И в этой тишине мой мозг, вечно ядовитый и подозрительный, начал свою работу. У них не все дома. Фетиш на маленьких девочек. Патология. Ты для них — живая кукла для отработки их больных фантазий. Логично. Правильно. Так и должно было быть. Но... почему тогда сейчас, когда я размазала по ним всю свою душевную грязь, они не оттолкнули меня? Не воспользовались моей слабостью, чтобы залезть под одежду? Не превратили мои слёзы в похабную шутку? Они просто... сидели. Молча. Держали. Виолетта, эта стерва, которая грозилась трахнуть меня до крика в бане, сейчас целовала меня в лоб, как мать. Её пальцы перебирали мои волосы, и в этом не было похоти. Была... нежность. Та самая, которой мне так не хватало от отца. А Эн... он вообще разрыдался. Искренне. Без всякой театральности. Они играют. Глубоко и изощрённо. Раскрыли тебя, как консервную банку, а теперь залечивают раны, чтобы было приятнее ебать потом. Насладятся твоим доверием и выбросят. Найдут другую дурочку с фиолетовыми волосами и грустными глазами. От этой мысли стало физически тошнить. Хуже, чем от самого крепкого виски. Но... чёрт возьми, я хотела верить. Хотела верить, что эти двое ебанутых, с их больными играми и шантажом, в этом всём сумасшедшем бардаке увидели во мне не просто «дырочку». Не объект для своей похоти. А... человека. Того, кто может плакать. Того, кому больно. Того, кто так же одинок, как и они сами, хоть и по-своему. Может, это и есть их искренность? Не та, что в открытках и ромкомах, а своя, уродливая, извращённая, но настоящая? Любовь, замешанная на похоти, одержимости и взаимных ранах? Я глубоко вздохнула, и Ви почувствовала это движение. — Ну что, вернулась к нам? — её голос был тихим и хриплым, но без насмешки. Я не стала отвечать. Вместо этого я медленно, почти нерешительно, подняла руку и положила её поверх её руки, лежавшей на моей талии. Не отодвигая. Просто... положила. Это был мой ответ. Немой и неуклюжий. Она не стала ничего говорить. Её пальцы просто слегка сжали мои. Эн поднял голову. Его глаза были красными, но он улыбался. Той самой своей дурацкой, наивной улыбкой. — Чай готов, — прошептал он. — С мёдом. Как я и обещал. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле снова стоял ком, но на этот раз не от слёз. А от чего-то другого. От страха, да. От недоверия. Но и от крошечной, дрожащей надежды. Они были психами. И я, наверное, тоже. И всё, что происходило между нами, было неправильным, грязным и опасным. Но в тот момент, покачиваясь на коленях у Ви, с рукой Эна на своём плече, я чувствовала себя... на своём месте. В самом эпицентре безумия. И, возможно, это было единственное место, где такое, как я, могло чувствовать себя по-настоящему живым.