Не Любовь

Прошёл месяц. Месяц жизни в двух параллельных реальностях, каждая из которых требовала своей роли. В университете я была старой Узи — строптивой, язвительной, с фиолетовыми волосами и вечным вызовом в глазах. Я могла нахамить Энтони на собрании и бросить дерзкую реплику Виолетте на лекции, зная, что они лишь поднимут брови, а в их глазах промелькнёт одобрительный огонёк. Это была наша игра, наш секрет, спрятанный у всех на виду. Но стоило переступить порог их квартиры в пятницу вечером, как маска падала. И начиналась вторая, самая сложная жизнь. Жизнь, где я пыталась быть идеальной. Идеальной для них. С Виолеттой всё было проще. Она была как скала — непредсказуемая, опасная, но чётко очерченная. Она сама показывала границы: «Сегодня я хочу больно», «Сегодня не трогай меня, я устала», «Сейчас ты будешь принадлежать только мне». Её любовь была огнём — он мог обжечь, но он был настоящим, искренним в своей хищной, всепоглощающей природе. Я чувствовала, что нужна ей. Не просто как тело, а как часть её хаоса. А вот с Эном... С Эном была беда. Я принимала таблетки исправно, каждый день, как ритуал, доказывая самой себе, что я достаточно взрослая, достаточно ответственная для него. И когда он наконец вошёл в меня без презерватива, когда я почувствовала его тепло и пульсацию глубоко внутри, я ждала какого-то финального, абсолютного принятия. Но его не случилось. Вместо этого началась пытка сравнения. Я видела, как Ви делает ему минет — с какой дикой, животной страстью, с каким знанием каждого его нерва. И я пыталась повторять. Я старалась так же глубоко взять его в рот, так же проворачивать язык, так же... кусать. Но у меня выходило неуклюже, робко. Однажды он мягко отстранил меня. — Котёнок, не надо, — прошептал он, гладя мои волосы. — Что не надо? — у меня задрожал подбородок. — Я же стараюсь. — Не старайся быть как она. Мне нравится, как это делаешь ты. Ты нежная. Ты обходишься с ним, как с чем-то хрупким... и это сводит меня с ума по-своему. Но его слова не долетали до меня. Мне слышалось лишь: «Ты недостаточно хороша. Ты не дотягиваешь. Успокойся и не мешай». Я начинала цепляться за него, становилась навязчивой. Ловила его взгляд, искала подтверждения, постоянно спрашивала: «Тебе нравится? А так? А теперь?». Я видела, как он устаёт от этого, но не могла остановиться. Мне казалось, что стоит мне расслабиться — и он поймёт, что я скучная, ненастоящая, и вернётся к своей совершенной, дикой жене. Однажды ночью, после того как я в очередной раз замучила его вопросами, пока он пытался заснуть, он повернулся ко мне. В темноте его лицо было серьёзным. — Узи, — сказал он тихо. — Хочешь, я скажу тебе правду? Моё сердце упало. Вот оно. Приговор. — Да, — прошептала я, готовясь к удару. — С Ви... это привычка. Это огонь, который горит уже десять лет. Он согревает, но он же и сжигает. А с тобой... — он провёл пальцем по моей щеке. — С тобой я чувствую покой. Ты не пламя. Ты... тихая гавань. После всех её бурь. И мне нужны обе. И я не хочу, чтобы ты пыталась быть вторым солнцем. Будь собой. Потому что та ты, что боится и старается, — она не настоящая. А мне нужна настоящая. Я лежала, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по вискам и капали на подушку. Это не было отвержением. Это было... пониманием. Он видел мою трещину, мою неуверенность, и он не убегал от неё. Он просил меня просто быть. — Я... я не знаю, как, — призналась я, и голос мой сломался. — Ничего, — он притянул меня к себе. — Мы научим. Просто перестань бороться. Ты уже выиграла. Ты здесь. Я прижалась к его груди и закрыла глаза. Это был долгий путь — от ненависти до одержимости, от одержимости до этой хрупкой, испуганной привязанности. Я не знала, смогу ли я когда-нибудь поверить ему до конца. Но впервые за этот месяц я позволила себе просто лежать и не стараться. И в этом было какое-то начало. Тишина в кабинете директора была оглушительной после того, как дверь закрылась за тем мудаком. Энтони стоял у своего стола, костяшки пальцев были белыми от того, как сильно он сжимал край столешницы. Его обычно мягкое лицо было искажено сдерживаемой яростью. Он дышал немного глубже обычного. Я сидела в кресле напротив, поправляя свою куртку. Лифчик я застегнула ещё в коридоре, но ощущение чужих грубых пальцев на застёжке всё ещё жгло кожу. — Всё в порядке? — его голос прозвучал неестественно ровно, будто он с огромным трудом контролировал каждый звук. — Он... он ничего больше не сделал? — Нет, — я потёрла костяшки, которыми врезала тому ублюдку в нос. Они немного болели. — Только расстегнул. Получил по заслугам и попытался напасть. Всё. Эн медленно кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу, по моей взъерошенной причёске, как будто он проверял, нет ли где синяка. — Хорошо, что учителя рядом были, — он пробормотал больше для себя. Потом вздохнул и, наконец, посмотрел на меня прямо. — Узи. Начни с самого начала. Что произошло? И, пожалуйста, без... пропусков. Я пожала плечами, стараясь казаться невозмутимой, но внутри всё сжалось в комок. Видеть его таким — не добродушным Эном, а холодным, яростным директором, который едва сдерживается, — было и страшно, и пьяняще. — Ничего особенного. Последнюю неделю эти придурки, которые раньше сквозь меня смотрели, будто я пустое место, начали как будто... обращать внимание. Глупые шутки. Подмигивания. А сегодня этот, — я кивнула в сторону двери, — подошёл на перемене, пока я с книжкой сидела, наклонился, будто что-то хочет сказать, и... хвать. Расстегнул. При всех. Я сделала паузу, глядя в окно. — Думаю, они поспорили. Эн нахмурился. — Поспорили? — Ну да, — я горько усмехнулась. — Кто первый «влюбит» в себя местную сумасшедшую бунтарку. Деньги, наверное, стоят на кону. Или слава. Вот у кого-то и снесло крышу окончательно. Решил, что расстёгнутый лифчик — верный путь к моему сердцу. Лицо Эна потемнело. Он отошёл от стола и прошёлся по кабинету. В его движениях была скрытая угроза, подавленная ярость хищника, чью территорию нарушили. — Он... он прикасался к тебе, — прорычал он тихо, больше себе, чем мне. — Осмелился... — Я сама с ним разобралась, — напомнила я ему, и в моём голосе зазвучала сталь. — Нос ему сломала. И если бы не учитель, возможно, и не только нос. Он остановился и посмотрел на меня. Гнев в его глазах стал мягче, смешавшись с чем-то другим — с гордостью? С облегчением? — Да. Ты разобралась. — Он снова вздохнул и провёл рукой по волосам. — Но это не должно было вообще произойти. Я... — он запнулся, подбирая слова, безопасные для этих стен. — Как директор, я не могу допустить, чтобы студенты подвергались насилию. Но в его глазах я читала другое. Не директорскую озабоченность. А личную, дикую, собственническую ярость. «Тронули моё. Посмели тронуть то, что принадлежит мне. Нам». — Его отстранят от занятий, — сказал Эн твёрдо, возвращаясь к своему стулу. Его взгляд снова стал официальным, но где-то в глубине ещё тлел тот самый огонь. — Проведу беседу с его родителями. И со всей этой... компанией. — Не нужно, — быстро сказала я. — Только хуже будет. Они ещё больше начнут приставать. Просто... забудем. Он покачал головой. — Нет, Узи. Это не забудется. И не должно. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была та самая нежность, которой я так жаждала и так боялась. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — Абсолютно, — я встала, чувствуя, как дрожу внутри, но не подавая вида. — Могу я идти? Он с минуту смотрел на меня, словно пытался прочесть все мои спрятанные страхи, а потом кивнул. — Иди. И... будь осторожнее. Я вышла из кабинета, прислонилась к холодной стене в пустом коридоре и закрыла глаза. Его гнев, его ревность, его страх за меня... Это было лучше любого признания в любви. Это доказывало, что я для него не просто «тихая гавань». Я была его. И он готов был разорвать любого, кто посмеет это оспорить. И несмотря на всю мерзость произошедшего, внутри меня пело. Потому что его реакция была самым честным признанием за весь этот месяц. Я была нужна. По-настоящему. Лекция по высшей математике превратилась в ад. Не из-за формул, а из-за этих идиотов. Те самые пять парней, что сновали вокруг меня, как мухи, теперь перенесли свои ужимки в аудиторию. Сначала это были шёпоты и усмешки за моей спиной. Потом на мою парту приземлилась первая записка, свёрнутая в трубочку. Я развернула её, не глядя, и смяла в кулаке. Там было что-то похабное, я даже вчитываться не стала. Виолетта, стоя у доски, одним взглядом заморозила пару студентов, но это помогло ненадолго. Вскоре послышался следующий шёпот, потом чей-то смешок. Она резко обернулась. — У нас тут комедийный клуб, господа? — её голос прозвучал, как удар хлыста. — Или вы считаете, что теорема Коши сама себя докажет, пока вы будете обмениваться остротами? Наступила тишина. Но ненадолго. Уже через десять минут один из них, рыжий, что сидел ближе всех, запустил в меня бумажным шариком. Он попал мне в висок. Это была последняя капля. Виолетта отложила мел. Лицо её было абсолютно спокойным, но в золотых глазах бушевала настоящая буря. Она медленно, с мерной походкой хищницы, сошла с возвышения и направилась вглубь аудитории. — Встать, — сказала она тихо, но так, что дрогнули стёкла в окнах. Пятеро парней, виновато переглянувшись, поднялись со своих мест. — Вы явно не понимаете слов, — продолжила она, подходя к первому. — Может, поймёте язык действий. И она заехала ему по затылку такой смачной, звонкой затрещиной, что он аж присел от неожиданности. Звук был сочным, как удар по спелому арбузу. Аудитория замерла в шоковом молчании. Не говоря ни слова, она двинулась дальше. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Каждый получил свой персональный, оглушительный подзатыльник. Она не кричала, не материлась. Она просто методично, с ледяной яростью, вправляла им мозги буквально руками. Дойдя до последнего, она остановилась и обвела взглядом всю аудиторию. — Следующий, кто посмеет отвлекаться на моём занятии, — её голос был низким и смертельно опасным, — будет разбираться не со мной, а с директором. И поверьте мне, после сегодняшнего инцидента у него будет к вам особый интерес. Всё понятно? По классу пронёсся испуганный шёпот согласия. — Прекрасно, — она повернулась и пошла обратно к доске, как ни в чём не бывало. — Продолжаем. Интеграл от этой функции... Я сидела, не дыша, и смотрела на неё. Моё сердце колотилось где-то в горле. Это была не просто защита ученика — это было послание. Чёткое и недвусмысленное. «Эта — моя. Троньте — и вам не поздоровится». Они, конечно, не знали всей подоплёки, но инстинкт подсказывал им, что связываться не стоит. Я встретилась с её взглядом, когда она обернулась к доске. Всего на секунду. В её глазах не было ни гнева, ни раздражения. Было холодное, удовлетворённое спокойствие хищницы, защитившей свою добычу. Я медленно кивнула, всего один раз, опустив глаза. Спасибо. Она тут же перевела взгляд на доску и продолжила лекцию, как будто только что не устроила показательную порку пятерым студентам. Но в уголке её губ играла едва заметная, торжествующая улыбка. Она получила моё сообщение. И ей понравилось. Кабинет директора снова стал ареной для разборок. На этот раз воздух в нём был густым от дешёвого парфюма и родительского возмущения. Я вошла и увидела ту самую троицу: бледного пацана с загипсованным носом, его маму — разгневанную даму в мехах, и отца — краснолицего мужчину, сжимавшего портфель так, будто это была граната. Энтони сидел за своим столом, его поза была безупречно официальной, но я видела напряжение в его сжатых челюстных мышцах. — Садись, Узи, — сказал он ровным, нейтральным тоном. Я молча опустилась в кресло, чувствуя, как на меня уставились три пары глаз — две полных ненависти, одна — трусливой злобы. — Ну и что это вы тут про нашего сына рассказываете? — начала мама, её голос был пронзительным, как стекло. — Что он ваш лифчик расстёгивал? Да он девочкам и цветы носит! Не может такого быть! — Совершенно верно, — фыркнул отец. — А вот то, что ваша... ученица, — он с явным отвращением окинул меня взглядом, — изувечила нашему мальчику нос... это вообще за гранью! Она должна быть отчислена! Энтони медленно сложил руки на столе. — Факты, как говорится, — вещь упрямая. У нас есть записи с камер наблюдения в коридоре. Хотите посмотреть? Родители замялись. Энтони не стал ждать их ответа. Он повернул монитор, и на экране поплыла серая, но отчётливая картинка: я, сидящая на подоконнике с книгой, подходит тот самый тип, его быстрый, наглый жест, моя молниеносная реакция — удар, кровь, его последующая попытка наброситься на меня. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Даже родители не смогли ничего возразить против видеодоказательств. Энтони выключил монитор. — Как видите, ваши сын не только совершил сексуальное домогательство, но и попытался применить физическую силу после того, как получил отпор. В свете этого, отчисление Узи выглядит несколько... необоснованным. — Но... но он же пострадал! — выдохнула мать, указывая на гипс. — Пострадал по своей же глупости и наглости, — парировал Энтони, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я бы на вашем месте, — он посмотрел прямо на отца, — меньше переживал о сломанном носе сына и больше — о том, что у него в голове. Разберитесь, наконец, со своим пубертатным мальчиком. Судя по всему, у него по утрам такой стояк, что он не может справиться с банальными приличиями и лезет к девушкам не поздороваться, а расстёгивать лифчики. Родители онемели от такой прямоты. Их лица побагровели. Они что-то пробормотали, схватили своего «невинного мальчика» за руки и, бросив на нас гневные взгляды, выскочили из кабинета. Дверь закрылась. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Энтони откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул. Вся его официальная маска рассыпалась, обнажив усталость и остатки ярости. — Ебучий цирк, — тихо прошептал он. И тут во мне что-то щёлкнуло. Адреналин от разборки, его слова, его защита, эта смесь гнева и облегчения на его лице — всё это слилось в один плотный, тугой комок желания. Желания его. Сейчас. Немедленно. Я молча встала. Он поднял на меня усталый взгляд. — Узи? Я не ответила. Я обошла его массивный дубовый стол и опустилась на колени перед ним, прямо в тесном пространстве между его креслом и столешницей. — Что ты... — он начал, но замолчал, когда мои пальцы потянулись к его пряжке на ремне. Его глаза расширились. Он бросил взгляд на дверь, но его тело уже отреагировало на мою наглость. Я расстегнула его брюки, отодвинула нижнее бельё и взяла его уже наполовину возбуждённый член в руку. — Котёнок, здесь не место... — попытался он протестовать, но его голос сорвался на низкий стон, когда я провела языком по головке. Я знала, что это безумие. Безумие даже по нашим, уже далёким от нормы, меркам. Но мне было плевать. Мне нужно было это — его тепло, его вкус, его тихие, сдавленные стоны. Мне нужно было доказать и ему, и себе, что я здесь. Что я его. Что после всей этой грязи и стресса я — его лучшее лекарство. Я взяла его в рот глубже, чувствуя, как он весь напрягается, стараясь не издавать звуков. Его пальцы впились в подлокотники кресла. Он был полностью в моей власти, здесь, в его же кабинете, где несколько минут назад он разбирался с нашими общими врагами. Это было опасно, порочно и невероятно возбуждающе. И по его ровному, прерывистому дыханию и тому, как его пальцы запутались в моих волосах — не отталкивая, а притягивая ближе, — я понимала, что ему это нравится не меньше моего. Тишина в кабинете была теперь иной — густой, тяжёлой, наполненной лишь прерывистым дыханием Эна и тихими, влажными звуками, доносящимися из-под стола. Его пальцы всё туже вплетались в мои фиолетовые волосы, не направляя, а просто держась, как за якорь в море безумия, в которое мы оба были втянуты. — О, боже, Узи... — его голос сорвался на низкий, сдавленный стон, когда я, используя всё, чему научилась за этот месяц, обхватила его основание рукой, а губами и языком принялась исследовать каждую пульсирующую вену. — Такой ротик у тебя... такой чёртовски сладкий... Я чувствовала, как он становится всё твёрже и больше у меня во рту, и это наполняло меня диким чувством власти. Этот могущественный мужчина, директор, сейчас полностью принадлежал мне, его тело трепетало под моими ласками. — Ты так хорошо это делаешь, котёнок, — он задыхался, его бёдра непроизвольно дёргались, но он сдерживался, позволяя мне задавать темп. — Не торопись... я хочу чувствовать это дольше... Я замедлила движения, заставляя его стонать глубже. Его похвала лилась, как мёд, сладкая и липкая, и я купалась в ней. — Ты наша самая хорошая девочка, — прошептал он, и его пальцы дрожали в моих волосах. — Самая умная, самая сильная... и самая развратная. Мы так тебя любим... Я так тебя люблю. Слова «люблю», произнесённые здесь, в этом контексте, должны были звучать кощунственно. Но они жгли меня изнутри, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Я хотела верить. Хотела, чтобы это была правда. — Ты представляешь, как мы с Ви будем ласкать тебя сегодня? — его голос стал хриплым, соблазняющим. — Она уже, наверное, придумала для тебя что-то новое... что-то, от чего ты будешь кричать... а я буду держать тебя и целовать, пока она забирает у тебя последний рассудок... От его слов и от работы моего рта по всему моему телу разливалось пламя. Я издала тихий, сдавленный стон, чувствуя, как сама становлюсь мокрой. — Мы никому не отдадим тебя, наша маленькая ведьмочка, — его тон стал серьёзнее, почти суровым. — Никаким мальчишкам... никаким ублюдкам. Ты только наша. Навеки. Он кончил внезапно, с глубоким, срывающимся рыком, который он попытался подавить, прикусив губу. Горячая, солёная влажность хлынула мне в горло. Я сглотнула, не отпуская его, пока последние спазмы не прошли по его телу. Он медленно, почти нежно, вытащил себя из моего рта и потянул меня вверх, на свои колени. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели. Он прижал меня к себе, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце. — Ты... это было нечто, — он выдохнул, целуя мои волосы, мои веки, мои губы, чувствуя на них свой же вкус. — Моя отважная, прекрасная девочка. Я прижималась к нему, вся дрожа, моя собственная ярость и страх растворились в этом странном, извращённом акте утешения и утверждения власти. — Я люблю тебя, — прошептала я ему в грудь, наконец позволяя этим словам вырваться наружу, зная, что они правдивы в том уродливом, единственном смысле, который мы разделяли. Он крепче обнял меня. — И я тебя. Мы тебя. Всегда. Мы сидели так несколько минут, пока его дыхание не выровнялось, а моя дрожь не утихла. Потом он мягко подтолкнул меня встать. — Иди, — сказал он тихо, поправляя одежду. — До конца уроков осталось немного. И... будь готова к вечеру. — В его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который обещал, что ночь будет долгой и жаркой. Я кивнула и, насколько это было возможно, приведя себя в порядок, вышла из кабинета. За спиной у меня оставался не просто директор, разбиравший инцидент. Оставался мой любовник, мой сообщник, мой единственный и самый опасный наркотик. И я была готова на всё, чтобы получить следующую дозу.