Охота на вора

      В пыльном зале галереи на Уейбор-стрит было душно. Джейк заметил это ещё в первый раз, стоило только переступить порог обители, и с головой нырнуть в томящую атмосферу лёгкого ожидания и нервозности. Всё здесь кричало лондонским шиком: высокие потолки украшались золотыми рисунками, вверх тянулись колонны, а в на полированном полу отражались лампы. Свет лился из раскинувшихся над головами люстр, и Джейку мерещилось, что каждая из них покачивалась, будто вот-вот норовила сорваться и упасть. Впрочем, так с ним играло подсознание.       Появившись в галерее Блекфейр в первый раз, он позволил ужасу и нервозности одолеть себя. Джейк настоящий, вероятно, уже бы свалился без сознания, всё в нём бы дрожало, и взгляд бегал, затянутый лёгким туманом душевного возбуждения; нынешний Джейк же молчаливо отходил в сторону от всех бесед и расспросов, и в лондонском обществе, захаживающем в галерею, закрепился как «молчаливый парень из Австралии». Джейку это подходило. Он задавал себе вопрос, что скажет, если его спросят, кем он был, и ответа так и не находил. Были ли у Джейка связи в Лондоне? Если и были, было бы крайне неуместно встретиться с кем-то из них. Сама мысль о том, чтобы пройти через эту несумятицу, пугала его и несколько выводила из себя.       У Джейка на лице писалось удручение, когда он, замерший в одном положении посреди просторного зала галереи, всё продолжал вглядываться в картину перед собой. Вид у него делался совсем уставший, и что-то выдавало его подлинные чувства даже в походке. Когда прошлой ночью он вернулся на Эшквуд-стрит, 112С, Дороти пыталась поддержать с ним беседу. Она угостила его чаем и хотела позвать сына, как только узнала, что Джейк в самом деле был начинающим художником, не прославившим ни одной своей картины, но вовремя отказалась от этой затеи — к тому моменту её непутёвый сын уже давно спал, заснув в кресле напротив телевизора, и история не знала, пролил ли он своё тёмное пиво на её безупречно чистый ковёр. Да и хвастаться, впрочем, было нечем.       Утром, когда Джейк впопыхах собирался и скорым шагом вылетал из дома, Дороти больше не задавала вопросов. Всё в старушке несколько смягчилось по отношению к новому квартиранту, и подобный исход Джейка устраивал: чем меньше людей знало чем в самом деле он был, тем было лучше. Быть может, если ему удастся продолжить в таком же духе, у него получится прожить в Лондоне ещё несколько веков, вернуть себе состояние своей семьи и дать новое величие фамилии Шим. Как жаль, думал он, что не сообразил вовремя написать завещание. Прав был доктор Джекил, упоминая в собственном последнем желании Хайда — Джейку стоило бы поучиться, и тогда ему не пришлось бы тянуть своё жалкое существование в тридцать фунтов в день, не считая квартплаты.       Ему удалось всё разузнать позже: некий Джейк Шим обладал открытым на Багамах счётом, куда только недавно положили наследство в несколько сотен тысяч фунтов — как раз по окончанию революции. «Неплохо для начала», — рассудил тогда Джейк, и, обзаведясь чековой книжкой, постарался предположить, как много из имеющегося он мог себе позволить потратить, и как много ему стоило бы оставить на «плохие времена». Настоящий Джейк вёл вполне скромное существование, и если он не хотел, чтобы все знали о его состоянии, то резкая смена могла помешать Джейку нынешнему. Он не мог позволить себе поступать опрометчиво. Лондон должен был запомнить его странствующим художником, не ищущим славы, но хотящего признания своих картин. Жаль, подумал Джейк, посмертно. Жаль, он вряд ли сможет написать хоть ещё одну.       Первый день международной выставки «Новая европейская картина» самому Джеку напоминал ужас с примесью контролируемого хаоса. Здесь ему приходилось представлять самого себя и в последний раз убедиться, что знания больше не спасали его. Местная публика хотела чего-то нового, авангардного и искореняющего стандарты прошлого, и настоящий Джейк это хорошо знал. Его картина была жемчужиной — и не оттого, что Джейку хотелось назвать её подобным образом, — а потому, что так решила комиссия. В первый день он был в самом центре внимания: яркий, растерянный молодой человек, не говорящий британским акцентом.       Первое впечатление он произвёл колоссальное, но публика, отметив его молчаливость, повлияла на исход следующего дня. «Жемчужину» в центре Галереи Блейкфейр заменили на второй день. Теперь на былом месте Джейка красовался Семус Кейн, чьё ирландское происхождение оказалось полностью проигнорировано, и представляться всему Лондону ему пришлось как Джеймс. Джейк же отошёл на второй план. Его картина, посмертно получившая название «ОН И Я» была отставлена в дальний зал, где и свет не казался настолько пронзительным, и голоса не вбивались в сознание трелью.       Подобный расклад Джейка одновременно расстраивал и удовлетворял: он всё ещё был у всех на виду, но это давало ему шанс расслабиться. «Всё, вероятно, не так плохо», — отыскивая свою картину в галерее, говорил себе он.       Джейк стоял напротив полотна, зверски заточенного в золотую раму, и наблюдал, как развивался танец света и тени от покачиваемой над головой люстры. Он сложил на руки на груди, чуть приобнимая себя, не замечая, как от этого на теле плотно натягивался свитер, обхватывая руки и широкую грудь. Привыкнуть к чужому телу оказалось не так сложно — менялась ведь только оболочка. Под жёлтым светом лицо Джейка казалось уставшим: под глазами залегли тени, взгляд рассеивался, и губы непроизвольно то сжимались, то разжимались. Джейк перекатывался с пятки на носок: то вытягивался, то тут же глухо бился пятками об пол, разнося по затихшей галерее звон и гул, — и мысли вели его куда-то за пределы помещения, вот-вот готовые утянуть за пределы Лондона как такового.       Будто через вакуум он услышал, как часы на башне пробили полдень, звук просочился в галерею даже при плотно закрытых окнах, и Джейк очнулся, усилием вернув себя в реальность. Он тряхнул головой, под нос себе прошептав «не стоит так продолжать», и всё в его естестве с этим согласилось. Он поторопился выровняться. Руки скользнули вниз по бёдрам и тут же скрылись в глубине карманов его широких брюк — лондонский стиль более подходил его внутреннему «Я», чем то, что носил сам Джейк; впрочем, изменения были крайне мелочными.       Джейк чуть вздёрнул голову, в который раз за день окинув взглядом полотно. Буйство цвета, неосторожные и в то же время осторожные мазки сливались в картину, и только позже вырисовывался портрет. Это заставляло его мысленно возвращаться в ту ночь в «Гавани» и задаваться вопросом, не заплатил ли он слишком большую цену за собственную алчность. Жадность, впрочем, вскоре подсказала сама: не заплатил.       Джейк был настолько удручён своими чувствами, что не замечал ничего вокруг. Мысли в голове были слишком громкими, и избавиться от них получалось разве что только малость, когда он давал себе время шумно вздохнуть, мотнуть головой и зажмурится так сильно, что через темноту проступали яркие разноцветные пятна, танцующие какое-то время, пока не исчезали. Он всё думал, что разменной монетой бессмертия был отказ от чувств: рано или поздно они атрофировались — и именно в это ему удавалось верить. Одно только осознание, что всё это могло вернуться, его пугало, и тогда вдоль позвонков тащилось меланхолическое чувство, заставляющее его с сожалением смотреть на картину под собственным именем.

«ОН И Я»

      Джейк сам дал этому название и знал объяснения. Принимать его ему пока не хотелось, ведь это точно бы значило принять обратно свои чувства.       — Как тяжело, — на выдохе прошептал он сам себе, с пару секунд наслаждаясь танцем ярких пятен в темноте.       Джейк отшатнулся, выпрямился, найдя центр тяжести и широко расправил на выдохе плечи. Он подцепил зубами нижнюю губу, чуть прикусил, раздирая кожу, но не почувствовал металлический вкус крови — собственная ему была совсем безвкусная, если не противна.       В зале было людно, но звуки тонули: приглушённые голоса, осторожный смех, шелест шагов. Всё это существовало где-то отдельно, за тонкой стеклянной перегородкой. Он был так удручён собственными чувствами (и самого факта их наличия уже было достаточно, чтобы выбить почву у него из-под ног), что не заметил, как рядом с его ногами растянулась угрюмая чёрная тень чужого силуэта. Простучали шаги, невысокий каблук туфель цокал по паркету дальнего зала и звучал гулким эхо, отбиваясь от безлюдного пространства.       И когда стих звук шагов, рядом с Джейком прозвучал голос. Он доносился со стороны: будто тут же окружал его по периметру, но на деле же звучал у правого уха.       — Нашёл, — вбилось в подсознание и заволокло.       Что-то в его естестве сжалось, тут же заставив окаменеть. Джейк слышал, как брошенное расслаивается эхом у него в подсознании, множится и возвращается. Голос казался знакомым, далёким и близким одновременно, а под закрытыми веками рисовалось знакомое лицо.       Джейк с опаской медленно обернулся, когда всё в его душе подрагивало и извивалось. «Неужели опять?» — подумал он, и тут же нашёл ответ.       И вправду — опять.       Сонхун стоял рядом, словно всегда здесь и был. Он был торжественно облачён во всё тёмно-коричневое — цвет мокрого камня, старого дерева, лондонских улиц после дождя. Он вытягивался струной, и в то же время от него исходило нерушимое спокойствие, самоуверенность человека, который знает, где находится и зачем.       Он был точно таким же, каким Джейк запомнил его в самолёте, — и всё же другим. Здесь, под ярким светом люстр, Сонхун выглядел почти красивым. Свет ложился на лицо мягко, подчёркивал линию скул, скользил по тёмным прядям волос, чуть завивающихся от влажного лондонского воздуха.       Сонхун смотрел не на Джейка.       Он смотрел на картину.       — «Он и я», — задумчиво произнёс он, словно читая заголовок вслух для себя. Он не повернулся, когда говорил. — Про кого это?       Джейк запнулся, мысли затрубили у него в голове. Хотелось спросить: «Какого чёрта?», но слова застревали в горле. Вместо этого, рассматривая чужой профиль, подмечая, как темнели маленькие пятнышки родинок на щеке и носу, Джейк, будто завороженный, сказал:       — Я не знаю.       — Не знаешь? — удивлённо рассмеялся Сонхун и обернулся. Да, подумал Джейк, это был всё тот же Сонхун. — Разве не ты автор?       Джейк не находился, что ответить. Конечно, не он! Всё было слишком сложно, чтобы объяснить, и Сонхуну — тем более Сонхуну — знать об этом было не положено. Джейк ещё не мог доказать это, но где-то в глубине его прогнившей души всё же горело чувство недоверия. «Сонхуну не стоило открываться», — решил для себя он, и тогда в нужный момент в нём заговорила этика, подобравшая нужные слова для ответа:       — Это нелегко для понимания, ещё сложнее — это объяснить.       Джейк схватил на себе его взгляд, опустил голову и тут же нашёл силы посмотреть в ответ. Что-то в Сонхуне его настораживало, и это же заставило тут же спросить:       — Ты обошёл все галереи Лондона для того, чтобы найти меня?       Впрочем, ответ он и без того знал — обошёл.       Сонхун это только подтвердил:       — Это слишком очевидно, правда? — Сонхун легко рассмеялся. Самообладание и выдержка, какими он поразил Джейка ранее, тут же растворились, и он снова стал Сонхуном-из-самолёта.       «Вот пиявка», — подумал тогда Джейк, но улыбнулся, поддавшись порыву. Улыбка Сонхуна была располагающей.       — Ты сам знаешь. — Дипломатический ответ. Сонхун ему только легко мотнул головой.       Джейк поспешил отвернуться, руки в карманах тут же плотно сжались в кулаки. Навязчивость и самоуверенность Сонхуна вызывала в нём инстинкты, и Джейку приходилось признавать хотя бы для себя, что давно никто не ставил его в положение «Бей или беги». Сонхун смотрел на него ещё с минуту, заставляя Джейка игнорировать его взгляд и с усердием делать вид, что он не чувствовал его кожей, когда после Сонхун сделал шаг ближе, придвинулся так, чтобы их плечи касались друг друга, и шумно вздохнул. Джейк наблюдал, как Сонхун поднимал голову, всматриваясь в полотно перед ними, как менялся его взгляд и поджимались губы. «Он размышлял» — решил тогда Джейк и не осёкся.       Голос Сонхуна прервал тишину так же неожиданно, как и ранее. Он не повернул головы, когда заговорил, и слова сопровождались шелестом ткани — Сонхун убрал руки в карманы точно так же, как сделал это ранее Джейк.       — Кто это на картине? — Голос Сонхуна был спокоен, переливался интересом и поддевал приятным баритоном.       Джейк пожелал сделать вид, что не слышал вопроса — слишком уж это его удручало, — но избежать ответа не смог. Сонхун одарил его ожидающим взглядом, оглядел с ног до головы и смотрел, пока Джейк не заговорил:       — Тот, кого я когда-то хорошо знал, — жалость к собственному прошлому нашла ответ за Джейка.       — Что стало с ним сейчас? — поинтересовался Сонхун, и Джейк словил его взгляд, повернув голову.       — Думаю, это в прошлом. — Слова вырывались из груди с удручённым смешком. И правда: то, что было изображено на картине было в прошлом.       Джей Пак был его далёким прошлым, с которым пришлось распрощаться.       — Он тебе нравился, не так ли? — На лицо Сонхуна снова лёг интерес, и ребячески заблестел взгляд. А Джейк окаменел. Ответов он не знал, и пожелал в этом честно признаться:       — Я не уверен.       — Ты первый художник, до конца не знающий своей картины, — подытожил Сонхун и резюмировал: — Забавно.       «Картина не моя, с какой стороны не смотри», — подумал Джейк, но мысль не озвучил; слишком уж компрометирующей она была.       Джейк посчитал, что на этом разговор мог быть окончен. Они молчали с минуту, Джейк только прислушивался к чужому дыханию, звучащем в унисон с собственным. Он хотел отшатнутся — прервать контакт, но когда делал полшага, Сонхун настигал его в те же полшага в ответ. Их плечи соприкасались, руки чуть тёрлись локтями, разгоняя в теле Джейка кровь. Близость Сонхуна была навязчивой, и отчего-то он осознавал, что не сможет от этого укрыться.       Сонхун неожиданно улыбнулся уголком губ, будто поддакивал собственным мыслям, и его левая рука, локтём касающаяся локтя Джейка, осторожно вылезла из оков кармана. Всё в Джейке сжалось, он приготовился тут же перехватить чужую ладонь, если Сонхун снова начнёт своевольничать, но его пробило током осознания, когда молочно-белая кожа, так ярко контрастирующая с тёмной одеждой и казавшаяся почти прозрачной, скользнула прочь от Джейка. Сонхун сделал уверенный шаг вперёд, взгляд Джейка замер на руке, разрезающей пространство, а Сонхун и не попытался обернутся. Джейк осознал, что Сонхун выжидал, когда его остановят, у Джейка же слова застряли в горле. Не услышав протеста, Сонхун сделал то, что желал.       Его аристократически тонкие пальцы скользнули по золотистой раме, минуя завитки узора из цветов, в самом деле казавшиеся Джейку излишними, а после скользнули к полотну. От соприкосновения с кожей полотно зашуршало, и звук сотряс всё в естестве Джейка. Сонхун пальцами провёл по мазкам, провёл по пути ведения кисти, скользнул по складкам нарисованной ткани, и блаженно закрыл глаза, проводя по выведенному торсу.       Джейк же всё это время молча за ним наблюдал. И наблюдал до того момента, пока Сонхун не прекратил, пока не открыл блаженно закрытые глаза, будто в темноте под веками портрет Джея оживал перед ним: из крови, плоти, облачённый в одну простыню, некоторыми часами позже зверски измазанной кровью. Сонхун отошёл с шумным протяжным вздохом, и осторожно поднес пальцы к носу, вдыхая оставшийся на них едкий запах краски. Обернувшись к Джейку, он размеренно сказал:       — Так рисуют тех, от кого без ума. — Он бросил это, будто ни к чему не обязывал, но Джейк хорошо осознал, прикрытием чему это было.       И всё же Сонхун не был далёк от правды. Там, в «Гавани» Джейком овладело его нездоровое обожание, желание горело в груди так сильно, что этому не оказалось предела. Не ощутил предела и Джей. Настоящий Джейк Шим подписал свой смертный приговор собственными руками, собственной кровью, расплатившись при этом своей плотью. И нынешний Джейк хорошо осознавал, что не сможет больше распрощаться с этим обликом: химия между ними в ту ночь была летальной, и она пропитала всё его алчное естество. Он владел Джейком, был им и планировал таким оставаться до самого конца, и проклятие бы больше не просило его крови для поддержания.       — Без ума — слишком сильное слово, — наконец он нашёл ответ, хотя и нагло врал.       — Не говори, что был очарован, — протянул Сонхун и будто в издёвке. В ответ в Джейке всё задрожало.       — Может, и так, — согласился он, найдя дипломатичный ответ. — Это не меняет того, что это в прошлом.       — Что осталось в настоящем?       — Только картина.       — Разве не странно, что уйма людей смотрят на него здесь? — вдруг спросил Сонхун и, не дождавшись ответа, сам продолжил: — Был бы я на твоём месте, никому бы не позволил так открыто глазеть на то, что однажды было моим.       — Но ты — не я, — отмахнулся Джейк.       — Не поспорю. — Сонхун согласился и повёл бровью.       Джейк немо уставился на него, всё пытаясь подобрать истинный смысл слов Сонхуна. Всё было и без того очевидно, и заставляло его сторониться. Джейк попытался сделать шаг назад, он попятился, но тут же остановился. Сонхун смотрел на него заинтересованным взглядом, и где-то под тёмной радужкой блестел яркий свет чего-то неизвестного. Что он задумал? Джейк спрашивал себя не в первый раз, ответа, впрочем, не находил: знал его только Сонхун, и делился этим только тогда, когда в самом деле хотел.       — Когда ты сегодня заканчиваешь? — Лёгкая улыбка застыла у него на лице.       — Это важно?       — Мне бы хотелось знать. — Сонхун пожал плечами, Джейк только мотнул головой.       — Я ухожу с закрытием. — Сдался он. — Вдруг появится кто-то ещё, кто захочет узнать о картине больше.       — Ты её продашь? — вдруг поторопил Сонхун.       — Не тогда, как она стоит в дальнем зале, — тут же отыскал ответ Джейк. Он так и не смог признаться Сонхуну, что ни под каким предлогом не смог бы расстаться с картиной — она хранила часть его воспоминаний; хранила прошлого его. — Сходи к Семусу Кейну. Сегодня его работа на пьедестале.       — Тебя это огорчает? — тут же оживился Сонхун. Его глаза смотрели Джейку точно в душу, жаль, та была давно прогнившей и утерянной за безграничной алчностью.       — Ничуть. — Джейк соврал, и Сонхун это заметил, не попробовав и скрыть:       — А мне кажется, наоборот. — Он бросил это на вдохе, отвёл взгляд, поднял голову и взглянул на картину ещё раз, одними губами прошептав «Он и я». — Я видел его мазню — ничего примечательного. Он заплатил распорядителю?       — Общество Лондона посчитало меня недостаточно сговорчивым, чтобы представлять выставку и находится в самом центре.       — Ничего они не знают, — рассудил Сонхун. Джейк пропустил этот комментарий мимо ушей и услышал только следующее, когда Сонхун снова к нему обернулся: — Тебе бы хотелось вернуться?       — Не говори, что можешь это организовать. — Джейк отмахнулся от Сонхуна рукой и улыбнулся подобной самоуверенности.       — А если могу, что с того? — без доли скептицизма ответил Сонхун. Он просунул руки в карманы брюк и сделал шаг назад, поворачиваясь к Джейку всем телом.       — И кто же ты, парень? — протянул Джейк, в самом деле желая знать.       Ему подумалось, что Сонхун в самом деле проболтается, когда он чуть поддался торсом вперёд, склонился и замер. Его губы застыли рядом с ухом Джейка, шею обожгло теплым дыханием, норовившем скользнуть и под горловину его свитера, когда Сонхун, легко смеясь, сказал:       — Может, знать об этом ещё рано. У всех есть секреты, не так ли, Джей… — Сонхун протянул его имя, и всё внутри Джейка сжалось. Напряжение дошло пика, когда Сонхун всё же добавил: — к.       Он назвал его Джеем? Что это было? Джейк мог поклясться, Сонхун произнёс не то имя. Но он ведь закончил, верно? «Джей-к, он сказал: Джей-к» — уговаривал он себя, онемев; язык, шевелящийся что-то сказать, прилип к нёбу.       Будто удовлетворённый произведённым эффектом, Сонхун окинул его взглядом вблизи, отстранился, выровнялся, расправив складки на одежде ладонями, и к нему вновь вернулся вид Сонхуна-из-самолёта, которого Джейку уже удавалось знать. Подмена, двуличность Сонхуна сейчас показалась ему колоссальной.       — Надеюсь, мы ещё увидимся, — кинул он на прощание. — Хочу поближе рассмотреть, что такого они все нашли в Семусе Кейне. Не скучай. Угрюмость тебе совсем не к лицу, — легко ронял он, и в конце отчётливо сказал: — Джейк.       С уходом Сонхуна Джейка повело. Он проследил, как тёмно-коричневое очертание его пальто испарится за углом, как исчезнет и тень, и только тогда наконец обрёл возможность двигаться. Джейк сделал шаг в сторону — ноги почти не послушались, — он отшатнулся, схватился ладонью за стену, другой нащупал край золотой рамки. Очертание цветка неприятно впилось в кожу, будто норовило разрезать до крови. Он часто дышал, в груди бушевал тайфун чувств, и это было… неприятно.       «Неприятно — подходящее слово», — сказал он сам себе и схватился за грудь, где под полотном ткани, кожи и рёбер часто билось сердце. Всё, что делал Сонхун — вызывал в нём чувства, которых, как Джейку верилось, он был лишён. Всё это время с ним оставался только страх — прародитель настороженности и холодного расчёта, и подобным образом он волочил своё существование долгие столетия. Что было сейчас? Кем бы не был этот Сонхун, он резво играл на его чувствах — Джейку это не нравилось.       — Успокойся же, — сказал он сам себе и заставил выровняться.       Минутная слабость прошла, в груди более не кололо, а сердце не бежало марафон, стуча уже где-то в горле. Джейк снова стал самим собой. Он постарался вернуть себе тот вид скучающего одиночества и нетривожимого спокойствия, которым ранее был наделён, и у него всё же вышло. Последующие три часа он провёл, смотря перед собой и избегая картины. Осторожные линии рождали воспоминания. Сонхун был прав: так рисуют тех, от кого без ума.       Джейк запретил себе возвращаться к диалогу с Сонхуном, а подсознание, будто издеваясь, только и подсовывало яркие картинки воспоминаний. Его тёмно-коричневое пальто отпечаталось в памяти штампом, будто Джейка заклеймили, а стоило прикрыть веки — вместо яркий буйных точек танцевали линии, собирающиеся в его силуэт. Сонхун устроил Джейку самую настоящую встряску, и Джейк уговаривал себя забыть об этом и избежать последующей встречи, чего бы ему это не стоило. И он всё ещё уговаривал себя, когда туманный Лондон рано затянуло ночью, когда свет от люстр над головами стал неприятно резким и ярким, и до самого последнего момента, пока опустело не только дальний, но и основной зал.       Выставка в галерее Блекфейр закрывалась с последним посетителем, но не позже девяти часов — в этом, посчитал Джейк, было что-то от британской натуры: давать только иллюзию того, что у скромного человека было право выбора, когда за него всё уже давно было решено. Джейк узнал о закрытии с чужих уст. Увидел, как Семус Кейн, сгорбившись и посунувшись, прошёл в закрытый зал и забрал своё пальто, перекинулся несколькими словами с охранником и подошёл к нему.       — Не будет смысла, если простоишь здесь всю ночь. — Кейн несколько шепелявил, и это ещё более портило его ирландский акцент. Джейк понимал его через слово, и приходилось медлить перед ответом несколько секунд и только для того, чтобы собрать фразу воедино. — Старик, — он мотнул головой в сторону охранника, — не побоится закрыть тебя, если здесь останешься.       — Хорошо, — на выдохе сказал Джейк. — Спасибо за совет, — сквозь зубы протянул он. Неужели в глазах ирландца он был трёхлеткой, не способной разобраться со своими делами? Какой абсурд и унижение!       Семус немо пожал плечами, окинул его взглядом, будто прикидывая, сколько ему понадобится ещё времени, прежде чем он сможет унизить Джейка и перед остальным обществом. Джейк хорошо осознавал, что Кейн видел в нём соперника, но, как знает историю, сильнее всего хотят вступить в драку те, кто менее уверен в выигрыше честным путём — Кейн точно был одним из таких ничтожеств. «Именно ничтожеств», — подумал он тогда, но улыбнулся Кейну на прощание.       Семус перекинул пальто через руку, накинул на ходу на шею шарф и пытался покинуть дальний зал своей угловатой походкой, но в какой-то момент остановился. Джейк тогда поправлял на плечах пальто и потянулся в карман за перчатками — Лондонский ветер безбожно морозил руки, — когда Семус обернулся, осмотрел его с ног до головы, и сказал:       — И ещё, — прошипел он, — кое-кто ждёт тебя у входа. Дружеский совет, Джейк, — начал Семус, а Джейк хорошо осознал, что под подобной формулировкой всегда крылась обида, — будь внимательнее с тем, с кем общаешься.       Семус не желал задержаться и ушёл тут же, как договорил, заставив Джейка громко крикнуть:       — Спасибо, Кейн. Смотри под ноги и не расшибись!       Он смеялся сам себе, покидая галерею Блекфейр. «И кем ты себя возомнил, Кейн?» — подумал он, хоть вопрос и был риторическим. Эпизод с Семусом показался ему долгожданной разрядкой после долгого дня.       Сильно увлёкшись самоуверенностью Кейна, Джейк совсем забыл, что тот ему говорил, а оттого сперва его удивление было сильным, но после смягчилось. Семус не соврал: его ждали.       Сонхун стоял на входе в галерею, мило беседуя с охранником. Тогда он напомнил Джейку об эпизоде в аэропорту: Сонхуну не потребовалось больших сил уговорить скрягу поменяться с ним местами — он точно мог втереться в доверие любому. Интересно, пробовал ли с Семусом? Сработало ли?       Он не хотел думать об этом: общался ли Сонхун с Семусом Кейном никак его не касалось. В этом он себя попытался убедить, и убеждал, пока натягивал на руки перчатки и застёгивал пальто. К тому моменту, как он оказался у выхода и Блекфейр, старик-охранник растворился где-то на горизонте, и остался только он и Сонхун, с лица которого так и не сходила улыбка.       — Ты поздно, — подытожил Сонхун. Джейк только пожал плечами: — Позволишь тебя проводить?       Джейк скользнул мимо Сонхуна, всё надеясь, что ему удастся сделать вид, будто последнее он не слышал. Впрочем — не получилось. Джейк скользнул в двери, и тут же оказался укутан холодным воздухом с улицы, ветер попытался забраться под свитер, лизнул уши и нос. Он поёжился, осознавая, что продрогнет так скорее, чем сможет отвязаться от Сонхуна. Сонхун же следовал с ним по пятам. Он нагнал его, выйдя из галереи следом и уверенным шагом шёл рядом, когда повторил:       — Я могу рассчитывать, что это согласие? — Он смеялся сам себе: легко и ни к чему необызывающе. Джейк чувствовал себя загнанным в ловушку.       — Это лишнее. — Джейк не сбавил темп, не повернулся, отказывая Сонхуну и даже не посмотрел в его сторону. Взгляд скользил по тёмной улице, где туман разрезали конусы от уличных фонарей. Где-то вдалеке вечернему городу подпевал уличный музыкант.       — Не буду настаивать, если ты против. — Сонхун молчал с минуту, прежде чем ответить.       Джейк не допустил того, чтобы все его подлинные эмоции стали писаться на лице. Почувствовав собственную победу и одновременно с тем — удивление от того, что Сонхун согласился с отказом в этот раз так быстро, — Джейк улыбнулся сам себе. Он поднял взгляд, отрывая его от влажного, скользкого тротуара, по которому брёл, и отсчитал десять секунд — именно столько он дал Сонхуну на капитуляцию.       Но Сонхун не капитулировал. И даже не подумал остановится.       Джейк чувствовал, как тот шёл чуть поодаль, но точно зеркалил его шаги. Он не остановился, не сошёл с дороги, и даже не подумал сменить путь. Что это? Джейк быстро задал вопрос и не смог найти ответ так же быстро. Он чуть обернулся — почти незаметно, — на периферии пятном скользнуло тёмно-коричневое пальто, тень Сонхуна резво мешалась у Джейка под ногами.       «Отказ означает, мать его бери, отказ», — думал он, мысленно гневаясь и крича. Ему хотелось обернуться, Джейк знал, что сможет закатить сцену посреди улицы, и позже заплатит за это цену, но стоил ли этого Сонхун? Нет, ничего не стоило того, чтобы ставить себя под угрозу, Джейк это хорошо знал. Знал ценой собственных ошибок.       Он смог утихомирить пыл и найти в себе тот стальной стержень, который он знал: он имел. В блаженности туманной ночи к нему вернулось самообладание. Джейк шумно вздохнул, замечая, как у носа растворилось облачко пара, сжал ладони в кулаки, прислушавшись, как хрустнули перчатки, и замедлил шаг. Он остановился не резко — плавно, почти с театральной выдержкой, а когда развернулся тут же встретился взглядом с тёмной парой глаз. Услышав отказ, Сонхун нашёл в себе наглость отойти только на два жалких метра.       — Что ты думаешь, ты делаешь? — осторожно спросил Джейк. В голосе не было злости, не было и раздражения — Джейк скрыл их все, только лёгкий вызов и полнейшее непонимание чужих мотивов.       Сонхун замер в полушаге. Его взгляд засеменил из стороны в сторону, и Джейк хорошо мог осознать: Сонхун не знал, куда себя деть. Он молчал с минуту, то раскрывая, то плотно сжимая порозовевшие на холоде губы, и всё же смог сказать:       — Иду домой. — Брови Сонхуна стянулись к переносице и встали домиком. Неужели но был смущён? Отчего-то в смущение Сонхуна верилось крайне тяжело.       — Как по мне — преследуешь, — отмахнулся Джейк. Сонхун тут же нашёлся, что сказать, и заговорил, подходя ближе:       — Ты просил тебя не провожать, но так уж вышло: нам в одну сторону.       — Вот что, — выдохнул Джейк, и получилось это громче, чем ожидалось.       — Разве это не знак? — подойдя ближе, рассмеялся Сонхун. Неловкость мгновенно стёрлась у него с лица, и он снова был таким же, каким и раньше: самодовольным, уверенным и всегда настойчивым.       — Я в них не верю.       — Может, стоит начать, — предложил Сонхун, но так и не дождался от Джейка ответа. Тогда, подходя ближе и смотря на уходящий вниз по склону тротуар, Сонхун сказал: — Разрешишь идти рядом, если нам всё равно по пути? Расстаться сейчас было бы упущением.       Джейк окинул его взглядом и поразмыслил. Каковы в самом деле были шансы, что им было по пути? Джейк так и не смог назвать даже приблизительную цифру. Всё это казалось недоказуемым, да и мотивы Сонхуна ему были непонятны. И даже так он решился рискнуть.       — Не отсылать же мне тебя из города из-за этого, — на выдохе и без эмоций сказал он, а Сонхун расцвёл.       — Я знал, что ты не такой, Джейк. Знал! — Сонхун будто светился радостью изнутри и норовил подпрыгнуть. Пальто, впрочем, крайней теснило его действия.       Джейк не стал дожидаться от Сонхуна ещё что-либо и развернулся на каблуках, как только стих голос. Джейк пошёл былым путём: в новом городе он знал только несколько пеших маршрутов, и благодарил судьбу, что галерея Блекфейр находилась от Эшквуд-стрит всего в трёх кварталах — сильно не запутаешься, подумал он.       Сонхун снова его нагнал и теперь набрался смелости сравняться и идти плечом к плечу. Джейк чувствовал на себе его взгляд, но не отвечал, всё гадая, как долго они могли играть в эту игру. К его удивлению, они не говорили, минуя мясную лавку «У Джо», служившая Джейку маркером и сигналом повернуть на следующем повороте, не заговорили и тогда, как оба проскочили мимо шумного бара. Джейку тогда это показалось удручающим (и позже он корил себя за эти мысли), он спросил себя, не был ли груб с Сонхуном, но так и не смог найти ответ. Юноша попросту искал новых друзей в новом городе, ведь так? И подобная навязчивость, кажется, в какой-то момент тоже показалась Джейку несколько простительной.       Всё это довело его до того, что он поднял на Сонхуна взгляд, замечая, как тусклый свет улицы не испортил чужую красоту, и спросил:       — Ты говорил с Семусом Кейном?       Сонхун ответил не сразу. Он обернулся, не замедлив шаг, его глаза округлились, а секундой позже — сузились в прищуре. О чём же он думал? Знать Джейку в самом деле было страшно: никогда не знаешь, какие демоны сношаются в чужой голове.       — Мы перекинулись парой слов, — Сонхун всё же нашёл ответ. — Он… — Сонхун задумался, останавливаясь на обрывке фразы. — Как бы это сказать. Интересный человек.       — Тебе так кажется? — Бровь у Джейка неодобрительно изогнулась. Такого резюме Джейк ожидал мало.       — Взять его самоуверенность, рассудительность и тщеславие и дать в более одарённый талантом руки, возможно, из него можно было бы что-то слепить. Но пока его мать лепит из него прилежного пай-мальчика, он ничего не добьётся.       — Откуда столько уверенности, что это мать. Может, жена? — поддержал эту мысль Джейк. Ему самому это показалось забавным.       — Посмотри на него! — воскликнул Сонхун, рассмеявшись. — Разве такой скряга мог найти себе достойную девушку? Нет, — Сонхун цокнул языком, — для него это будет недосягаемой мечтой.       — И всё же, распорядитель галереи считает по-другому.       — Забудь об этом. — Сонхун мотнул головой и посмотрел на Джейка, когда сказал: — Думай, что всё это — вчерашний день.       — Всё так просто? — саркастично пожимая плечами, спросил Джейк.       — А разве жизнь стоит того, чтобы её усложнять?       Джейку было сложно не согласиться с подобным тезисом. И всё же, в чём-то Сонхун был прав.       Они уже подходили на Эшквуд-стрит, когда Джейк по-настоящему ощутил зимний Лондон. Холод здесь не бодрил — он медленно пробирался под одежду, цеплялся за запястья и шею, оседал в груди сыростью. Воздух пах камнем, выхлопами и старой влагой, будто город никогда до конца не высыхал. Асфальт блестел под ногами, отражая тусклый свет фонарей; вытянутые жёлтые пятна дрожали, ломались, исчезали под шагами прохожих. Машины проезжали мимо с равнодушным шипением, шины резали воду, и этот звук тянулся следом, будто никогда и не замолкал. За закрытыми окнами домов теплилась чужая жизнь, недосягаемая и безразличная. Лондон не принимал и не отталкивал — он просто был, тяжёлый и холодный, и Джейк понемногу впитывал эти чувства в себя.       Он опомнился и осознал, что Сонхун всё же добился своего, когда стоял у тёмно-зелёной двери с номером 112С, и Сонхун всё ещё шёл рядом. Останавливаясь напротив дверей и запуская руку в карман пальто в поиске ключей, Джейк окинул Сонхуна взглядом, проследил, как тот обошёл его со спины и остановился.       — Тут мы расходимся, — констатировал он.       — И вправду — тут, — тут же подхватил Сонхун. Джейк посмотрел на него, и всё не мог понять, чем же была его по новому сияющая улыбка. В ней было всё: что-то от саркастичности, что-то от напыщенности и совсем немного от злобного оскала.       Джейк посчитал, что верным будет завершить этот бессмысленный диалог, и уже просунул ключ в замочную скважину, как заметил, что Сонхун сделал ровно пять шагов вниз по улице, потянулся в карман за связкой, и просунул ключ в скважину на двери с номером 112В. Джейк замер от удивления и осознал, что воздух спёрло в лёгких. С ним шутили? Если так — это совсем не смешно!       — Привет, сосед, — по-ребячески махая рукой в воздухе, сказал Сонхун, а у Джейка будто бы выбило землю из-под ног.       «Разве могут быть совпадения больше, чем это?» — он спросил себя, и повторял этот вопрос из раза в раз, пока наконец не отворил дверь и не скользнул в дом, оставив Сонхуна без ответа и реакции.       Всё это напомнило ему издевательские происки судьбы, и растерзанный этой мыслью, он поспешил закрыться в своей комнате.       Третий и предпоследний день международной выставки в Блекфейр, прежде чем её продлили ещё на две недели, принёс всем удивительное и никак неожиданное потрясение. Прошлой ночью, задушенный славой и чужим восхищением, Семус Кейн свёл счёты с жизнью. Джейк услышал об этом утром от распорядителя галереи, позже — прочитал в новостях.       «Юный ирландец спрыгнул с крыши отеля и разбил голову, останки соскребали с земли на протяжении нескольких часов. — вот, что говорила статья и продолжала: — Семус К. посетил Лондон чтобы участвовать в международной выставке живописи «Новая европейская картина», после себя оставив только одну-единственную работу и скорбящую мать. По предварительному заключению полиции, Семус К. был сильно пьян».       «Смотри не расшибись!» — Джейк помнил, как сказал это Семусу в последний раз, когда они виделись. Он испытывал от этого сожаление — не хотелось быть косвенно приписанным к чужой смерти, ещё более Джейку противно было давно погребённое сострадание. Чувства не могли возвращаться именно сейчас, когда он был так зависим от холодного расчёта!       Никто не мог предположить, что сиганув с крыши, Семус Кейн сделает знаменитым не только себя, а и всю выставку как таковую. Утром третьего дня распорядитель снова оказался рядом с Джейком. Его глаза бегали, волосы торчали в разные стороны, а на лице читалась паника.       — Займи место главном зале. Я уже распорядился, картину перевесят, — протараторил тогда Джейку он.       — Разве не логично поставить картину Кейна? Она точно соберёт внимание.       — Я тоже думал об этом, Джейк, тоже! — взвыл распорядитель. Он побелел ещё сильнее, будто был вылеплен из воска, и, срываясь, завыл: — Но картины нет!       — Перед смертью забрал её с собой? — предположил Джейк.       — Вырезал из рамы, — подтвердил распорядитель.       «Вот лис», — подытожил тогда Джейк, мысленно рассмеявшись. Всего угодно можно было ожидать от Кейна, и он сделал то, что ожидали от него менее всего — произвёл фурор.       Тем днём Джейк вернул своей картине центральное место, стал «Жемчужиной» выставки, пока распорядитель, весь взвинченный и нервный, разными словами объяснял посетителям, что картина Кейна была временно не доступна для просмотра, но они могли насладится работами других художников, не отказывая себе в удовольствии. Тем днём галерея успешно продала три картины, а Джейк установил различие предыдущего дня: вопреки собственной навязчивости, тем днём в галерее Блекфейр Сонхуна не было.       Он всё размышлял об этом, когда возвращался домой, думал, когда поднимался по лестницам, поддерживая быстрый диалог с Дороти, и забылся, как только закрылся в квартирке на втором этаже. Там его ждала выпивка — стаканчик бурбона в награду собственному успеху, и, к собственной слабости, Джейк выпил его за упокой Семуса Кейна. Каким бы придурком он ни был, проснувшиеся в Джейке чувства посчитали, что он не должен был поступать с собой подобным образом.       Это выводило его из себя: грудь давило чувствами, и Джейку делалось неприятно. Неужели он снова обретал человеческие качества? Многолетнее существование научило его тому, что чувства были его врагами, а потому он оставил основное — страх, и этого вполне достаточно. Но то, что было сейчас, никак не шло в сравнение и уж точно расходилось со всем, во что Джейк верил. Менее всего, принося в жертву свою семью и поддерживая плату за проклятье так долго, Джейк хотел быть человеком. Его ужасало, что это возвращалось.       Той тёмной, почти непроглядной зимней ночью, он сидел в снимаемой квартире, плотно подперев дверь комнаты. Алкоголь знатно разогнал его кровь, скрасил щёки румянцем, но не опьянил. Джейк чувствовал себя хорошо, и это чувство подвело его к тому, что жар разнесся телом. Он же и заставил приоткрыть окно.       Джейк окунулся в прохладу улицы, его тут же обдало холодным ветром, неприятно защипавшем нос. Он поднял взгляд к небу — туда, где между облаками дрожали редкие звёзды, тусклые и равнодушные. Ночь была слишком тихой. Лондон иногда умел замолкать так, что это казалось ненормальным. Джейк рассматривал звёзды, растворяясь где-то в своих мыслях, а после — перевёл взгляд и заметил, что в доме напротив включился свет. Его снова вернуло к мысли о Сонхуне, и он задал себе вопрос, на который не знал ответ: раз он так был увлечен и навязчив, почему сегодня не пришёл?       Свет в доме напротив моргнул, будто кто-то неряшливо дёрнул за выключатель. Окно было ровно напротив его собственного. Настолько близко, что расстояние между ними казалось насмешкой. Кирпич к кирпичу, стекло к стеклу. Джейк замер, будто пойманный на чём-то постыдном, хотя не делал ничего. Свет в том окне был резким, холодным, без штор — чужая жизнь, выставленная напоказ.       Он всматривался, хотя сотню раз для себя повторял, что не должен был. Сначала Джейк увидел только движение. Силуэт метался по комнате, исчез за краем окна, возвращался. Движения были резкими, неестественными, словно человек внутри пространства, которое стало слишком тесным и неудобным. Джейк шагнул ближе к стеклу, не замечая, как пальцы непроизвольно впиваются в подоконник.       Очертания фигур расслаивались у него перед глазами, и Джейк не сразу сообразил, когда они разделились, превращаясь в два тёмных силуэта в ярком свете лампы. Джейк был уверен: он видел мужчину и женщину. Длинные волосы строились по девичьим плечам, между ними что-то зарождалось. Мужчина подхватывал её, она обвивала ногами его талию и держалась за шею.       Сначала это выглядело почти неправдоподобно спокойно — слишком живо, слишком близко. Их тени сливались, распадались и снова находили друг друга, будто движения были заранее выучены. Женщина тянулась к нему, её голова запрокидывалась назад, и Джейк видел, как в свете лампы блеснула линия шеи. Мужчина держал её крепко, слишком крепко, но в этом ещё можно было усмотреть страсть, неловкую, поспешную, лишённую слов.       Джейк отвёл взгляд на долю секунды — ровно настолько, чтобы убедить себя, что он подглядывает за тем, за чем не имеет права наблюдать. Но тело не слушалось. Он снова посмотрел.       Тогда-то что-то изменилось.       Движения стали резче, рваными, будто ритм внезапно сбился. Женщина дёрнулась, её ноги соскользнули с его талии, и теперь она не обнимала — цеплялась. Её руки судорожно хватались за его плечи, за ворот рубашки, но уже не притягивали — отталкивали. Голова мотнулась в сторону, волосы разметались, и Джейк отчётливо увидел, как её рот открылся — слишком широко, слишком неправильно.       Он понял первым не разумом, а телом.       По спине пробежал холод, пальцы онемели, а сердце сжалось так, будто его стиснули ладонью. Мужчина прижал её к стене. Не аккуратно — грубо, всем весом. Лампа качнулась, тени поплыли по стенам, и теперь было трудно различить, где заканчивается одно тело и начинается другое. Кажется, Джейк слышал, как она кричала.       Женщина билась. Недолго, но отчаянно. Её движения были беспорядочными, судорожными, и в этом не осталось ничего похожего на близость. Она пыталась вырваться, но мужчина не отпускал. Его голова склонилась к её шее, лицо исчезло в тени, и в этот момент Джейк почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Неужели он был таким же?       Тело женщины дёрнулось ещё раз — резко, будто от удара током, — и потом обмякло. Её руки бессильно соскользнули вниз, повисли вдоль тела. Мужчина удерживал её ещё несколько секунд, будто не сразу понял, что сопротивление закончилось. Потом медленно опустил.       Она исчезла из поля зрения, осев где-то внизу, за рамой окна.       Мужчина остался стоять.       Он выпрямился, сделал шаг вперёд, выходя в свет.       Джейк узнал походку — эту странную, почти ленивую уверенность. Узнал линию плеч, наклон головы. Узнал даже паузу, с которой тот остановился, будто прислушиваясь не к гулу в комнате, а к себе.       Это был Сонхун.       Свет упал на его лицо подтёком, и Джейк увидел то, чего не должен был видеть. У его рта темнело размазанным, неровным алыс следом. Это не была девичья помада — конечно не была. Джейк знал это, и знал слишком хорошо.       Сонхун тяжело дышал, грудь медленно поднималась и опускалась. Потом он провёл языком по губам. Медленно. Вдумчиво. Пробовал на вкус.       В этот момент Джейк осознал всё, что не мог понять ранее. Кровь на губах Сонхуна блестела ярким алым, она была не его — её. Джейк точно знал, что видел, и это заставляло его скоро тянутся к окну, вжиматься ладонями в подоконник — и всё только для того, чтобы найти доказательства. Джейк откинулся чуть назад, впитывая каждую деталь. Сердце не билось быстрее — наоборот, разум выпрямился, обострённый и холодный. Он знал, что видел, и понимал всю меру случившегося. Кровь на губах Сонхуна… чужая, только что взятая, свежая. Джейк уже не мог назвать, кто перед ним — просто осознал: Сонхун так же, как и он, знает цену жизни.       Он сделал шаг ближе к окну, ладони вжались в подоконник, пальцы чуть белели от силы. Взгляд Джейка пронзил ночь напротив, изучая каждую черту: линии тела, напряжение мышц, лёгкую дрожь плеч — признаки недавнего сражения, и всё же полный контроль. В этом была не боль, не страх, а превосходство. Он видел Сонхуна в действии, видел то, что не каждому дано понять — и понял.       Сонхун поднял голову. Их глаза встретились, и на мгновение мир за окнами исчез. В этом взгляде было всё: признание, вызов, понимание. Джейк ощутил лёгкое прикосновение холодка, словно поток крови между ними замер на мгновение, и в нём проснулся старый инстинкт — ясный, непреложный, холодный. Джейку показалось, что расстояние между домами исчезло, что стекло больше не отделяло. Он почувствовал это физически — как прикосновение к затылку, как давление в груди.       Сонхун увидел его и замер.       А потом — едва заметно — улыбнулся.       Уголок его губ приподнялся почти незаметно, но этого хватило. Это был знак. Не вопрос. Не удивление. Признание.       Он понял: Джейк видел всё. И Джейк отвечал молчанием, тихим кивком мысли, равным признанию.       В этот момент свет в доме напротив погас. Комната погрузилась в полумрак, и Джейк почувствовал пустоту, как дыхание пропавшего кошмара. Но шаг назад он не сделал. Он ждал, толком и не зная, чего дожидался — инстинкты подсказывали ему держаться былого места и не подвели.       Джейк снова подошёл к окну, чуть прислонившись лбом к холодному стеклу. И там, в темноте напротив, появился силуэт. Сонхун выскользнул из темноты, протягивая руки к основанию пожарной лестницы у окна Джейка.       Его лицо резко расслоилось перед взглядом, мелькнуло, погасло и снова приобрело ясность очертания. Сонхун повис у его окна. Он был весь в крови, она струилась от рта по подбородку, пачкала пальцы. Его расстегнутая до груди рубашка украшалась тёмными алыми пятнами, пятна были и на белоснежной груди.       Удивлённый резким появлением, Джейк неровно дышал. Всё в его естестве сжималось, противилось и в то же время тянулось навстречу. Тогда же он заметил, как губы Сонхуна раскрылись, выпуская пар и оставляя влажный след на стекле, когда он сказал:       — Впусти меня, Джейк. Я могу всё объяснить.       И вправду: между домами можно было перелезть.