Тысяча хитростей моей болезненной шицзунь

Переводчицы:

Байхэ завод [тг канал]

Пик Хуанчжун. Старейшина Юэ вела свою распутную и падшую жизнь: развалилась в собственном гнёздышке и слушала, как несколько её прелестных маленьких учениц играют на цинь вразнобой. Те девчонки немного поиграли, но продолжать не стали, вместо этого жалобно посмотрели на неё: — Шицзунь, мы голодные. > [ Цинь (кит. 琴) — общее название ряда струнных музыкальных инструментов, распространённых в Китае. ] Юэ Чангэ сразу вспыхнула, распахнула глаза и сверкнула ими: — Разве я вас не учила хорошо заниматься, чтобы поскорее научиться обходиться без еды? Маленькие девочки стали ещё более обиженными: — Если не наедимся, нет сил на практику. Юэ Чангэ не поддалась, лишь слегка приподняла бровь. Вдруг одна крошка заныла тоненьким плачем, словно из юаньсяо вытекла начинка. За ней вся стайка малышей разрыдалась в голос, так звонко, что казалось, будто горы рушатся. Юэ Чангэ была мастером пути звука, её слух был обострён, и теперь этот вопль бил прямо в уши, причиняя ей страшную головную боль. Но ведь Юэ Чангэ носила титул «удивительная женщина Тайчу», и когда её ученицы начинали плакать, она тоже не могла ударить в грязь лицом. Прищурилась, прижала к глазам платочек, будто сама готова расплакаться: — А у меня самой денег нет! Я устала до смерти! Ах вы, бессердечные маленькие зверьки! Какая-то из учениц зарыдала ещё громче: — …Но даже зверьки на горе шишу Юнь питаются лучше, чем я! И в этот момент… Юнь Шучэнь как раз неспешно плыла на облаке. Едва ступив на территорию пика Хуанчжун, она услышала стоны и всхлипы. Замерла, огляделась и убедилась, что здесь, похоже, никто не умер и траур не справляют, и лишь после этого изящно заскользила дальше. Юэ Чангэ заметила посторонную и тут же прекратила «рыдать», хотя следы слёз ещё блестели на лице. Прищурилась, прикинула, и глаза её засияли: — Ученицы, вот и явилась сама бодхисаттва Гуаньинь, спасающая страдающих. Ступайте, плачьте ей. Как только Юнь Шучэнь вошла в зал, её окружили маленькие личики, жалобные и прижимающиеся к ней со всех сторон: — Здравствуйте, шишу Юнь. Юнь Шучэнь привычным жестом достала из рукава горстку серебра и раздала каждой девочке, чтобы «откупиться». Те тут же просияли, радостно разбежались, словно рассыпанные по небу звёзды. Юэ Чангэ прищурилась, улыбаясь: — Визит небесной феи Юнь, к чему же обязана такой чести? Юнь Шучэнь глянула на исчезающих за дверью девчонок и чуть устало бросила взгляд на Юэ Чангэ: — Тебе ведь жалованье удвоили. Как умудряешься жить так убого? Если бы ты поменьше предавалась пьянству и разгулу, и без этого можно было бы обойтись. — Ни за что, — лениво перевернулась, прищурив глаза феникса. — Жизнь коротка, надо веселиться. М-м… Хотя эти девчонки, конечно, действительно раздражают. — В этом году я подобрала ещё несколько, — она пригубила вина. — Видно, снаружи снова неспокойно. Тайчуцзин всегда оберегали бессмертные, и это было место, отгороженное от мира. Человеческие войны никогда не докатывались сюда. Поэтому окрестные деревни и посёлки жили в мире и согласии, люди здесь вели спокойную жизнь. Когда же по всей земле вспыхивал огонь войны, Тайчуцзин, как чистая обитель, принимала множество беженцев. Но все стремились укрыться, словно муравьиными колониями перебирались целыми толпами, а ведь Тайчуцзин всего лишь небольшой горный удел, и вместить без конца чужаков он не мог. Так что в годы смуты основатель Тайчуцзин накладывал заклинания: замыкал облака и туманы, скрывавшие гору. Тогда чужие люди уже не могли найти сюда дороги, и жители внутри оставались в безопасности. Но реки и озёра соединяют мир, и течения всё равно приносят вести извне. Когда Юэ Чангэ иногда прогуливалась к реке, то видела, как сверху плывут искалеченные тела, сломанное оружие, а порой и деревянные ларцы, в которых спали завернутые в пелёнки младенцы. Если открыть чаще всего внутри оказывалась девочка, худенькая, словно замёрзший котёнок. Жалкое зрелище. Оставь их без присмотра и они обречены были стать маленькими мертвецами, плывущими по этой воде. Старейшина Юэ, однажды подобрав ребёнка, с тех пор нередко наведывалась к реке, чтобы достать ещё. Юнь Шучэнь до сих пор помнила, как тридцать лет назад она бегала по всему миру, добывая козье молоко и рисовые кашки. А теперь всё устроилось: старшие заботились о младших, те о ещё более маленьких, и так ровным порядком появилась целая гора учеников. Глава секты, конечно, порицал Юэ Чангэ за то, что она пренебрегает правилами и берёт учеников без доклада в секту. Но порицание было лишь на словах, в конце концов, дело-то доброе. Никогда не приказывали расследовать или наказывать. Только вот гора её была переполнена, а хозяйка, к тому же, не умела копить деньги и тратила всё без счёту. Потому и говорят, что она бедна до того, что штанины пустыми болтаются. И ученицы её жили так же бедно. Но, как она сама говорила, иначе гора была бы пустой и холодной. А так — шумно, весело. И пока Юэ Чангэ не проявляла признаков сожаления. — Да, время нынче тяжёлое, — тихо согласилась Юнь Шучэнь, уселась напротив и помолчала немного, а затем сказала: — Та книга, что ты писала в прошлый раз… — Ну и как, понравилась? — Так себе, — холодно ответила Юнь Шучэнь. — Как такое возможно? — удивилась Юэ Чангэ. — Столько народу в восторге, и только ты одна… На стол с грохотом упал золотой слиток. Юэ Чангэ осеклась, глянула на сияющее золото, и глаза её заслезились от резкого «медного» блеска. — Напишешь ещё одну? Её богатая шицзе в этот миг выглядела ослепительно прекрасной, разбрасывая деньги так легко. Летний ветер сверкал в её облике. — Конечно, — Юэ Чангэ положила палец на золотой слиток, и голос её стал мягким и нежным. — Что бы тебе хотелось прочитать? Про заточение я уже писала. Может, ледяные темницы? Юнь Шучэнь слегка порозовела. Ей было непонятно, почему Юэ Чангэ всегда говорит так без стеснения. Но это не совпадало с её собственными мыслями, поэтому она опустила глаза и чуть качнула головой. Юэ Чангэ, видя, что старшая молчит, осторожно уточнила: — У тебя есть пожелания? Юнь Шучэнь сжала чашку чая, лицо её оставалось спокойным, и с тонкой улыбкой она сказала: — А ты угадай. Юэ Чангэ моментально приуныла: ну откуда ей знать, если она не живёт у неё в голове. Тут Юнь Шучэнь наконец медленно заговорила: — Сюжет в целом ещё можно принять, но детали стоит доработать. Например, шицзунь не обязательно должна вечно оказываться под ученицей, доведённая почти до смерти. Это же нелогично. Юэ Чангэ вылупилась на неё: — Но если не «до смерти и обратно», то где же интерес? Она встретила взгляд тех глубоких глаз, и в голове у неё что-то щёлкнуло. — А-а… Тогда, может, пусть ученица будет «до смерти и обратно». Это подойдёт? Юнь Шучэнь прижала веер к подбородку, задумалась и, выдержав паузу, сдержанно произнесла: — Никогда не думала об этом, но звучит любопытно. Попробуй. Юэ Чангэ спрятала золотой слиток, улыбнулась: — Странные у тебя в последнее время вкусы. Что, присмотрела себе какую-то ученицу?… Хотя нет, у тебя ведь только одна. — Ах, шичжи Цин, — она цокнула языком. — Такая правильная, такая хорошенькая. А ты, старая женщина, ещё и её испортишь. Жалко девчонку. Слова её были слишком колкими. Взгляд Юнь Шучэнь чуть похолодел, но на губах заиграла лёгкая усмешка: — Старая женщина? — А разве нет? — Юэ Чангэ откинулась назад и насмешливо взглянула на неё. — По возрасту ты вполне могла бы быть прапрапрабабушкой. Но она заметила, что Юнь Шучэнь, в отличие от прежних раз, не стала шутить в ответ. Та замерла, слегка нахмурив брови. Будто действительно задело. Юэ Чангэ сначала смеялась, но улыбка постепенно сошла на нет. Наконец, она неловко откашлялась: — Ты… неужели всерьёз? — Серьёзно что? — отмахнулась Юнь Шучэнь. — Пиши уж свои книжонки. Её пальцы постукивали по столу всё так же непринуждённо.

***

После возвращения Цин Чжоусюэ вновь погрузилась в спокойную жизнь, уроки и тренировки шли своим чередом. Всё текло размеренно и упорядоченно. Однако после того похода в секретное место многие сцены так и остались врезанными в её сердце, оставив немалый след. Она лишь взглянула однажды… потом ещё раз, и ещё. Эти взгляды, как лёгкая вуаль, опустились на душу, и избавиться от них было невозможно. В ту ночь её клонило в сон. Она уловила знакомый аромат. И почему-то, чем больше прислушивалась к себе, тем сильнее ощущала тревогу. Уснуть было нелегко. Перед глазами словно опустилась прозрачная пелена. Фигура человека оставалась смутной, лицо неразличимо. Чьи-то губы приблизились к её шее, выдохнули тёплый воздух. Голос был мягким, тягучим: — Цин-эр. — Кто это? Цин Чжоусюэ изо всех сил пыталась разглядеть, только расплывчатая тень. Те руки погладили её щёку, чуть сжали и резко отпустили. Она смутно ощущала влажное горячее дыхание у лица. Расстояние между ними было почти интимным. Это… это шицзунь? В полудрёме сердце Цин Чжоусюэ забилось всё быстрее, словно его били маленьким молотком, так что становилось больно. — Что ты делаешь? Цин Чжоусюэ резко очнулась и обнаружила, что Юнь Шучэнь держит ладонь у её лба. Ведь во сне она сама неосознанно прижималась к шицзунь. Сейчас одна её нога касалась её ноги, а пол-лица покоилось на плече женщины. Если бы не ладонь Юнь Шучэнь, остановившая дальнейшее сближение, она, наверное, и вовсе улеглась бы на неё сверху. — Шицзунь… — Цин Чжоусюэ поспешно отодвинулась на приличное расстояние. Обычно во сне она лежала смирно, но сегодня, ещё до того как задремала, сердце было неспокойно. А заснув, она бессознательно тянулась ближе. Юнь Шучэнь видела, как ученица сначала тихонько придвигается, потом прижимает ладонь, затем половину лица кладёт ей на плечо. И даже во сне что-то шепчет. — Что с тобой? После её навязчивых прикосновений Юнь Шучэнь и сама чувствовала себя неуютно. Поняла, что заснуть больше не сможет. Но, глядя на растерянное пробуждение ученицы, сердиться не могла, голос её оставался ласковым. Дыхание Цин Чжоусюэ было сбивчивым, долго она не могла его уравновесить. Наконец её взгляд остановился на лице Юнь Шучэнь, и она тихо спросила: — Шицзунь, можно я обниму тебя? Юнь Шучэнь решила, что она увидела страшный сон и ищет утешения. В душе отказать не смогла, поэтому лишь кивнула. Ученица крепко обняла её за талию. Юнь Шучэнь вдруг почувствовала что-то неладное: её слегка согнутые колени оказались прямо прижаты чьими-то ногами. А та холодная и чистая, словно нефрит, красавица устроилась в такой позе и, довольно вздохнув, пробормотала: — Шицзунь, так удобно.