Желанные и проклятые

Июль 2010

Торонто, Онтарио

Это был жаркий июльский день в городе Торонто. Шейн встал рано, весь на нервах и с потными руками. Он почти не нервничал перед съемками рекламы, но тут был… особый повод. Он прилетел вчера ночью, где-то в два или три часа. Прошла ровно одна неделя со звонка Эндрю. Ровно одна очень долгая неделя. Да, они тренировались. Да, Шейн ходил в зал. Да, Шейн хихикал над шутками Марлоу. Да, да, да. Все это было. Как и обычно. Только вот… где-то, глубоко в его сознании, Шейн слышал тихое… Тик-так, тик-так, тик-так. Он смотрел на разные часы чаще. Они притягивали его взгляд — и он точно знал почему. Неделю назад Эндрю быстро перезвонил после их первого разговора — и назвал дату. Он назвал дату. И Шейн не знал, почему вдруг эта дата стала такой важной, такой неумолимой. Почему каждый раз, когда он думал об это июльском дне — почему он так… волновался. Они виделись с Ильей уже не один раз. Они виделись в магазине, в клубе. Шейн видел его из другого отеля через окно — одного, стоящего на балконе в лёгкой куртке с сигаретой в руках. Он видел его столько раз на фото, столько раз в журналах. Шейн видел его везде. Постоянно. Да, может что-то он и искал сам, но встреча глазами с Ильей была такой же неизбежной, как подъем солнца каждое утро — даже если он смотрел не на настоящего Илью, а всего лишь на его фотографию. Или на буквы в газете, которые передавали его слова. Всё это — всё это было неизбежно. Это было знакомо. Но почему-то… Шейн знал, что в этот раз все будет иначе. По-другому. По-настоящему по-другому. Они не были в тех отношениях, в каких были в декабре, когда Шейн позволил себе обнять его — и, о, как же он этого хотел тогда. Это было как центростремительная сила, как гравитация, тянущая его к нему. Тогда он не понимал. Но он понимает сейчас — что это. Что это такое, на самом деле. Признание самому себе, что ему нравятся мальчики — а точнее один конкретный мальчик — было… не быстрым событием. Шейн долго не мог сформировать мысль. Он просто не мог. Оно было где-то там — на его языке. Где-то там — в его глотке. Где-то там — в его сердце. Глубоко, глубоко, куда он долго не мог дотянуться, не по-настоящему. Это информация не была чем-то мега знаменательным или типа того. Это было ни хорошо и ни плохо. У Шейна в целом никогда не было проблем с принятием тяжелых истин о самом себе, особенно после всего, что было в детстве. Все было так как было и нужно просто принять это и двигаться дальше, не оборачиваясь назад, вот так вот. Да, это точно было потенциально чем-то проблематичным… Но… Не настолько, насколько могло показаться вначале. Да, узнать в восемнадцать лет, что ему нравятся мальчики было… чем-то. Шейн даже не думал об этом. Он слышал об этом, конечно, но это интересовало его так же, как улитку интересовал спринт. Шейну было не впервой узнавать неприятные правды про себя. Это в сравнении с другими была скорее маленькой проблемой, не стоящей негативных эмоций. Его глаза зацепились за черный кузов Мерседеса, который за ним подъехал из отеля и усмехнулся — чего только не придумают эти рекламные компании. Машина встала перед ним и перед тем, как схватиться за ручку, Шейн глубоко вздохнул— Все хорошо. Это обычный день. Ничего особенного. Ничего необычного. Все пройдет хорошо и он всем понравится. Все будет хорошо. Всё, заканчивай нюнить. —и наконец выдохнул. Рука Шейна дотянулась до ручки, и он наконец оказался в темном и прохладном кожаном салоне. Ну что же. Его взгляд упал на часы на руке. Отсчет пошел.

***

Его встретили сразу, как он вышел из машины. Это была достаточно большая арена, но не огромная. Что-то среднее. Шейн знал это место. Когда-то давно у них было здесь пара игр, когда-то давно в его детстве. Он едва ли помнил детали, но хотя бы арена не была полностью незнакомой. Лучше так, чем никак, верно?

***

Машина плавно вырулила со стоянки отеля, и Торонто поплыл за тонированными стеклами — стеклянные небоскребы, потоки людей в лёгкой одежде, раскалённый асфальт. Шейн снова посмотрел на свои аналоговые часы. Тик-так, хотя и звука не было. Он мог слышать это в своей голове. Он почти физически ощущал, как мысленная стрелка ползёт ко времени начала съемки. Тик-так. Каждый светофор, каждая пробка казались ему вечностью. И когда автомобиль, наконец, свернул к служебному входу арены, он выдохнул — с облегчением и ужасом одновременно.

***

Это было что-то вроде съемочной студии с аппаратурой — очень дорогим оборудованием. Он видел это из кресла, в котором сидел, и где ему наносили макияж. А еще Шейн успел увидеть настоящую студию — куда, видимо их заманят позже, после всего. А может быть и до съемки на льду. Он не знал. Студии были одними из тех мест, где Шейн чувствовал себя одновременно уязвимым и неуязвимым. Он уже достаточно много снимался, чтобы знать этот ритм наизусть: приехать, отдать лицо гримерам, выполнить команды и уехать. Всё ведь просто, да? Вот только ни в этом дне, ни в самой съемке простоты не было и в помине, потому что когда он вошел — Илья уже сидел в гримерке. Шейн заметил его сразу же. Тот сидел в кресле, отвернувшись, но Шейн узнал бы разворот этих плеч где угодно — по тому, как они держали напряжение, словно... Его кудри отросли еще сильнее с их последней встречи в Оттаве, — то прикосновение коленом до сих пор бросало его в жар, а желудок отправляло в крутое пике, стоило лишь об нем вспомнить. Ага. Окей. Пожалуй, хватит об этом. И его волосы были даже длиннее, чем он видел в той дурацкой рекламе. Даже его челки уже не было видно, потому что она отросла. Шейн тряхнул головой, заставил себя отвести взгляд и улыбнуться режиссеру, французу по имени Тьерри — как ранее сообщил ему Эндрю, — который отчаянно жестикулировал и то и дело вставлял словечки вроде «напряжение», «электричество» и «истинная страсть» и, конечно, «mes amis» через каждые десять слов. Концепция рекламы сводилась к «сделайте это как можно более ярким, нам нужны продажи» — кампания спортивной одежды, призванная запечатлеть двух соперников на грани… чего-то взрывоопасного. Взрывоопасного, блять. Шейн чуть не рассмеялся. Они даже не представляли, насколько ошибались. Воздух между ним и Ильей был наэлектризован чем-то горючим с самого первого дня, с того морозного дня в Саскачеване, когда Илья посмотрел на него этими невозможными сине-зелеными глазами, и Шейн почувствовал, как земля ушла у него из-под ног. Так что Тьерри был неправ только потому что этим термином их связь было не описать — это было не то слово. Не то, не то, которое действительно могло им подойти. Но Шейн и сам… не был уверен, какое именно подходило лучше. Но точно не его. И точно не с таким тоном, с каким он это проговорил. Боже, все эти маркетологи, и рекламщики, и газетчики его так бесили— Когда Илья, наконец, поднялся и повернулся, их взгляды встретились. На мгновение Шейн забыл, как дышать. Илья выглядел… иначе. Не только из-за волос, которые золотисто-русыми волнами спадали ниже ушей, мягкие, манящие прикоснуться и до невозможности несправедливые в своей красоте. Что-то в линии его челюсти затвердело. Тени под глазами залегли глубже, вырезанные — ну конечно же, очевидно — неделей дрянных газетных статей и скверным сном. Шейн чувствовал это. Ему лишь хотелось, чтобы Илья оградил себя от этого еще в Оттаве, но, увы… не вышло. Илья выбрал другой путь. Его глаза — самый невозможный сине-зеленый цвет, что менялся в зависимости от света, — скользнули по Шейну с точностью острого лезвия, и это было так горячо и затягивающе… Шейн не мог точно определить, что это был за взгляд. Просто не мог. Затем Илья быстро отвел глаза — словно куда-то спешил, — и Шейн ощутил этот отказ как удар. Ясно. Значит, вот как это будет теперь, да?

***

Съемка началась. Они начали сниматься в студии, решив оставить арену на потом. Это была какая-то огромная комната в спорткомплексе, которую переоборудовали под студию — тут все было заставлено оборудованием. Тьерри сказал им, чтобы они встали лицом друг к другу, так близко, что Шейн мог как следует ощутить запах Ильи — что-то… он никак не мог уловить, что именно. О, и это было до абсурда нечестно по отношению к нему. Пальцы Шейна дернулись сами собой. Господи, возьми себя в руки, идиот— — Ближе, — скомандовал Тьерри, обходя их с камерой. — Я хочу почувствовать ненависть. Вы же ненавидите друг друга, верно? Покажите мне. Ненавидели друг друга? Ненависть была самым неточным словом для описания ситуации, которое только можно было подобрать. Блять. Тьерри бесил Шейна. Он озвучивал ровно то, что озвучивала пресса. И это давило на нервы. За эту неделю Шейн уже примерно из тысячи разных источников услышал, как они ненавидят друг друга — и все это подкреплялось ровно ничем. Никакой информации у газетчиков, кроме рукопожатия, не было. Вот же суки — теперь им сложнее будет общаться на публике— Шейн шагнул чуть вперед. Илья не двинулся с места, стоя прямо и неподвижно — полная противоположность тому, каким Шейн запомнил его в той рекламе на мотоцикле. Он увидел, как ноздри Ильи слегка раздулись, и уловил проблеск чего-то в его глазах — не ненависти, не безразличия, а настороженности, граничащей со страхом. Страхом перед… Погодите-ка. О боже— Я больше не злюсь на тебя, хотел сказать Шейн, но не мог. Я тебя не ненавижу. Они оба были в форме CCM — в обычной спортивной форме, пока что без хоккейной экипировки. — Я не ненавижу тебя, — сказал Шейн себе под нос, слишком тихо, чтобы кто-то еще услышал. Но Илье надо было это услышать. В глазах Ильи промелькнуло подозрение. — Ну да. — Думаю, тебе стоит знать, что я сказал те слова в коридоре, потому что… Илья помотал головой. — Не начинай— — Тяжело, знаю. Но мы об этом уже говорим, — Шейн говорил тихо, сжав челюсти. — Слушай, я— — Мальчики! — голос Тьерри разрезал напряжение, как нож. Господи блядский Иисусе, он может оставить их в покое хоть на единую гребаную секунду? — Больше экспрессии! Холландер, ты можешь схватить его за ворот — как будто собираешься впечатать в бортик. Да что за чертовщина— Шейн замер в нерешительности. Воспоминание о том, как он прижал Илью к стене, было еще слишком свежим, слишком ярким — жар его тела, то, как перехватило у него дыхание, то касание ногой, о котором он до сих пор не мог думать без опасного учащения пульса. Но камеры щелкали, Тьерри ждал, а Илья смотрел на него с заинтересованным выражением лица, как будто ему было искренне интересно, станет ли Шейн подчиняться режиссеру. В этих глаза не было удивления, в них не было желания сбежать и спрятаться — как будто Илья снялся уже в таком количестве реклам, что такая просьба Тьерри его совершенно не впечатлила. Ну что же… Шейн протянул руку, сгреб в кулак ткань синей джерси Ильи и мягко, медленно дернул его чуть вперед. У Ильи перехватило дыхание. Его руки взметнулись вверх, сжимая запястье Шейна — не отталкивая, просто удерживая. Хватка была железной, пальцы впивались в сухожилия предплечья Шейна. — Тебе это нравится, засранец, — проговорил Илья с акцентом, который всегда сгущался, когда его выбивали из колеи, и с усмешкой на лице. — Правда? — перебил его Шейн, отвечая так же тихо. Он видел цветные прожилки в радужках Ильи, то, как расширились его зрачки, темными колодцами поглощая сине-зеленый. Он почти ощущал дыхание Ильи на своих губах — но ему, конечно, казалось, потому что они стояли сантиметрах в тридцати друг от друга. Вспышка ослепила белым, фиксируя момент. Шейн не смотрел в камеру. Он смотрел на губы Ильи. — Идеально! — почти что взвизгнул Тьерри. — Вот оно! Илья оттолкнул его. Не сильно. Просто… достаточно, чтобы разорвать контакт. Но взгляд, который он бросил на Шейна прежде чем отвернуться, был обжигающим — трещина во льду, проблеск пламени под ним. Сердце Шейна колотилось так, что отдавало в виски. Он смотрел, как Илья рванул к столику с напитками, схватил бутылку воды и пил так, словно пытался… Черт. Шейн видел, что его руки слегка дрожали мелкой дрожью, которую он научился распознавать — та же дрожь, что он видел в туалете Тим Хортонс, когда Илья истекал кровью и делал вид, что это, блять, не так. Хорошо, подумал Шейн, чувствуя, как в груди сворачивается клубок темного, собственнического удовлетворения. Хорошо. Не я один здесь схожу с ума. Не я один, черт возьми.

***

Через миллион утомительных минут переодевания в хоккейную форму — они, наконец, оказались на льду. Они уже оба, видимо, заебались, но периодически немного перекидывались друг с другом краткими фразами. Так было веселее. — Тебя накрасили? — вдруг спросил Илья ни с того ни с сего. Шейн замер внутри на мгновение, а потом почувствовал разгорающийся в себе интерес. Окей, давай поиграем, русский мальчик. — А что, видно? Он увидел, как в глазах Ильи сверкнули огоньки, но потом это прошло, как будто этого и не было. Иногда его было так тяжело читать, а иногда нет — как сейчас например, когда Шейн знал, что давит на что-то в нем, желая чтобы он озвучил неозвучиваемое вслух. — Немного, — ответил он. — Я думал, тебе только прическу сделают. — Ха-ха, — тихо посмеялся Шейн. Это было немного уморительно, потому что он знал, что его очень сильно накрасили. Илья преуменьшал, или пытался сказать что-то помягче — и это было так забавно. Он не мог признать, что Шейна разукрасили, как для журнала моды? — Чего? — вопросительно сказал Илья, видимо недоумевая. Ты смешной, хотел сказать Шейн. Ты мне нравишься. Ты очень забавно удивляешься, когда не понимаешь, о чем идет речь. Ты милый. Особенно когда пытаешься хорошо себя вести. Я же знаю: ты пытаешься, Илья. Всё для меня. — Ничего. Он увидел, как Илья нахмурился. Шейн закатил глаза и сказал: — У меня на лице тонна макияжа, а ты говоришь, что его немного? Последние слова Шейн не смог договорить внятно, чувствуя, как смех начал вырываться из груди. Он засмеялся и отвернулся от камеры, выдавливая из себя: — Простите, простите, мне жаль, ха-ха-ха— Илья смотрел на него как на прокаженного. Шейн засмеялся еще сильнее, прижимая перчатку ко рту и одной рукой опираясь на клюшку на льду. Боже, ха-ха-ха, боже, ха-ха-ха, это было так уморительно. А лицо Ильи… Смех все вырывался и вырывался из его груди, и он не мог остановиться.

***

Когда Шейн уже был полностью спокоен и перестал посмеиваться каждый пять секунд, он услышал голос Ильи. — Твоих звезд не видно. Сбоку софиты сильно светили в глаза. Они были близко, потому что их поставили в стойку так, чтобы они, наклонившись, смотрели друг на друга. Их шлемы почти соприкасались. — Что? — Звезд на твоем лице. Звёзд на лице? О. О, боже. Илья… О Илья… И как Шейн должен был не думать о нем, когда он просто брал и говорил ему такое в лицо? — Ты имеешь ввиду веснушки? Илья просто долго посмотрел на него, а потом ответил: — Нет. Это звезды, — он замолк на секунду, а потом добавил. — Прямо как ты… В голове у Шейна стало тихо — очень тихо. Глаза Ильи так светились… О, какие у него были глаза. Шейн никогда бы не смог полностью словами описать их красоту— Шейн понял, что его рот открылся, и он просто уставился на собеседника в немом шоке. Он вдруг так сильно захотел поц… Илья моргнул, его взгляд упал на лед, отрываясь от Шейна. Шейну показалось, что он потерял часть чего-то, когда это случилось. Шейн видел, как зарумянились его щеки — еще сильнее прежнего. Боже мой… Им что-то сказали издалека, но и он сам и Илья никак на это не среагировали. Между ними висело это… чувство. Эта тяжесть, одновременно такая легкая и придавливающая. — Илья. Илья все еще не смотрел на него, уставившись на лед. Шейн почувствовал то, что почувствовал еще давным-давно, когда Илья не отвечал ему. Шейн сказал тише, более низким голосом: — Илья. Это начинало срабатывать, как Шейн и надеялся. Он видел, как плечи Илья в хоккейной форме поднимаются и опускаются, как его ноздри слегка раздуваются. Не нужно стесняться своих прекрасных комплиментов, подумал Шейн. Мне никто такого не говорил. Никто. Никто кроме тебя не придумал бы назвать веснушки звездами, Илья. Никто бы не смог превратить нечто посредственное в такую красоту слова. Никто. Посмотри на меня, подумал Шейн. Хотел бы я, чтобы ты знал, какой ты красивый сейчас. Не прошло и мгновения, как взгляд Ильи нашел его. Такой яркий и затягивающий. Шейн улыбнулся. Илья тоже.

***

Шейн понял, что очень сильно намок, пока они снимались. Вроде они особо ничего и не делали, но стоять в одной неудобной позиции было… неудобно, мягко говоря. Окей, может быть, некий красивый парень перед ним тоже поспособствовал всему этому. Может быть. Окей, очень даже точно да. Они закончили пару минут назад. Шейн не мог поверить, что все это кончилось. Тьерри знатно потрепал ему нервы, не желая отпускать, пока Шейн краем глаза наблюдал за Ильей, который просто сидел на трибуне, так далеко от него. Когда же Шейн наконец в последний раз приторно улыбнулся, он сумел умыкнуть от съемочной группы. Он заскользил по льду и увидел Илью, который сидел все там же, но теперь опираясь руками о борт и сложив на них голову. Звук его коньков очевидно дошел до Розанова, и тот поднял свою кудрявую макушку. Его волосы сильно взлохматились. Это выглядело немного забавно и… мило. Илья, словно заметив его изучающий взгляд, потянулся к голове и чуть пригладил кудри руками. И… Окей, у него получилось. Они не были настолько длинными, чтобы сильно путаться. Как думаешь, он так для всех прихорашивается, или только для тебя— Заткнись. Шейн подал голос, вопрошая о том, как они вообще здесь оказались. — Знаешь, так наживаться на нашем конфликте— — А? — непонимающе издал звук Илья. — В смысле… Зачем им сталкивать нас друг с другом? Кому вообще это пришло в голову? Шейн увидел, как Илья замер. Буквально на долю секунды, но этого хватило, чтобы он сфокусировался на этом, как тигр, унюхавший свою добычу. Унюхавший ее кровь. Что ты знаешь, Илья? — Илья? — Мм? — Ты… Шейн задумался, как бы лучше вытянуть из него эту информацию. — Мне очень нужно узнать, кто придумал это. Мне… нужно поговорить с этим человеком. — Зачем? Что же сказать, что же сказать? — Это важно для меня, окей? Илья просто смотрел на него, и Шейн… почувствовал какое-то шевеление в груди. Думай, думай. Чувствуй, чувствуй. Что ты чувствуешь? В кудряшках на голове Ильи, поблескивающих холодным золотом в свете софитов, в его изгибе челюсти и носа… в его глазах — Шейн видел что-то, он видел это. — Скажи мне, Илья, — почти прозвучало и как приказ, и как мольба. Он увидел, как Илья чуть поджал пальцы и хотел было их сжать в кулак, но совладал с собой. Я тебя вижу, подумал Шейн. Скажи мне. Скажи мне. И вдруг, в одно мгновение, Шейн увидел, как тонкая маска напряжения спала с его лица, как пёрышко, едва прикрывавшее его. Его глаза в одно мгновение заблестели по-другому. Его взгляд изменился, как будто он что-то отпустил. Его лицо стало мягче и одновременно твёрже, как будто он готовился к… Илья все еще смотрел куда-то в пол долгое время, а потом наконец поднял глаза и посмотрел ему прямо на него. Он сказал: — Это была моя идея.