Нить между мирами

      Глава 2.        — Прям взял и поклонился? Ух! А дальше что?        — Он склонил голову, а не поклонился. Любава, копыто держи!               — Держу! Что дальше было-то?        — Распрощались и разошлись. Любава!        — Да держу я, держу.       Моя подруга всем телом навалилась на ноги Зорьки, но любопытство то и дело заставляло ее ослаблять хватку. Корова была явно возмущена таким положением дел. После принятия отвара она почувствовала себя лучше, пыталась брыкаться, норовя стукнуть хоть кого—нибудь копытом. Но сейчас было необходимо держать ее. Молочник прижимал задние ноги, стараясь делать вид, что не слышит наш разговор., Любава держала передние, а я сидела у морды, заставляя страдалицу вдыхать пары подожженного свежего зверобоя.        — Ну он хоть красивый? — не унималась Любава.       Я покосилась на молочника, с большим интересом разглядывающего рисунок на боку коровы.        — Обычный. Ничего особенного, — тут я, конечно, соврала, путник был хорош собой, однако мысль эта появилась лишь когда непонятная пелена раздражения отступила. — Так, на счет три — отпускаем. Раз, два, три!       Мы одновременно отшагнули от Зорьки, та мгновенно встала на ноги, довольно встряхнула головой и по—деловому прошествовала в сторону коровника, где ее, наверняка, уже заждался Буян под присмотром Ждана. Уж очень ревностно бык охранял свою единственную, поэтому пришлось младшему помощнику сторожить его, иначе не сдержать коровнику дверей.       Пока Любава приводила себя в порядок, бурча под нос что-то наподобие: «Записали в подмастерье без моего согласия», мы с Милославом обговаривали его дальнейшие действия.        — Смотри, остатками отвара напоишь уже вечером, вероятно, Зорьку будет рвать, ты не волнуйся, это нормально. Через два дня можно будет выпускать на луга к остальной скотине, но все ее молоко сливай, только через седмицу будет оно чистым. Я оставляю тебе немного корня тысячелистника, нужно прикопать с юга и востока двора, это прибавит сил дворовому вашему, чтобы помогал с животными. Скоро День Ивана Купала, я поговорю со всеми божками, а то отбились от рук совсем.       Лицо уже немолодого молочника—сыровара выражало самую глубокую степень благодарности. Милослав предусмотрительно взял мою здоровую руку и прижался к ней лбом, заставив меня покраснеть.        —Лада, не первый раз ты спасаешь меня, и каждый раз я теряюсь, чем могу отплатить тебе. Любава, и ты сегодня в помощниках.       Я вырвала ладонь из крепкого захвата Милослава.        — Не говори глупостей, мы соседи, а помогать друг другу — наша главная задача. Даже в голову не бери!       Можно подумать, я сделала что—то невозможное. Ну, подумаешь, поранила себе руку, столкнулась с хамоватым, возможно, немного симпатичным, охотником, снова порезала себе руку… Ерунда, это же моя ежедневная рутина. Но Милослав знает меня с рождения, поэтому дорожки к моему сердцу ему были известны. А вернее к моему желудку.        — Позвольте все же вас с Любавой порадовать. Сырок готов у меня, настоявшийся, с зеленью, все как ты любишь.       Я обреченно вздохнула.        — Давишь на слабости честных барышень.        — Уж как отрицают в других селениях таких ведующих, как ты да твоя матушка, а мы все боимся, что ты найдешь свою судьбу не среди наших молодцев, а выберешь какого—нибудь заморского князя, да уедешь далеко.        — А разве колдуний берут замуж? — беспечно хлюпнул носом вернувшийся Ждан, протягивая мне берестяной короб, накрытый тканью.        — Еще как берут, — хихикнула Любава, подхватывая меня под руку, — Да не каждый мужик нашу Ладу выдержит… ***              Они подъехали к нашему двору за пару часов до заката солнца.       Я дремала у печки, восстанавливая силы, а матушка плела корзину для завтрашней ярмарки. Отец же проводил вечерний обход нашей скромной территории, курятник да небольшая конюшня — вот и все наше имущество. Однако батюшка внимательно все осматривал, не забывая оставлять сено существу Багану, охраняющему его молодых лошадей—воспитанников, потому и заприметил первым бесшумных гостей.       —Девоньки, ну-ка выходите, к нам на разговор пришли, — услышали мы окрик батюшки.       Матушка мельком глянула в окно и тут же заметалась по избе испуганной птахой.       Я потянулась было тоже посмотреть на улицу, но мама с силой усадила меня на скамью и поправила мою уже к вечеру растрепавшуюся косу.       —Ай, чую, это не к добру, — Радана метнулась к входной двери и замерла. —Ладушка, помнишь, что я тебе говорила на подобный случай?       Я вздохнула, не зная, то ли успокаивать матушку, то ли волноваться самой.       —Что за помощью могут придти не только односельчане.              —Верно. А сейчас к тебе пришли люди князя.       Я вытаращила на матушку глаза, решила было начать паниковать, но такой возможности мне не дали.       —А теперь слушай внимательно, —затараторила матушка, в беспокойстве приводя себя в порядок, —они пришли за помощью, не со злыми намерениями, я это чувствую. Если скажут, что нужно ехать прямо сейчас, будем настаивать на отсрочке в один час. Поняла?       Я не успела ни опровергнуть, ни подтвердить, как матушка выскользнула за дверь, а мне лишь оставалось выйти следом.        Ох, Мокошь Великая, складывается такое ощущение, что за меня уже все решили, право выбора у меня нет и нужно просто расслабиться и плыть по течению хаотичных изменений в жизни. Ну ничего, я взрослая, уверенная в себе знахарка, со многими людскими горестями справлялась, значит и тут справлюсь.       Однако от увиденной картины уверенность испарилась в мгновение ока.       Отец стоял ко мне спиной, поэтому лишь по напряженной спине и сжатым кулакам было заметно, что он недоволен. Матушка уже стояла рядом полубоком, скрестив руки на груди. А перед ними выстроились в ряд четверо военных с нашим сельским старостой во главе. Дружинники все как один с запыленными и измождёнными лицами, даже не понять, кто младше, а кто старше. На плечах раннее синие, но сейчас скорее грязно—серые, плащи из дорогой плотной ткани, скрепленные на груди фибулами с витиеватыми узорами. Под плащами угадывается кольчуга, дорожные брюки и высокие сапоги для верховой езды. Только сейчас я заметила, что ни одной лошади поблизости нет.       Дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, и все взгляды тут же обратились ко мне.       —Господа, наша дочь, Лада, — отец чуть повернул голову через плечо и протянул руку в мою сторону.       Я стремительно сбежала с крыльца, споткнулась на последней ступеньке, но, быстро вернув себе равновесие, подбежала в пару шагов к отцу, схватила того за руку и замерла рядом, услышав по другую сторону тяжелый вздох матушки.       —С чем же господа пожаловали? — я низко поклонилась гостям и посмотрела в первую очередь на Добромира, нашего старосту, которому прошлой осенью минуло 74 года. На военных, на глазах которых я только что опозорилась, старалась не глядеть.             Староста неловко кашлянул и переложил свиток из одной руки в другую. Я успела заметить, что скреплён он был сургучной печатью, судя по остаткам.       —Ладушка, — начал Добромир, поглаживая густую седую бороду, спускающуюся ему до середины груди. — молва о тебе, как о сильной вед… — тут он заметил мою дернувшуюся бровь и исправился — как о сильной колдунье, дошла до самого батюшки нашего Князя Великого.       —Что же именно произошло, что потребовалось приезжать за мной практически в ночи? — я перевела взгляд на дружинников, стоявших единой стеной и кажется не дышавших. Лишь вечерний ветерок шевелил полы их плащей.       Один солдат, который находился ближе всего ко мне, со строгими карими глазами и спутанными волосами до плеч, сделал шаг вперед и слегка поклонился в мою сторону.       —Госпожа, мы прибыли в Бережь с одной единственной целью — сегодня же увезти Вас в самое сердце нашего княжества, в Златоград на встречу с князем.       —Хотелось б все же знать причину, — тихо проговорила матушка, — по которой вы увезете мою дочь неизвестно куда. Она невинная девица, а вас — четверо мужчин, это даже не прилично. Да ведь еще на ночь глядя! Могу ведь и я поехать вместо нее.       —Мы понимаем ваше волнение, как матери, — в разговор вступил светловолосый дружинник, что стоял напротив мамы. — Однако приказы князя не обсуждаются. Надеюсь, вы понимаете, что по-хорошему или по-плохому, но мы заберем младшую колдунью с собой.       Та-а-ак, нутром чую, что сейчас либо матушка колданёт, либо батюшка пойдет на дружинников с кулаками. А если уж эти двое объединяться… то пиши пропало. Их накажут, а меня в любом случае увезут. Пора брать дело в свои руки.       —Мне нужно время на сборы, — проговорила я, встречаясь взглядом со старостой.— Часа хватит. Я подъеду к центральной площади.       Самый старший по моим предположениям, тот самый с карими глазами, привлек мое внимание тактичным вопросом.             —Можем ли мы предложить Вам, госпожа, поехать в карете? Остановок не будет, а путь предстоит не близкий, однако до полудня завтрашнего дня мы прибудем в Княжий город.       —Я поеду верхом на коне, благодарю. А теперь прошу нас простить, но мне необходимо собраться и попрощаться с родителями.       Дожидаться ответа я не собиралась, ибо голова кружилась так, как будто я вот-вот упаду в обморок. Сейчас главное снова не споткнуться на ступеньке и с максимальным достоинством и гордостью, которым не подчинялись мои дрожащие колени, дойти до двери. И вот, за спиной послышался хлопок, возможно перед самым носом родителей, а волнение стало настолько невыносимым, что я ели донесла себя до ближайшей лавки, прежде чем рухнуть на нее безвольным мешком.       Итак, что мы имеем. Знание цели моей поездки — ноль. Понимание длительности моего отсутствия дома—ноль. Что необходимо взять собой — исходя из первых двух пунктов—ноль. Положение не ахти, конечно…       —Дочка, — отцовская голова заглянула в дверь, — матушка собирает травы тебе в путь, пойдем пока со мной. ***       Конюшня встретила нас запахом свежего сена и легкой сырости перекликающимися со стойким теплым запахом кожи. Под ногами скрипнули доски, и несколько папиных воспитанников весело заржали, приветствуя.       Я прошлась вдоль пяти стойл, потирая каждый нос, что любопытно высовывался нам на встречу. Вороной, пегий, белоснежный, снова вороной и красотка в яблоках. Всех этих молодых скакунов воспитывал и объезжал батюшка. Затем продавал и брал на воспитание у Милослава новых подросших жеребят. Интересно, на ком батюшка разрешит мне поехать.       —Я буду скучать по ним.       —Ты скоро вернешься, не успеешь соскучиться, — папа поторопил меня жестом в сторону второй двери, которая вела на задний небольшой дворик, где Милослав и батюшка обычно чистили и подковали молодых лошадей. — У меня для тебя кое-кто есть.       Я вышла вслед за отцом на улицу и изумленно застыла на месте.             Посреди дворика стояло самое прекрасное и одновременно жуткое существо из всех, кого я когда-либо видела.       Не конь, а нечисть в животной шкуре.       Высокий, мощный, с длинными изящными ногами, он нервно бил копытом по земле и косил в нашу сторону светлыми, как лед, глазами. Масть его переливалась туманом — от черного к серебристому, будто по шкуре стелилась ночная мгла.       И почему—то мне казалось, что я уже встречала его раньше.       —Лада, думаю, что представлять вас не надо, это…       —Селерон, — почти прошептала я, неосознанно делая шаг к животному. Неожиданная вспышка воспоминания ударила изнутри. — Тот жеребёнок, которого вы спасли три года назад.       Отец довольно хмыкнул, словно того и ждал.       —Он самый. Порода «Горный Призрак». Красавец, каких не счесть, — и хлопнул коня по крупу.       Тот, конечно, возмущенно вскинул голову и застриг ушами от такого панибратства, но, видно, с уважением относился к своему воспитателю.       —Я думала, что он уже давно продан.       В моих воспоминаниях это было действительно так. Селерона я видела лишь, когда его раненого отец принес к нам во двор, да несколько раз захаживала к нему в стойло с морковкой. Уж очень грустным мне казался худой и неуклюжий жеребёнок. Однако вскоре он исчез. И вот уже два года я его не видела.       Отец уверенно взял повод и провел ладонью по мощной шее.       —Так и было. Первого покупателя Селерон укусил еще до того, как деньги оказались у нас в кармане. Последнего сбросил с седла. Сколько хозяев этот безобразник сменил за все время — только Перун знает.       Жеребец зашевелил ушами и встряхнул большой головой,. Я подошла ближе и протянула дрожащую руку к носу и тут же ощутила, как меня боднули, заставив пошатнуться.       Кажется я знаю, к чему папа все это рассказывает. Горный Призрак достаточно редкая порода, потому что не каждый всадник придется по нраву этим гордым животным. Бывало, что приобретя такого скакуна, человек так ни разу на него и не садился. Тем ни менее многие богачи мечтали оседлать хотя бы раз Горного Призрака, надеясь стать ему хозяином и товарищем, и дело было не только в необыкновенном окрасе. Лошади это породы были практически невидимы и неслышны ночью по собственной воле, при этом в зоркости и чутком слухе они ничем не уступали ночным хищникам. Такие скакуны легко передвигались по горам, преодолевали долгие часы пути на отличной скорости.       —Я долго думал, прежде чем выкупить Селерона обратно, — батюшка тем временем продолжал, — но потом вспомнил, что единственный человек, у которого Селерон брал что-то из рук — это ты.       Отец внимательно наблюдал за мной, пока Селерон изучал мою ладонь горячим дыханием.       — Не торопись, — негромко произнёс батюшка. — Горные Призраки чуют силу. Дай ему понять, его ли ты всадник.       Словно услышав его слова, жеребец ударил копытом и резко дёрнул повод, но отец спокойно удержал его . Я же стояла не двигаясь, чувствуя, как внутри растёт странное теплое волнение.       — Красивый ты, — тихо сказала я.       Селерон фыркнул прямо мне в лицо.       Я рассмеялась и уже смелее погладила ему нос. И в этот миг конь вдруг замер.       Жуткие светлые глаза внимательно уставились на меня, уши дрогнули, а затем огромная голова медленно опустилась ниже. Ещё ниже.       Пока ледяной нос не ткнулся мне в плечо.       Отец тихо выдохнул.       — Велес милостивый…       Я осторожно протянула вторую руку и коснулась густой гривы. Она не была мягкой, а скорее тяжелой и жесткой, как зимний мех. Но Селерон не отстранился. Напротив, прикрыл глаза и едва слышно заурчал.       — Да он тебя признал, — в голосе батюшки прозвучало такое облегчение, что у меня защемило сердце.       — А вдруг у меня не получилось бы? — сорвалось прежде, чем успела подумать.       Отец усмехнулся.       — Тогда бы он уже откусил от тебя кусочек.       Я хмыкнула, а Селерон вдруг недовольно мотнул головой, словно возмутился подобному сравнению.       — Видишь? Даже ему твои сомнения не нравятся.       Несколько мгновений мы стояли молча. Луна уже уверенно осветила двор. Из конюшни доносилось фырканье молодых жеребцов, где-то вдалеке лениво лаяла собака, а у меня внутри всё сильнее росло чувство, что прощание уже началось.       Отец первым нарушил тишину.       — Мы не знаем, зачем тебя вызвал князь.       Я опустила взгляд.       — Но знаю одно, Лада. — Он подошёл ближе и положил тяжёлую ладонь мне на плечо. — Что бы там ни случилось, не позволяй никому помыкать собой.       Горло сдавило.       — Батюшка…       — Ты слышишь лес. Помогаешь людям. И никогда не брала больше, чем должна.       Я быстро кивнула, потому что иначе голос бы меня подвёл.       Отец потрепал Селерона по шее.       — А этот упрямец довезёт тебя куда угодно. С таким дурным характером будет весело.       — Кому именно? — пробормотала я.       Батюшка рассмеялся, но я уловила лишь тоску и ни капельки веселья.       — Уверен, вы поладите. ***       Когда мы вернулись в избу, матушка уже закончила собирать мои вещи.       На столе лежали аккуратно свёрнутые рубахи, тёплый плащ и другая одежда, а также несколько мешочков с травами и мой маленький нож в потемневших ножнах.       Я остановилась у порога.       — Мам…       Радана подняла взгляд.       И вот тогда мне стало по-настоящему страшно, потому что матушка улыбалась слишком спокойно. Она всегда так улыбалась, когда старалась сдержать слезы.       — Что стоишь? — она тут же всплеснула руками. — Иди сюда. Проверяй, всё ли собрала тебе.       Я послушно подошла ближе.       — Твой любимый зверобой отдельно положила, — принялась перечислять мама, поправляя мешочки. — Коренья завернула. Смесь от лихорадки справа. От дурной воды — слева. Иглы и нитки в маленьком кармашке.       — Мам, я не на войну еду. Уверена, что у князя смогу найти нужные травы.       —Эти травы из ТВОЕГО леса, а значит сослужат тебе лучшую службу. В склянку еще отсыпала тебе земли лесной, проще колдовать будет.       И снова эта спокойная улыбка.       Отец молча остановился у стены, сложив руки на груди.       Я взяла нож и медленно прокрутила его в пальцах.       — Вы правда так думаете?       Матушка нахмурилась.       — Что именно?       — Что я могу не вернуться.       Несколько мгновений Радана смотрела на меня так внимательно, словно пыталась запомнить каждую черту лица.       — Лада, — тихо проговорила она. — Я каждый день буду возносить молитвы Мокоши, что прядет твою судьбу, но будущего мы не знаем. Однажды и я не вернулась в свой дом.       От этих слов по спине пробежал холод.       — Матушка…       Я проглатила панику, застрявшую у меня в горле, но закончить предложение не смогла. Моя мама знала ответы на все вопросы, и что-то мне подсказывает, что и здесь она скрывает правду.       Тишину нарушил отец.       — Пора.       Я резко выдохнула.       Вот и всё. Матушка подошла первой. Крепко обняла меня, прижав к себе так сильно, словно пыталась удержать.       — Чужому лесу кланяйся, — шепнула она дрогнувшим голосом. — Плоть свою просто так не трогай, позволь ей затягиваться, кровь свою береги. Предлагай другую плату.       Я обняла маму, вдыхая ее теплый аромат: шалфей, лаванда и совсем немного клубники.       — Я скоро вернусь.       — Конечно вернёшься, мышка моя.       Но руки её дрожали. Когда матушка отступила, ко мне подошёл отец.       Он никогда не любил долгих прощаний, так и сейчас лишь положил ладонь мне на голову.       — Гордись своей кровью и силой.       И всё. Только почему-то именно от этих слов глаза защипало сильнее всего.       Снаружи тихо заржал Селерон.       Я наскоро переоделась за печкой в дорожную одежду, затем подхватила перемётную сумку, глубоко вдохнула и направилась к двери. У самого порога обернулась.       Матушка стояла, сжав руки у груди. Отец — прямой, неподвижный, как старый дуб.       И внезапно пришло понимание. Все, к чему я привыкла за недолгую свою жизнь, остается позади. И даже вернувшись, я уже не застану это место таким, как в моей памяти.       С этой мыслью я шагнула в прохладную ночь, навстречу дороге, княжьим людям и судьбе, что уже нетерпеливо ждала впереди.