Konoha Nights

Ая проснулась резко, словно вынырнула из воды и едва успела вдохнуть. Воздух ворвался в лёгкие рывком и обжёг горло. Сердце забилось быстро, неровно, и с каждым ударом в груди всё больше разрасталась тревога. Ае на мгновение показалось, что она всё ещё тонет; она судорожно втянула воздух и замерла. Пальцы сжали ткань под собой. Вода. От этой мысли желудок скрутило, как от удара. Тошнота подступила внезапно, Ая инстинктивно согнулась и схватилась за живот. Горечь резко подступила к горлу, на языке появился привкус желчи. Она сглотнула, сдерживая спазм, и зажмурилась, пережидая волну. Ей точно снились кошмары. Тело помнило страх — по напряжённой шее, по сведённой челюсти, по дрожи в мускулах. Но сами образы ускользали. Стоило попытаться ухватиться за них, и в голове возникала пустота — плотная, вязкая, как белая дымка. От неё становилось не по себе. Ая попыталась пошевелиться. Живот снова свело — на этот раз так, будто в него действительно ударили. Она резко откинула одеяло и одним движением задрала ночную рубашку. От коленей вверх, по внутренней стороне бёдер, по животу — тёмные пятна расползались неровными островками. Где-то уже налились густым фиолетовым с желтушными окантовками, где-то только начали темнеть. Следы выглядели так, будто её не раз роняли на жёсткий пол или удерживали слишком крепко. Она замерла, не сразу понимая, на что смотрит. Взгляд скользнул выше — к рёбрам, к плечам. Там тоже проступили следы. Узкие полосы, расплывшиеся пятна, отпечатки, которые слишком напоминали ладони. На запястьях темнели тонкие полукруги, как от крепкого захвата. Ая осторожно провела пальцами по одному из синяков — под подушечками кожа сразу отозвалась тупой болью. Тело не обманывало. Это были не тени и не игра света. Она не помнила ни падений, ни драки. Последняя тренировка не могла оставить такого. И уж точно не по внутренней стороне бёдер. Она закрыла глаза и попыталась выудить из памяти хоть что-то — вечер накануне, как вернулась домой, как легла спать. Ничего. Мысли словно натыкались на глухую стену — доходили до определённого момента и обрывались. И именно это пугало больше, чем эти синяки и странное тянущее ощущение между ног. Ей нужно было дойти до ванной. До аптечки. Ая заставила себя подняться. Тело свело тупой болью, ноги дрогнули — пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не упасть. В животе снова сжалось, но она шагнула вперёд, не давая себе остановиться. До ванной всего несколько метров. Нужно просто пройти коридор. Она вышла из спальни; перед самым входом в комнату половица скрипнула. Звук показался громче обычного. В ванной пахло сладкими — любимыми — маслами и прохладным утренним воздухом, приносимым из приоткрытого окна. На раковине стоял стакан с зубной щёткой, мыльница лежала на привычном месте рядом, полотенце, сложенное вдвое, висело на полотенцесушителе. На полке — баночки с мазями и пузырьки с маслами, выстроенные в ряд, крышки плотно закручены. Всё было в идеальном порядке, как всегда. Зато ванна стояла наполненной, и от воды тянуло тем же сладковатым ароматом. Ая сделала вдох — и тут же пожалела об этом. Её повело вперёд; она ухватилась за край раковины и сжала. К горлу подступила кислая волна, рот наполнился слюной, и на мгновение показалось, что её действительно сейчас вывернет. Она задержала дыхание, переждала спазм. Волна отступила, но тошнотворный привкус остался. Ей казалось, будто запах масел осел не в воздухе, а уже внутри неё самой. Ая потянулась к полке и взяла баночку с мазью. Крышка поддалась не сразу — пальцы проскользили от бессилия, но хотя бы на второй попытке ей еле-еле удалось. Ая зачерпнула густую, холодную массу и, не раздумывая, нанесла на внутреннюю сторону бёдер — туда, где болело сильнее всего. Кожа оказалась чувствительной; прикосновение сначала обожгло холодом, но затем разошлось мало-мальским облегчением. Ая осторожно прошлась шире, и только тогда заметила, как сильно дрожат руки. Этот запах не давал покоя — некогда любимый теперь казался приторным, удушающим. Каждый вдох усиливал тошноту. Внутри поднималось одно-единственное желание — выйти отсюда, вырваться из этого воздуха. Ая закрутила крышку дрожащими руками, почти швырнула баночку обратно на полку и широко шагнула к двери, стараясь дышать неглубоко, чтобы не дать запаху снова скрутить желудок. Она вбежала в спальню, опустилась на край кровати и сразу сложила ладони. Чакра откликнулась неохотно — дрогнула под кожей, собралась в пальцах. Руки неровно засветились зеленым — одна из тех немногих лечебных техник, что она знала. Тепло разлилось под кожей медленно, как будто проходило сквозь сопротивление. Сначала покалывание, потом тупая боль начала стихать. Один из тёмных синяков побледнел по краям; Ая задержала дыхание и усилила поток, направляя чакру глубже. Раньше она не рискнула бы — не была уверена, что справится с лечебной техникой, что не усугубит, но сейчас выбора не оставалось. Она переместила ладони ниже, к другому пятну, и снова направила свет внутрь. Чакра вытягивала жар из ткани, притупляла боль, оставляя после себя слабость. Руки начинали уставать, поток дрожал, но она продолжала, переходя от одного следа к другому, пока хотя бы часть синевы не стала бледнее, а телу — немного легче. Когда большая часть тёмных пятен исчезла, она опустила руки. Чакра рассеялась, оставив лёгкую дрожь в пальцах и усталость в груди, как после долгой тренировки. Ая сидела неподвижно, глядя в одну точку. Мысли не складывались в цепочку, распадались на отдельные фрагменты. И всё же среди этого разрозненного мысленного шума пульсировал один вопрос: что с ней произошло. В поисках ответа взгляд скользнул по комнате и наткнулся на стул рядом. На нём лежала аккуратно сложенная одежда, а значит, она вроде как перед сном переоделась в ночную рубашку. На прикроватном столике — повязка шиноби и расчёска. Комната выглядела так, будто вечер прошёл спокойно и закончился привычным ритуалом. Ни одного признака спешки. Ни одного следа борьбы. Всё стояло на своих местах. Так, как всегда. Ая выдвинула ящик; дерево тихо скрипнуло. Внутри лежали свитки и небольшая косметичка. Она взяла её, на мгновение задержала в руках — ткань была мягкой, знакомой на ощупь. Внутри аккуратно лежали красная помада, тушь, тонкая кисточка. Ничего лишнего. Стандартный набор «на выход», которым она пользовалась редко, но держала под рукой, чтобы воспользоваться при необходимости. Она покрутила в пальцах полуиспользованный тюбик помады. Пластик был целым, крышка закрыта плотно. Ая попыталась вспомнить, когда в последний раз открывала её. На свидания она не ходила — не с кем да и незачем. После академии и службы мысли о том, чтобы украшать себя, казались чем-то лишним и даже вычурным. Она редко задерживалась у зеркала дольше необходимого — разве что волосы собрать. Красилась ли она вообще? Или просто хранила это как напоминание о том, что когда-то могла позволить себе быть не только шиноби? Помадой она точно пользовалась. Именно этой — оттенок был знаком, крышка слегка потёрта у края. На поверхности оставалась выемка от прежних использований. Но зачем — Ая не помнила. Она закрыла тюбик, аккуратно вернула его в косметичку и поднялась с кровати. Боль почти ушла, хотя движение всё ещё были неуверенными. Она подошла к зеркалу и остановилась перед ним. Отражение встретило её спокойно. Лицо выглядело бледнее обычного, под глазами залегли тени, волосы спутались, губы припухли, а в уголке виднелась тонкая трещина. Ая коснулась её кончиком пальца — кожу тут же защипало. То, что она видела в зеркале, не нравилось ей. Оно казалось чужим. Слишком уставшим, слишком измученным. Взгляд, обычно собранным, сейчас выглядел каким-то расфокусированным, как после бессонной ночи или долгого напряжения. Ей захотелось убрать это. Сгладить. Вернуть привычное выражение, скрыть следы. Она потянулась к расчёске и провела ею по волосам, распутывая пряди, пока те не легли ровно. Затем собрала их наверх, туго скрутила и закрепила в высокий хвост. Несколько раз провела ладонью по волосам, проверяя, не выбиваются ли отдельные волоски. Движения были медленными, аккуратными, механическими — как если бы порядок снаружи мог привести в порядок и то, что происходило внутри. Она затянула хвост туже и проверила отражение с разных углов. И всё равно что-то не сходилось. Лицо оставалось её, волосы лежали ровно, но ощущение несоответствия не исчезало. Взгляд казался напряжённым, слишком настороженным для обычного утра. Она выпрямила спину, расправила плечи, пытаясь придать себе привычную собранность. Отражение подчинилось, но внутреннее ощущение осталось прежним. Тогда она снова открыла косметичку и вынула помаду. Пластик щёлкнул под пальцами. Она на секунду задержала тюбик в руке, глядя на знакомый оттенок. Может быть, немного цвета вернёт лицу живость? Это было как наваждение, навязчивая идея накрасить губы. Ая медленно провела помадой по нижней губе, затем по верхней, аккуратно сомкнула их, распределяя цвет. Движения показались знакомыми — рука не дрожала, накрасить получилось ровно. В отражении лицо изменилось сразу: губы стали ярче, контур — чётче. Черты приобрели остроту, во взгляде появилась резкость, даже лёгкая провокация. Она посмотрела на своё отражение внимательнее. Сегодня ей предстояло снова встретиться с капитаном. Её нынешний вид показался вполне уместным. Красные губы, аккуратно собранные волосы, дерзкий взгляд — всё это могло сыграть на руку, учитывая прошлую встречу. Возможно, так будет проще вернуться к разговору и задать те вопросы, которые тогда остались без ответа. Она поморщилась. Нет. Это было странно. Стоило стереть помаду, а вместе с ней — неуместные мысли, но прежде чем рука коснулась салфетки, тело прошил импульс. Запястье обожгло резкой болью. Коротко, будто под кожу вонзилась игла, и тут же отпустило. Печать сорвана. Та самая, в доме Хинаты. Чакра отозвалась в ладонях знакомым покалыванием, словно позвали по имени. Связь сработала: контур нарушен, чужая чакра внутри. Кто-то пересёк границу. Ая сорвалась с места. Уже на улице она перешла на бег, вливая чакру в мышцы ног и выравнивая дыхание. Всё лишнее — боль, усталость, утренние сомнения — отступило. Осталась только цель: дом Хинаты.

***

Чтобы почувствовать присутствие в спальне Хинаты, не требовались таланты опытного сенсора. Чужая чакра ощущалась отчетливо — взломщик даже не пытался скрыться. Он стоял у шкафа, просматривая вещи пропавшей куноичи спокойно и открыто, будто комната принадлежала ему. Других шиноби Конохи поблизости не было; ни один патрульный не забил тревогу, отчего крепло странное чувство: на этот безмолвный призыв отозвалась она одна. Усталость всё ещё давала о себе знать: из-за бега и наспех залеченных ран ноги слушались неохотно. Но едва Ая переступила порог, она обратилась в тень. Дыхание замерло, а кунай привычно лег в ладонь. Она подошла со спины и без лишних движений прижала холодный металл к его шее. Лезвие едва заметно впилось в кожу — предупреждение без слов. Ответной реакции не последовало. Мужчина остался расслабленным, прямым и абсолютно спокойным. Лишь чуть повернул голову, открывая уязвимое место, будто именно такого хода от неё и ждал. — Кажется, в этот раз сюрприз не удался, — спокойно произнёс он, обращаясь к ней. Вместо ответа Ая надавила на кунай. Сталь врезалась в кожу, и на светлой шее выступила первая капля крови. Она ощущала его жизнь под своими пальцами: мерное биение пульса, тепло кожи, спокойное дыхание. Его безразличие к собственной смерти злило. — Как ты прошёл барьер? — отчеканила она. В её голосе была только холодная решимость шиноби на посту, готового в любой момент перейти к действию. — И как ты проник на территорию Конохи? — Ты позволишь? — он едва заметно качнул головой, обозначая намерение повернуться. Ая мгновенно просчитала риски. Слишком невозмутим. Либо запредельная самоуверенность, либо это клон, а оригинал затаился в тени. Она надавила на рукоять — ровно настолько, чтобы сталь вошла в плоть глубже. По шее поползла тонкая струйка крови. Клон должен был развеяться от этого. Но мужчина не исчез. Тело под лезвием осталось плотным, реальным. Пульс не сбился, дыхание не участилось. Внутренние потоки чакры циркулировали ровно, с привычной для живого тела ритмом. Это был не клон. Ая не убрала оружие, но позволила ему медленно повернуться, удерживая клинок у горла и готовая в любой момент закончить движение, но замерла. Вспыхнувшее в его глазах алое свечение — хищное, губительное — мгновенно объяснило эту уверенность: перед ней стоял преступник S-ранга. Страх ледяной волной прошел по позвоночнику, вышибая кислород из лёгких. Воздух вокруг сгустился, а клинок в её руке, ещё секунду назад казавшийся залогом безопасности, теперь ощущался детской игрушкой. Взломщик не сделал ни шага, но его взгляд пригвоздил её к месту, парализуя волю. В тишине спальни звук его глубокого голоса показался оглушительным. Он смотрел на неё сквозь кровавый блеск своих глаз не с гневом, а с ленивым интересом — так смотрят на мотылька, неосторожно севшего на лезвие меча. — Что же ты, совсем не рада меня видеть, Ая? — В его интонациях просквозила ирония. Сталь в её руке мелко задрожала. — Ты ведь не против, если в этот раз мы не будем тратить время на прелюдии? Не слова — интонации заставили всё внутри сжаться. Дыхание перехватило, резкий спазм в животе заставил пошатнуться. Она не помнила ни лица, ни имени, но тело отозвалось мгновенно. На уровне рефлексов она почувствовала: это уже происходило. Но это не было взломом или нападением. Поначалу из-за его слов она действительно испугалась, но сейчас, прислушиваясь к своим ощущениям, Ая задавалась вопросом: стоило ли ей бояться? Логика диктовала «да», но сердце, вопреки здравому смыслу, отзывалось на голос, стоило мужчине начать говорить. В отличие от утренней тревоги, этот человек не вызывал желания бежать. Её не тянуло ни отступать, ни бороться. В пальцах появилась странная слабость. Если бы она могла, она бы опустила кунай прямо сейчас, добровольно сдаваясь на милость этого голоса, но техника взломщика всё еще держала её в тисках. По всей видимости, из соображений безопасности он не спешил снимать контроль. — Прости, будет неприятно, — на её удивление искренне извинился он. На долю секунды она опешила от этих слов, а в следующий миг в голове вспыхнул огонь. Всё тело пронзило судорогой; тьма начала отступать, и фрагмент за фрагментом проявлялось утраченное: места, лица, чужие руки, запахи, тот же шёпот над ухом и алые глаза. Стены спальни поплыли, смешиваясь с кадрами ванны, воды, сброшенной одежды. Прошлое не просто вернулось — оно нахлынуло, снося всё на своём пути. Кажется, она вскрикнула, но не была в этом уверена — может, этот крик прозвучал в её воспоминаниях? Кунай со звоном упал на пол. Реальность окончательно потеряла четкость; она почувствовала лишь, как чьи-то руки подхватили, не давая рухнуть, и осторожно уложили на кровать. По крайней мере так ей показалось, когда она ощутила прохладу хлопковой ткани под пальцами. — С каждым разом становится всё хуже, — негромко произнес он, пока её зрение постепенно фокусировалось на его лице. — Откаты слишком сильные, ещё немного и ты окончательно лишишься памяти. Пора остановиться. Матрас прогнулся под его весом. Он опустился на постель, разделяя с ней небольшое пространство на кровати. — Я подобралась слишком близко, чтобы останавливаться сейчас, — её голос сорвался, но в нём прорезалось упрямство. — У меня наконец-то появился допуск. Мир всё ещё кружило, комната кренилась. Ая зажмурилась — перед глазами всё плыло. Но ей хотелось смотреть на него. Они не виделись так долго, что его лицо окончательно начало стираться из памяти — в этот раз она его совсем не узнала. И сейчас ей нужно было запомнить его заново. Ей нужно было насмотреться на него сейчас — впрок, — чтобы запереть этот образ поглубже внутри, чтобы у неё осталось хоть что-то. — Ая, этот допуск тебе не понадобится, если ты перегоришь. Ты хочешь закончить как Сакура? Она разглядела в его лице беспокойство. И это было невыносимо — видеть, как уходит даже его невозмутимость. Ая фыркнула. Ей плевать, даже если она закончит как Ино. — Где Хината? — прошептала Ая. Слезы обожгли щеки — они лились сами собой, пока новые и новые воспоминания обрушивались, не давая вздохнуть. Каждое из них было как удар: холодная вода, тишина, приказы… и понимание, что произошло. — Вот же, сучий потрох… — выдохнула она, с трудом различая Итачи сквозь пелену влаги. Он заметно напрягся. Размытое слезами алое свечение вспыхнуло ярче — он явно не ожидал этой вспышки ярости и решил заглянуть в её мысли, проверяя, что именно она увидела. — Не смотри, — выдохнула она, а затем уже жалостливее повторила, отверачиваясь: — Не смотри, пожалуйста… Пальцы Итачи на её запястье сжались. Она даже не заметила до этого мгновения, что он её касался. Он дышал тяжело и рвано, изменяя своей вечной привычке во всём сохранять безупречный контроль. Напряжение между ними достигло такого предела, что воздух, казалось, прошило невидимым разрядом молнии. Итачи будто окаменел, но она чувствовала кожей его прожигающий взгляд. Было смертельно страшно снова поворачиваться к нему. — Он вернётся снова, — голос Итачи звучал надломленно. — В который раз? — прошептала Ая. Собственные слова казались ей чужими, будто их произносил кто-то другой. — Ему нравится эта игра, — в тоне Итачи прорезалась неприкрытая ненависть. — Это уже не первый. — Я про допуск. Итачи замолчал. В густой тишине было слышно только их неровное дыхание. — В третий. Снова пауза. — Он слишком заигрался. Пора его… — начал Итачи, но не договорил. Ая резко развернулась, в упор глядя в кровавое марево его глаз. У неё не осталось ни страха, ни надежды — только запредельная усталость. — Пока у нас есть время, я не хочу тратить его на разговоры об этом уроде. Обними меня. Итачи смотрел на неё мгновение, считывая в её глазах не приказ, а отчаянную мольбу о спасении. Будто подчиняясь этому беззвучному зову, он молча притянул её к себе. По телу разлилось долгожданное тепло: убаюкивающее, правильное. Она хотела, чтобы этот выродок Неджи сдох. Желательно — от её руки. Но из-за смерти ценного шиноби верхушка Конохи переполошилась бы, и всему их замыслу пришёл бы конец. Несмотря на риски, Итачи всё равно предложил убить. Он осторожно приподнял её лицо за подбородок, склоняясь для поцелуя. Впервые за долгое время всё казалось таким настоящим: его близость, тепло, мягкость движений. Ая закрыла глаза, позволяя себе на секунду раствориться в ощущении близости, пока он не коснулся её губ. Поцелуй был одновременно горьким и нежным, как долгожданное возвращение после долгого скитания. В этом касании не было спешки — лишь искреннее, болезненное желание сблизиться. На мгновение пустота внутри заполнилась его обжигающим теплом, заставляя весь остальной мир исчезнуть. — Тебе идёт красный, — прошептал он ей в самые губы, отстранившись лишь на миллиметр. Ая посмотрела на него в упор. Непонимание сменилось смутной тревогой. Итачи, заметив её замешательство, едва уловимо улыбнулся — тенью прежнего себя — и уточнил: — Помада. — Я не помню, чтобы красила губы, — выдохнула она, пытаясь восстановить в памяти события перед приходом в дом Хинаты. — Мне кажется, это что-то от Ино. Ая медленно подняла руку и коснулась его губ, стирая яркий красный след, который она только что сама на нём оставила. Её тянуло к нему. Она смотрела, как пальцы скользят по его еще влажной после поцелуя нижней губе, как Итачи перехватывает её ладонь и прижимает к щеке, легко целует подушечку большого пальца. От нежного касания по коже пошли мурашки. Ая затаила дыхание, боясь спугнуть трепетность момента. В его глазах, обычно холодных и задумчивых, сейчас было столько невысказанного, что от одного этого взгляда ей стало даже больно. Он смотрел на неё так, словно и он пытался запомнить каждую её черточку. Словно этот миг был последним перед забвением. Стоило ей от усталости прикрыть глаза, фрагменты чужой жизни стали вновь появляться в сознании. Воспоминания так перемешались, что сейчас Ае было сложно понять, что принадлежало ей, а что — тем, чью память она получила. Эффект со временем ослабится, но пока голову пронзало будто иглой. На смену теплу Итачи пришел холод и чужие секреты. Хината — принцесса Хьюга — должна была быть образцом чистоты, но Неджи видел в её воспитании для себя иные цели. Он не разделял мнения о том, что она должна оставаться невинной до свадьбы — по крайней мере, не во всех смыслах. Он охотно пользовался её чрезмерной стеснительностью, зная: Хината никогда не посмеет рассказать об их мрачных полуночных тайнах. Эти липкие подробности заставляли чувствовать себя грязной, словно Ая подсмотрела в замочную скважину за чем-то порочным. Она буквально ощущала то самое удушье, из-за которого Хината так отчаянно рвалась к Наруто — прочь от опеки брата. Аю передернуло. Увиденное в ванной оказалось лишь малой частью того, что хотелось немедленно вычеркнуть из памяти. Сфокусировав взгляд на Итачи, Ая инстинктивно подалась вперед. Она прильнула к его губам отчаянно, пытаясь выжечь посторонние образы их близостью. Он удивился резкой перемене и ответил не сразу. Его ладонь на мгновение застыла, а пальцы напряглись, точно ощущая её дрожь. Итачи слишком хорошо знал её, чтобы не заметить за порывом страсти тень страха, но вместо лишних вопросов просто притянул ближе, позволяя этому моменту окончательно стереть послевкусие чужих грязных секретов. Мысли снова стало затягивать сумраком. Это не было обычной усталостью — это была та самая тьма, которая раз за разом неизбежно приходила за ней, стирая границы реальности. Образ Итачи отдалялся. Его черты тускнели, словно он уходил в густой туман. Ая пыталась удержать его взгляд, но он исчезал, оставляя её одну в этой пустоте. — У нас осталось совсем чуть-чуть времени, — зашептала Ая, цепляясь за его плечи, стараясь удержать ускользающий свет. Итачи не ответил словами — он отвечал горячими, прерывистыми поцелуями, в которых сквозило отчаяние человека, пытающегося спасти приговоренного. — Возвращайся поскорее, — выдохнул он ей в губы. — Я буду ждать тебя, Ая. Она инстинктивно ответила на поцелуй, вкладывая в него все остатки себя. Но в этот миг внутри что-то щелкнуло — окончательно и резко. Наступила абсолютная тишина; во всём мире будто разом выключили свет, и воцарилась ночь. Она открыла глаза. Зрение сфокусировалось на мужчине, прижимавшем её к себе. Его лицо было полно боли, а в алых глазах застыло невысказанное невысказываемое горе. Она медленно отстранилась и с вежливым недоумением спросила: — Кто такая Ая?