Obsessed by Desire

В старшей школе существовала незыблемая иерархия, но Эндрю Джозеф Миньярд не правил ею с помощью дешевых предвыборных обещаний или приторной лести, как это делали все до него. Его власть не опиралась на популярность в привычном, сиюминутном понимании этого слова — на улыбки, посты в соцсетях и мимолетные школьные тренды. Он правил через абсолютный, тотальный контроль и ледяной, парализующий страх, который витал в воздухе. Возраст не имел значения: будь ты зеленой малолеткой, дрожащей от звука звонка, или самодовольным выпускником, чей шкафчик ломился от спортивных наград и девичьих записок, — перед Эндрю все были равны в своем ничтожестве. Он был константой в хаотичном уравнении подростковой жизни. Он был главной осью, вокруг которой вращался этот маленький мир. Он не был королем — королей свергают. Он был стихийным бедствием, которое остановить невозможно. Он казался воплощением отточенного цинизма, слишком взрослого для этих стен, окрашенных в веселенький салатовый цвет. Слишком умный, чтобы тратить драгоценную энергию на мелочные школьные интриги и борьбу за место в столовой, и слишком агрессивный, неистовый в своей сдержанности, чтобы кто-то, даже в мыслях, рискнул встать у него на пути. Игнорировать его присутствие в коридоре было не просто оплошностью — это был акт неповиновения, чреватый немедленными и ощутимыми физическими последствиями. Его авторитет был выкован не из харизмы, а из холодной стали последствий. — Смотри, куда прешь, хуесос, — его голос, неизменно низкий, монотонный и пугающе ровный раздался прямо над ухом очередного незадачливого ученика, зазевавшегося у банкомата с газировкой. Жертва вздрогнула всем телом, замирая на месте, словно пойманный в свете фар олень, и капля Колы упала с пластиковой бутылки на отполированный до блеска линолеум. В ту же секунду любой, кто оказывался в неправильном месте в неправильное время, мог превратиться в его новую игрушку для битья. Светлые, почти белёсые волосы Эндрю в резком освещении школьных коридоров отливали холодным, неестественным золотом, создавая подобие нимба. Его глаза, цвета ореха, казались на первый взгляд тёплыми, но это была иллюзия. В них невозможно было разглядеть ничего настоящего: ни искры сочувствия, ни вспышки настоящего гнева, только бездонную пустоту. Это были глаза, которые не отражали свет, а поглощали его, и в их глубине терялось любое проявление чужой воли. Его свита — или, скорее, прислуга из трёх человек — всегда была рядом, как тени, отброшенные одним источником света. Брат-близнец Аарон, чье лицо было точной копией лица Эндрю, но лишенное того пугающего магнетизма и леденящего блеска абсолютной власти; двоюродный брат Ники, вечно ёрзающий, пытающийся сгладить острые углы своей нервной, бессвязной болтовней, словно закидывая словами пропасть; и Кевин Дэй, локальный бог экси, чьи спортивные подвиги гремели на всю округу, но который в тени Миньярда был лишь ценным, хорошо отточенным активом или дорогим инструментом. Отказать Эндрю для них было немыслимо не из страха, а из-за сложной, извращенной системы долгов, обязательств и молчаливого понимания, что их безопасность и статус держится на его благосклонности. Они были его щитом и периферийным зрением, а он — их неоспоримым центром. — Эндрю, может, хватит на сегодня? Возле спортзала завхоз копается, — мог осторожно, почти шёпотом, пробормотать Ники, когда атмосфера вокруг Миньярда сгущалась до состояния разряженного воздуха перед ударом молнии. В ответ блондин лишь медленно переводил на него свой пустой взгляд, от которого кровь стыла в жилах и язык прилипал к нёбу. В эти моменты его глаза казались не теплыми, а цвета влажной, холодной глины. — Я что-то не расслышал. Повтори. Но ответом всегда было напряженное молчание, прерываемое только гулким эхом шагов из соседнего коридора. Никто, даже те, кто делил с ним кров и видел его в редкие моменты беззащитного сна, не смел перечить. Пытаться осадить Эндрю было эквивалентно добровольному шагу на казнь с завязанными глазами, не зная, опустится ли топор сегодня, завтра или через месяц. Каждый его день требовал управляемого выхода скопившегося внутри чёрного, вязкого давления. Ему нужна была цель, живой громоотвод, чтобы «выпустить пар», и идеальной, самой удобной мишенью для этого был Нил Джостен. Нил был никем. Нпс-персонаж, застрявший в текстурах школьных будней. Он передвигался вдоль стен, словно пытаясь слиться с облупившейся краской, его шаги были бесшумными, будто он не касался пола. Его вещи были старыми, выцветшими, а одежда — всегда на два-три размера больше, бесформенные балахоны и джинсы, скрывающие каждую часть тела, каждую возможную мышцу, будто он стыдился самого факта своего физического существования. — Эй, Джостен, — раздавался саркастичный, натренированный голос кого-то из компании, когда Нил, сгорбившись, пробирался к своему шкафчику № 327, в самом конце коридора. — Мода из комиссионки нынче в тренде? Или это семейная реликвия, в которой твой прадед копал картошку на полях? Они часто подначивали его, утверждая, что он донашивает тряпье за своими давно умершими предками. Замкнутость Нила граничила со странностью, вызывая у окружающих не просто насмешку, а животный, первобытный зуд — неосознанное желание ударить, толкнуть, чтобы проверить, живой ли он, издаст ли звук. Единственное, что в нем выделялось, что невозможно было скрыть под мешковатой тканью, — это глаза. Невероятно голубые, глубокие, как океан во время осеннего шторма, и всегда бесконечно отстраненные, будто он находился не здесь, в душном школьном коридоре, а в каком-то другом, параллельном и куда более жестоком мире, тень от которого навсегда ложилась на его зрачки. Для Эндрю Нил был идеален. Он не давал сдачи, не ныл, не бежал жаловаться, не пытался подкупить или договориться. Он просто принимал удары — словесные или физические — как неизбежную данность, как дождь или смену времён года. В этом была какая-то чистая ясность. Миньярд мог молча, не ускоряя шага, преградить ему путь в узком проходе между рядами шкафчиков, заставляя его остановиться в миллиметре от себя, чувствуя исходящий от блондина холод. Заглядывая в эти бушующие, но непроницаемые голубые глаза, Джозеф спокойно, констатируя факт, произносил, и его собственные глаза в этот момент не моргали, не выдавая ни единой мысли: — Твое присутствие портит воздух на этом этаже, Джостен. Ты — ошибка. Нил лишь опускал взгляд, до белизны стискивая челюсти, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, но не для удара, а чтобы вонзить ногти в ладони, чтобы боль внутри была сильнее ожидаемой боли извне. В этой игре была своя извращенная, но кристальная справедливость. Никакой вины, никаких последствий, никаких объяснений. Только чистая демонстрация силы и абсолютного, добровольного покорства. Иногда, чаще по понедельникам или после особенно утомительных дней, когда терпение Эндрю было на исходе, а внутренняя, знакомая тьма требовала действия, выхода и подтверждения своего существования, он произносил всего одно слово, обращаясь не к кому-то конкретно, а в пространство, к своей свите: — Операция. Это было кодовым словом, сигналом к началу. Никакой суеты. Эндрю просто менял траекторию своего движения и шел за Нилом по пятам, не скрывая своих намерений. Тишина, воцарявшаяся в коридоре, была в эти моменты страшнее любых криков и угроз — она была густой, липкой и всепоглощающей, как смола. Нил, спиной чувствуя тяжесть этого внимания, слышал ритмичный, неумолимый стук подошв тяжелых черных берцев Эндрю за своей спиной. Стук-стук-стук. Шаги звучали ровно в такт его собственному учащенному сердцебиению, будто Миньярд намеренно подстраивался под его внутренний ритм, чтобы усилить эффект. Нил ускорил шаг, почти перешел на быструю рысь. Ускорение — это паника, так считал Эндрю. А паника — это чистейшая, незамутненная слабость. Слабость же лишь разжигала аппетит хищника, делая охоту интереснее. Нил знал эту аксиому на уровне инстинкта, поэтому и выводил его. Не дожидаясь, когда его настигнут, Нил свернул в безлюдный левый коридор, ведущий к заброшенному крылу и подсобке спортивного инвентаря. Здесь, в тупике, пахло не жизнью и духами, а пылью, старостью и едким, въевшимся в стены запахом дезинфицирующих средств. Лампы тут мигали, одна из них вообще не горела, отбрасывая угловатые тени. Он остановился и, не оборачиваясь, замер, глядя на граффити на стене — кривой, неумелый баскетбольный мяч. Грубая рука вцепилась в его плечо, пальцы, сильные как тиски, впились в кость, и рывком развернула, впечатывая спиной в шершавую, холодную штукатурку стены. Удар был рассчитанным, чтобы отнять дыхание, но не нанести реального ущерба. Пока что. — Стоять, — голос Эндрю был абсолютно спокойным. Ему не нужно было кричать, чтобы каждый слог ощущался как удар под дых, парализующий волю. Дверь подсобки, зеленая и облезлая, открылась с противным, долгим скрипом, будто протестуя против вторжения. Миньярд толкнул парня внутрь коротким, резким движением. Замок, старый и ржавый, щелкнул с финальным, обреченным звуком. Теперь мир сузился до размеров этой тесной, темной комнаты, заставленной сломанными козлами, мячами с потускневшей кожей и тюками со старыми матами. Воздух был спертым, насыщенным частицами пыли, кружащими в луче света из зарешеченного окошка под потолком. Нил повиновался, чувствуя леденящий холод штукатурки даже через тонкую ткань своей заношенной рубашки. Он сосредоточил взгляд на трещине в краске прямо перед своим лицом, которая извивалась, напоминая кривую, застывшую молнию. — У тебя сегодня был вид... — наконец произнес Эндрю после долгой, давящей паузы. Он не приближался, просто стоял, изучая его, как экспонат. Слова резали тишину, острые и холодные, как лезвия тех ножей, которые он всегда носил с собой, скрытые под плотными повязками на предплечьях. — Вид человека, который считает, что может думать. Что его мысли имеют значение. Это невыносимо, Джостен. От этого нужно избавляться. Нил продолжал молчать, дыша ровно и поверхностно, его внимание приковано к трещине, пока Эндрю не сделал два резких шага вперед и не схватил его за подбородок костяшками пальцев, силой поворачивая его лицо к себе. Кожа под пальцами Миньярда была горячей, живой, и этот контраст с его собственной ледяной хваткой заставил Нила едва заметно вздрогнуть. — Ты думаешь, молчание делает тебя сильным? Загадочным? — Эндрю приблизился чуть ближе, его дыхание было чистым, пахло мятной жвачкой. В полутьме его ореховые глаза почти чернели, теряя любой намёк на теплый оттенок, превращаясь в две глубокие, пустые воронки. — О нет. Оно делает тебя предсказуемым. Удобным. Как мебель. Её место определяют другие. Её передвигают, когда она мешается на пути, и выбрасывают на свалку, когда в ней больше нет нужды. Мебель можно пнуть. Можно поцарапать. Можно сломать, и никто даже не всплакнет. Чтобы проиллюстрировать мысль, Эндрю резко, с оттяжкой, ткнул согнутым пальцем в межреберье Нила, точно найдя чувствительный нерв. Боль была острой, точечной и глухой, отозвавшись эхом где-то в глубине. Тело Нила инстинктивно дрогнуло, согнулось, но он не отстранился, не отпрянул. И внутри него, глубоко под кожей, в самых потаенных уголках, где пряталось его настоящее «я», вспыхнуло безумное, неправильное, стыдное желание, чтобы Эндрю ударил снова. Сильнее. Чтобы эта конкретная, локализованная боль вытеснила всё остальное — фоновый шум тревоги, тяжесть воспоминаний, ощущение собственной невидимости. — Мне сегодня ужасно скучно, Джостен, — заявил блондин, отступая на полшага. Он медленно, с театральным жестом, выудил из кармана своих узких черных джинсов новую, блестящую монету в один цент. Она сверкнула в тусклом свете. — И ты будешь меня развлекать. Сыграем в судьбу. Простая игра. Если выпадет профиль — я изобью тебя так, что ты будешь харкаться кровью и неделю не сможешь ходить нормальрт. Если щит — считай, что тебе повезло. Я развернусь и уйду. Сегодня. «Повезло». Нил едва сдержал судорожный, предательский вздох, который рвался из груди. Он всей душой, всем своим изломанным естеством желал, чтобы выпал профиль. Он хотел почувствовать тяжесть берцев Эндрю на своих ребрах, настоящую, ясную боль, которая стала бы оправданием для всей той внутренней ярости, что не находила выхода. Которая была бы доказательством того, что он всё еще может что-то чувствовать. Монета взлетела вверх, переворачиваясь в воздухе, сверкнув на миг в косом луче света, и с сухим, одиноким звоном упала на бетонный пол, подкатившись и закачавшись у самых ног Нила. — Подними, — скомандовал Эндрю, сложив руки на груди. Нил медленно, будто через силу, опустился на корточки, чувствуя, как натягивается ткань на его коленях. Его рука, худая и жилистая, дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, когда он потянулся к холодному металлу. Но в тот самый момент, когда его кончики пальцев почти коснулись цента, на монету опустился тяжелый, начищенный до зеркального блеска ботинок Эндрю, придавливая пальцы парня к шершавому, холодному бетону. Давление было чудовищным, но рассчитанным — не ломающим кости, а просто фиксирующим, унижающим. Нил замер, не пытаясь вырваться, приняв и эту боль. — Спроси, — с явной, почти сладострастной насмешкой приказал Эндрю, наклоняясь чуть вперед. Его глаза вблизи казались абсолютно лишенными глубины, как стекло на фотографии. Нил поднял голову. Их глаза встретились в полутьме. — Можно я подниму монету, Эндрю? — его голос был ровным и низким. Эндрю смотрел на него сверху вниз, и в его темных, невыразительных глазах на мгновение промелькнуло что-то вроде досадливого разочарования, будто он ожидал большей реакции. Игрушка не ломалась, не трещала по швам. Игрушка не просила пощады, не плакала. Она просто... существовала, принимая любую форму, которую он ей придавал. Это было... утомительно. И одновременно бесконечно интересно. Он медленно, с подчеркнутой небрежностью, убрал ногу, оставив на пальцах Нила четкий красный след. — Можно. Нил поднял монету, встал, преодолевая легкое головокружение, и протянул её на раскрытой, грязной ладони. Миньярд даже не удосужился взглянуть на неё, его глаза были прикованы к лицу рыжего, выискивая малейшую трещину в его ледяной маске. — Что там? — прошептал он. — Вся твоя жалкая жизнь сейчас зависела от куска дешевого металла. Смешно, да? — Щит, — тихо, но четко ответил Нил. Блондин коротко, беззвучно усмехнулся, лишь уголок его рта дрогнул, и брезгливо, кончиком пальца, отпихнул руку парня вместе с монетой. — Оставь себе. На память. Чтобы помнил, сколько стоит твоё достоинство. Ровно один цент. Не больше. Он развернулся на пятках, подошвы его ботинок скрипнули по полу, и он направился к выходу, к щели света под дверью. У самой двери, Эндрю замер, не оборачиваясь, его силуэт был четким на фоне тусклого света из коридора: — Завтра я, возможно, буду в другом настроении. Не надейся на мою благосклонность дважды подряд. Удача — дама капризная, и я её суррогат. — Спасибо, — почти неразборчиво, но абсолютно искренне ответил Нил, глядя ему в спину. Эндрю мог подумать, что это унизительная благодарность за «милость» и отсутствие обещанных побоев. Но Нил благодарил за другое. Он благодарил за четкое, ясное обещание, заключенное в угрозе: завтра всё может повториться. Завтра он снова сможет почувствовать себя по-настоящему живым через боль и унижение, которые подарит ему Эндрю, через этот единственный способ прикоснуться к чему-то реальному в своем призрачном существовании. — Это единоразовая акция, — отрезал Миньярд, и его голос снова стал гладким и безэмоциональным, будто стирая только что произошедшее. — Не трать мое время на бесполезные социальные формальности. Они для тех, кому есть что терять. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком, погрузив комнату в почти полную темноту. Нил остался один в пыльной, густой полутьме подсобки, в коконе тишины, которая теперь казалась громче любого шума. Он сжал монету в кулаке так сильно, что её ребро глубоко и болезненно впилось в кожу ладони, оставляя красный, почти кровяной след. Он глубоко, с дрожью в самых глубинах легких, вдохнул запах пыли, расправил плечи, ощущая, как болят мышцы спины от удара о стену. Он спрятал свой единственный, выстраданный цент в самый дальний, дырявый карман своих штанов, где она будет стукаться о бедро при каждом шаге — холодное, твердое напоминание. О странном, извращенном паритете между палачом и жертвой, где каждый получал то, в чем нуждался, даже не осознавая этого до конца. И завтра игра начнется снова.