Obsessed by Desire

Предсказуемость была их общей зоной комфорта — хрупким перемирием, заключенным не в словах, а в тишине школьных коридоров, в ритме шагов и взглядов. Для Эндрю это был железобетонный каркас контроля, выстроенный из отточенных жестокостей, методично распределенных по часам и дням недели. Это был его календарь, его расписание дел. Для Нила — навязчивый, почти гипнотический ритм, под который его нервы, вечно натянутые как струны, не рвались, а лишь вибрировали на пределе возможностей, издавая тонкий, едва слышный внутренний звон. И, как ни страшно и ни постыдно было признаться самому себе в три часа ночи, глядя в потрескавшийся потолок своей комнатушки в общежитии, это чувство ему ужасно нравилось. Оно было наркотиком, единственным, который мог заглушить другой, более древний и мучительный шум в его голове. Иногда собственная одержимость этим хладнокровным, красноречивым в своей жестокости психопатом пугала Джостена больше, чем перспектива быть избитым до полусмерти в туалете. Он мысленно перебирал возможные сценарии и с ужасом понимал, что готов ко всем: к самым изощренным унижениям, к публичному позору, к физической боли, ломающей ребра, — лишь бы их режиссером и исполнителем был он. Не кто-то другой, не Аарон с его тупой, неотшлифованной яростью и не Ники с его напускной, слащавой жалостью, а именно Эндрю Джозеф Миньярд. Только его внимание, даже окрашенное ненавистью, имело вес золота. Только его рука, его нога, его голос имели право оставлять следы — синяки, ссадины, фразы, которые потом будут гореть в памяти, как клеймо.

𓄧𓄧𓄧

На следующий день после инцидента с монетой в подсобке отлаженный ритм дал первый, ощутимый сбой. Нил катастрофически не выспался: кошмары, в которых переплетались лица из прошлого и светлые волосы Миньярда, гнали его по кругу всю ночь, и мир перед глазами плыл, превращаясь в нечеткое, кислотное месиво из лиц и звуков. Голова гудела, веки налились свинцом. Когда Эндрю, проходя мимо его столика в переполненной, гулкой столовой, «случайно» задел угол лотка локтем, отправив комок серого пюре и две бледные сосиски на грязный пол, ругательство вырвалось у Нила прежде, чем разум успел выставить привычный фильтр. — Черт побери! — вышло у него хрипло, резко и слишком громко. Звук, непривычный для его собственных ушей, эхом раскатился по внезапно замолкшей столовой. Сотни глаз — любопытных, злорадных, испуганных — уставились на него, на лужу у его ног и на неподвижную фигуру Эндрю, замершую в двух шагах. Нил замер, глядя на липкую серую массу, безнадежно испортившую его и без того потрепанные кеды. Стыда не было, хотя Эндрю, вероятно, ожидал увидеть на его лице именно позор, унижение, слезы. Вместо этого в груди Джостена, под рёбрами, вспыхнул знакомый электрический разряд — предвкушение. Грязное, опасное возбуждение, от которого кончики пальцев начало покалывать, а внизу живота зашевелилось что-то горячее и живое. Эндрю остановился. Он оборачивался медленно, с преувеличенной театральностью, словно хищник, который услышал не просто шорох от своей жертвы. В его пустых глазах промелькнуло всё сразу: от привычного злорадного огонька до острого интереса. Он увидел и услышал что-то новое в своей «мебели». Трещинку в привычном сценарии. — Ой-ой-ой, — произнес Эндрю своим нарочито лишенным эмоций голосом, который резал тишину столовой, как лезвие. Он сделал шаг ближе, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с пола на лицо Нила, задерживаясь на темных кругах под глазами. — Кажется, у нашего тихого ботана, нашего местного призрака, прорезался голос. Он что, правда умеет говорить? По столовой поползли тихие, ядовитые, приглушенные смешки. Эндрю склонил голову набок, разглядывая Нила как диковинное, внезапно заговорившее насекомое под стеклом. — Прости, — продолжил он с фальшивым сочувствием, которое было страшнее любой прямой угрозы. — Наверное, этот роскошный, царский обед ты купил на тот самый цент, который я тебе вчера так милостиво подарил? Ох, как же жаль. Неужели наш дорогой Нил останется сегодня голодным? Какая трагедия. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и насмешливый. Нил стиснул зубы так сильно, что челюсть свело болезненной судорогой. Его сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, и это биение было не от страха, а от дикого, неприличного восторга — Эндрю сейчас смотрел только на него. Говорил только с ним. В этот момент во всей этой огромной, шумной школе существовали только они двое: один — стоящий в сиянии своего бесспорного превосходства, другой — на коленях в грязи своего падения. И это было ужасно, отвратительно и абсолютно правильно. — Убери, — приказал Эндрю, кивнув на пол. Его голос стал ниже. — Вытри здесь всё до блеска. Покажи всем, как надо убирать за собой мусор. Если справишься и не облажаешься… я, так уж и быть, куплю тебе новый обед. Нормальный, человеческий, а не эти дешманские сосиски из перемолотой бумаги и пюре быстрого приготовления. Нил, не говоря ни слова, без возражений, опустился на корточки. Дрожащими от странного напряжения руками он начал собирать раскисший картон, осколки пластиковой посуды, комки еды, пропитанные запахом средства для полов. Каждый подавленный смешок за спиной, каждый шепоток был для него теперь не ударом хлыста, а аплодисментами на премьере. Это был их спектакль, их дуэт. И Эндрю не ушел. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы узких черных джинсов, и наблюдал. Властный, грубый, пугающе красивый в своем абсолютном равнодушии ко всем остальным. Он видел Нила. По-настоящему. Пусть как «чмошника», пусть как «грязь под ногтями», но его взгляд, острый и неотрывный, был прикован к согнутой спине, к рыжему затылку, к дрожащим пальцам. Когда Джостен поднялся, держа в руках комок грязных, мокрых салфеток, Эндрю подошел вплотную. Между ними остались жалкие сантиметры. Нил почувствовал жар его тела, резкий запах сигарет, смешанный с холодным ароматом мяты и терпким, тяжелым, дорогим одеколоном, в котором угадывались ноты кожи и дыма. Это дыхание обжигало кожу лица, заставляя предательский, горячий румянец выступить на бледных щеках. — Запомни на будущее, — прошептал Эндрю почти ласково, так, что слышал только Нил. Его губы почти касались уха. — В следующий раз, когда решишь показать характер, вспомни этот момент. Вспомни, как ты сейчас ползал на кортанах. Просто освежи в памяти, где твое настоящее место. Затем Миньярд вытащил из кармана смятую пятидолларовую купюру и с силой впихнул её в ладонь Нила, сжимая его пальцы вокруг бумаги. — На. Купи себе что-нибудь поесть. Обидно будет, если ты сдохнешь от голода или отравления раньше времени. Ты у нас один такой уникальный экземпляр на всю школу. Я даже, пожалуй, буду немного скучать по твоему жалкому виду. Если отбросить густой слой сарказма и яда, в этом жесте можно было с огромной натяжкой разглядеть подобие извращенной заботы. Миньярд развернулся и ушел, не оглядываясь, растворившись в толпе, которая тут же загудела, обсуждая произошедшее. Абрам остался стоять, сжимая в одном кулаке мокрые, липкие салфетки, а в другом — пять долларов, пропитанных запахом его одеколона. Внутри него, вместо унижения, разливалось густое, темное, греющее удовлетворение.

𓄧𓄧𓄧

Но после этого яркого эпизода Эндрю, к изумлению и затем ужасу Нила, потерял к нему видимый интерес на целых два дня. И эта пауза, это внезапное молчание оказались в тысячу раз невыносимее любой жестокости. Тишина давила на уши, на виски, на сознание сильнее, чем самые громкие крики и оскорбления. Он стал невидимкой вновь, но теперь это был ад. Он ловил на себе взгляд Эндрю — и тот скользил мимо, как будто через стекло, не задерживаясь. Его игнорировали. Совершенно. И это было хуже, чем быть мишенью. Это означало, что он снова стал никем. Пустым местом. Статистической ошибкой, которую исправили, вычеркнув. Именно в эту образовавшуюся брешь пришла расплата. Она явилась не в облике Эндрю, а в лице его тени. Это случилось на большой перемене в туалете на первом этаже, том самом, где плохо работала вентиляция и вечно пахло хлоркой и сыростью. Щелчок замка за спиной заставил Нила обернуться от раковины, но в дверях стоял не Эндрю. Это был Аарон. Его лицо — та же самая карта, но без главных ориентиров. Его ореховые глаза были такими же пустыми, как у брата, но в них не было той гипнотической глубины, той магнитной силы, которая манила и пугала одновременно. — Эндрю передал, — бросил Аарон, демонстративно похрустывая костяшками пальцев, будто готовя инструменты, — что ты, сука, начал забывать манеры. Наглеешь. Значит, нужно освежить твою память. Удары были беззлобными и оттого еще более унизительными. Аарон не злился — он просто выполнял поручение, как скучную, рутинную домашнюю работу, которую надо сделать побыстрее. Короткий, жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение, затем — в живот, под дых, по рёбрам сбоку. Боль, глухая и разливистая, растекалась по телу сокрушающей волной, вышибая из легких остатки кислорода. Нил сполз по холодному, покрытому кафелем углу, давясь сухим, беззвучным кашлем, слюна стекала по подбородку. — Встань и умойся, — приказал Аарон уже бесстрастно, взявшись за ручку двери, как будто только что вынес мусор. — И вобравши в себя этот ценный урок, помни: в следующий раз я буду не один. Придут все, если Эндрю так решит. Я вообще не ебу, с чего ты ему так сдался, но факт остаётся фактом: если он говорит, что тебя надо пиздить — значит, так и есть. Другого не дано. — У вас… своего мнения… вообще нет? — хрипло, с усилием выдавил Нил, содрогаясь от боли в боку. Аарон рассмеялся — жестко, без тени веселья. Он резко присел перед Нилом, вцепился в его волосы и дернул на себя, заставляя смотреть прямо в свои бездушные глаза. — А у тебя оно есть, это мнение? — прошипел он. — Тебя ебашат тут месяцами, Джостен. Систематически. И ты нихуя не сделал, чтобы это прекратить. Ты не жалуешься, не бежишь к училкам, не бьешь в ответ. Ты просто терпишь это как тупая псина. Тебе ведь нравится, да? Признайся, тебе это заходит? Боль, унижение, внимание того, кто тебя ненавидит? — А если и так? — в сорванном, хриплом голосе Нила прорезалась безумная дерзость. Аарон наклонился еще ближе, его лицо исказилось от неподдельной, глубокой брезгливости, как от запаха гниющей плоти. — Тогда ты не просто жертва, идиот. Ты — помойка. Псих, больной ублюдок. И я, кажется, начинаю понимать, почему Эндрю тебя так отчаянно ненавидит. Мне не нравится, как он иногда на тебя смотрит… но если он решил, что твое место в ногах, в грязи, то выкрути хуй из ушей и слушай раз и навсегда: прекрати маячить перед ним. Ты не из нашего мира. Ты даже не из мира нормальных людей. Если ты лелеешь в своей больной башке какие-то извращенные, ебнутые фантазии о том, что между вами что-то может быть… — Аарон отпустил его волосы и со всей дури ударил ладонью по уху. Звон в голове, оглушительный и пронзительный, смешался с гулом водопроводных труб. — Забей, уёбок. Для него ты — пыль, которую сдувают, не глядя. И это — максимум, на что ты можешь рассчитывать. Дверь захлопнулась, оставив его одного в ярком, безжалостном свете ламп. Нил лежал, прижавшись щекой к холодному кафелю. — Но это всё равно внимание, — прошептал он в пустоту, в звонкую тишину. Боль в боку была острой, но она не приносила той сладкой, очищающей радости, как после Эндрю. Она была «вторичной», неоригинальной, подделкой. Это не был его след, его отпечаток. Это было предательство. Он послал брата вместо себя, лишив Нила самого ценного — прямого, личного контакта. Это была пытка лишением, а не насыщением.

𓄧𓄧𓄧

Следующие дни пролетели в тягучем, ватном, беспросветном ожидании. Эндрю игнорировал его полностью. Вся компания — Аарон, Ники, Кевин — проходила мимо, словно Нил был частью стены, скамейкой, выцветшим плакатом о здоровом питании. Это было в миллион раз хуже побоев. Вычеркивали из списка живых, дышащих существ. Он ловил себя на том, что специально замедляет шаг у «логова» — того самого угла во дворе, за гаражами, где они курили, огражденные от всего мира. Нарочно выбирал самые длинные, нелогичные маршруты между классами, только чтобы пройти мимо них, чтобы бросить взгляд, который никто не ловил. Он жаждал оскорбления, толчка в плечо, даже плевка в спину — чего угодно, лишь бы снова оказаться в фокусе тех карих, пустых и таких важных глаз. Но ничего. Пустота. Тишина. Небытие. Отчаяние, холодное и липкое, сменилось всепоглощающей злостью. В пятницу, после последнего урока, Нил увидел, как Эндрю один, без свиты, направляется к старому, заброшенному спортзалу, который школа давно использовала под склад старого инвентаря. Сердце заколотилось так сильно и резко, что стало больно дышать. Ноги, будто обретя собственную волю, сами понесли его следом, по бетонной дорожке, мимо облупленных стен. Внутри склада было полутемно, пахло пылью, старой кожей мячей и сыростью. Эндрю стоял спиной к входу, у груды сложенных матов, его силуэт вырисовывался на фоне пыльного окна. Услышав шаги, он обернулся без малейшего удивления, будто ожидал этого. В его руке был старый баскетбольный мяч, который он перекидывал с ладони на ладонь. — Чего? — коротко, без интонации бросил он. В голосе не было даже привычного презрения. Только глубокая, вселенская скука и усталость. — Почему Аарон? — выпалил Нил, переступая порог. Его голос дрожал, срывался, выдавая всю накопившуюся ярость. — Несколько дней назад… в туалете. Почему не ты сам? Эндрю перестал перекидывать мяч. Он медленно выпрямился во весь рост, и в его глазах, наконец-то, вспыхнул тот самый живой интерес, того самого хищного зверя, которого Нил так жаждал и боялся. — Я что, должен лично пачкать руки о каждое ничтожество в этой дыре? — спросил он тихо, задумываясь. — Ты не стоишь этого времени, Джостен. Мы это, кажется, уже выяснили. Забыл свою цену? Один цент. — Но это было… от твоего имени, — Нил сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Воздух между ними сгустился. — Это не имеет значения, если это не ты. Мне нужно, чтобы это был ты. Лично. Эндрю долго, очень долго и молча рассматривал его: свежий синяк на скуле, подаренный братом, нездоровый блеск в голубых глазах, сжатые до белизны костяшек пальцы. И тогда на его обычно поджатых губах появилась едва заметная, пугающая в своей непроницаемости усмешка. Не злорадная, а какая-то… отстраненная. — Понял, — тихо произнес Эндрю. — Ты не просто чмошник, Нил. Ты — больной ублюдок. С глубокими, серьезными проблемами. — Он сделал паузу. — Но я, к сожалению, не психотерапевт и не собираюсь развлекать твои больные фантазии сегодня. У меня нет на это ни сил, ни желания. Уйди. Он развернулся и швырнул мяч в темный угол склада, где тот отскочил с глухим стуком. Разговор был окончен. Нил стоял, чувствуя, как ярость и стыд смешиваются в нем в ядовитый коктейль. Он проиграл. Его выгнали. И в этот момент он понял, что готов на всё, чтобы вернуть себе внимание Эндрю, даже если это будет последним, что он сделает в жизни.

𓄧𓄧𓄧

Все выстроенные барьеры и привычные сценарии рухнули в старом спортзале, среди запаха пересушенного дерева и пыли. Этот день с самого утра не задался для Эндрю: Аарон в очередной раз решил вынести ему мозг своими претензиями, учитель физики нудно донимал из-за пропущенных тестов, а внутренняя пустота сегодня была особенно голодной и злой. Ему был жизненно необходим сброс напряжения — сильный, быстрый и жестокий. Ему нужно было разрушить что-то, чтобы не разрушиться самому. Нил, как всегда, оказался поблизости, словно притянутый гравитацией чужого гнева. Он замер у края площадки, почти не дыша, наблюдая за тем, как Эндрю в одиночестве, с каким-то остервенением вбивает мячи в ворота. Его присутствие ощущалось Эндрю как зуд под кожей, как назойливое насекомое, которое невозможно прихлопнуть. — Ты чё тут, Джостен, мешать вздумал? С дороги, пока я тебя в паркет не впечатал! — голос Эндрю, резкий и пропитанный чистой яростью, прорезал гул пустого зала. Блондин рванулся вперед, на бегу перехватывая тяжелый, туго накачанный баскетбольный мяч. В его движениях была агрессия в чистом виде, дикое желание сокрушить что-то живое. Он прицелился и вложил в бросок всю накопившуюся за день желчь, всю ненависть к этому миру и к самому себе. Удар был страшным. Мокрый, тяжелый хлопок отозвался гулким эхом под высокими сводами зала. Мяч угодил Нилу прямо в лицо. Абрам рухнул на колени, его голова мотнулась назад, и он инстинктивно закрыл лицо руками. Металлический, резкий вкус крови мгновенно заполнил рот, вытесняя всё остальное. В ушах зазвенело, а перед глазами рассыпались искры. — Упс. Кажется, я же предупреждал: не стой на пути, когда взрослые заняты делом, Джостен, — голос Миньярда прозвучал абсолютно ровно. Он стоял, наблюдая за скорчившейся на полу фигурой, ожидая привычного: стонов, всхлипов, проклятий или хотя бы испуганного, затравленного взгляда. Ему нужно было подтверждение своей силы. Рыжеволосый поднимался медленно, его движения были рваными, как у сломанной куклы. Он прижал тыльную сторону ладони к разбитой губе, чувствуя, как горячая кровь смешивается со слюной и стекает по подбородку, пачкая воротник. Его плечи подрагивали. — Ну что, — с ледяным презрением протянул Эндрю, сложив руки на груди и вызывающе выставив одну ногу вперед. — Есть что сказать в свое оправдание? Голубоглазый не ответил сразу. Боль была острой, пульсирующей, она застилала глаза белой пеленой. Но эта боль была... желанной. Она принесла такое мгновенное и мощное облегчение, что у Нила закружилась голова. Тьма внутри него, которая копилась днями без внимания Эндрю, наконец получила свою порцию кислорода. Он лишь тихо, почти неразличимо прошипел: — Ты думаешь, что унижаешь меня этим... Но ты делаешь только лучше. Эндрю нахмурился, его брови сошлись у переносицы. Сценарий, написанный им, пошел прахом. — Что? О чем ты там лопочешь, придурок? Удар в голову был слишком сильным, последние мозги вышибло? Но Джостен уже начал отворачиваться, делая шаг в сторону выхода. Его фигура выглядела жалкой — грязная футболка, кровь на лице, сутулые плечи. Эндрю замер, приготовившись насладиться зрелищем триумфально-униженного бегства. Он хотел увидеть позор, хотел почувствовать себя победителем. И тут Нил чуть повернул голову. Сначала Миньярд увидел только покрасневшую, стремительно опухающую кожу и струйку крови. Но когда Нил приоткрыл рот, чтобы вдохнуть, Эндрю увидел это. Там не было слез. Там не было ненависти или жажды мести. Там была улыбка. Дикая, немного безумная, незамутненная улыбка искреннего и пугающего удовольствия. Словно Нил не получил мячом по лицу, а только что сорвал джекпот. Он медленно слизнул кровь с губ, вытер подбородок рукавом и пробормотал хрипло, с каким-то наслаждением: — Спасибо, Эндрю. Я этого... именно этого от тебя и хотел. Это было чистое наслаждение, которое длилось лишь долю секунды, прежде чем Нил скрылся за тяжелой дверью спортзала, оставив за собой шлейф недоумения. Эндрю почувствовал, как неприятный, липкий холодок пробежал вниз по позвоночнику. За все годы своей «практики» он никогда не испытывал ничего подобного. Его руки, всё еще сжатые в кулаки, начали мелко подрагивать от когнитивного диссонанса. — Что за хуйня? — выдохнул он в пустоту зала. Это чувство было хуже ярости. Он почувствовал себя обманутым, использованным. Его насилие, которое он считал актом высшей власти, внезапно оказалось не демонстрацией силы, а услугой. Грязной, извращенной потребностью, которую этот «чмошник» принял с благодарностью. Его картина мира, где он был единственным вершителем судеб, а другие — лишь безвольными жертвами, дала трещину. Она рухнула с тихим, леденящим звоном. В этом зале Эндрю впервые осознал, что он не контролирует Нила Джостена. Всё наоборот. И тут он начал вспоминать. Первый раз что-то подоброе произошло в автомойке за школой, куда они оба загремели на «общественно-полезный труд» после очередной потасовки. Эндрю, поливая густой пеной машину учителя химии, бросил через плечо: — Хоть здесь пригодишься, Джостен. Стоять и драить чужую грязь — это твоё истинное призвание. Гниды должны знать свое место. Ожидалось угрюмое молчание или сдавленное «отвали». Вместо этого из-за облака пены послышался лёгкий, хрипловатый смешок. Нил стоял, прислонившись к стене, мокрый насквозь, с длинной челкой, прилипшей ко лбу. Он смотрел на Эндрю с ленивым, почти нежным интересом. — Забавно. Ты всегда так злишься, когда мы оказываемся на одном уровне? — спросил Нил. Эндрю медленно повернулся. — Уровень? Ты — лужа на асфальте. Я даже не замечаю, когда тебя переступаю. — Но ты остановился. Посмотрел. Даже ответил, — Абрам оттолкнулся от стены и сделал шаг навстречу, игнорируя брызги воды. Его голос понизился до опасного шёпота. — Сколько ещё этой желчи должно из тебя вылиться, Эндрю, чтобы ты перестал просто говорить и… наконец сорвался по-настоящему? Покажи мне, насколько ты меня ненавидишь и хочешь причинить мне вред. Слова повисли в сыром воздухе. Позже, в школьной столовой, ситуация достигла апогея. Эндрю, решив раздавить эту странную связь на корню, подошёл к его столу. Он поставил свой поднос с грохотом, заставив соседние столы обернуться. — Что, Джостен, твоя мамка не учила, как вилку в руки брать? — Эндрю плюхнулся на стул напротив так, что тот жалобно скрипнул. — Или у тебя лапы вместо рук? Жри в углу, не порти людям аппетит своим присутствием. Нил не моргнул глазом. Он медленно отломил кусок хлеба, глядя прямо в глаза Миньярду. Он развалился на стуле. — Ого. А твоя мать тебя научила хоть чему-то, кроме как гавкать на прохожих? А мне нравится есть здесь. Особенно когда ты подходишь и начинаешь тявкать, как цепной пёс у миски. Мне нравится твоя грубость ко мне. — Заткнись, урод. — Эндрю ударил ладонью по столу. — Ты меня бесишь одним своим видом. Сидишь тут, как паразит, и ждешь, когда я тебя замечу. — «Бесишь». — Нил ухмыльнулся. — Знаешь, что обычно бесит по-настоящему? То, что невозможно проигнорировать. То, что уже пролезло под кожу. — Он отпил из стакана, не сводя с Эндрю глаз. — Спасибо за признание. Значит, я тебе небезразличен. Для начала — неплохо.

𓄧𓄧𓄧

На следующее утро Эндрю сменил тактику. Утренняя душевая была наполнена паром и эхом капающей воды. Он уже вытирался, когда вошёл Нил. Рыжий остановился в дверях, его взгляд моментально сфокусировался на Миньярде. — Ранняя пташка, — голос Нила был сонным. — Не мог уснуть без утреннего скандала? Или просто ждал меня, чтобы продемонстрировать новый способ меня унизить? Эндрю даже не вздрогнул. Он медленно, с патологической аккуратностью повесил полотенце на крючок. Затем просто пошёл к выходу. Его взгляд скользнул по Нилу, не зацепившись, как по безликой кафельной плитке. Он прошел мимо, словно Нил был призраком. — Эндрю. Игнор — это слабая позиция, — бросил Нил в спину. Дверь закрылась с тихим щелчком.

𓄧𓄧𓄧

В столовой Эндрю занял место у самого окна, погрузившись в свои мысли. Через пять минут вошёл Нил. Его взгляд, как радар, сразу нашел цель. Он направился прямо к столу блондина и опустил поднос. — Свободно? Эндрю, не отрываясь от парковки за окном, молча взял свой стакан, поднялся и перешёл за другой стол в самом конце зала.

𓄧𓄧𓄧

На тренировке напряжение стало осязаемым. Тренер скомандовал им работать в паре. Нил подошёл вплотную, так, что Эндрю чувствовал жар его тела. — Что, словарный запас иссяк? — прошипел Нил. — Или ты, наконец, понял, что все твои остроумные шуточки были просто… прелюдией к чему-то настоящему? Миньярд не повернул головы. Он смотрел на тренера, ожидая свистка. Когда игра началась, он действовал с хирургической точностью, просто вырезая Нила из реальности. Когда разозлённый Нил намеренно поставил ему подножку, Эндрю просто перешагнул через его ногу, не сбившись с ритма. Он даже не посмотрел вниз. В конце тренировки Нил перегородил ему дорогу в раздевалке. — Хватит этой пантомимы! — голос Нила сорвался. — Ты что, совсем с ума сходишь? Посмотри на меня! Эндрю остановился. Медленно поднял голову. Но его взгляд был не холодным или ядовитым. Он был пустым. — Извини, — сказал Эндрю ровным тоном. — Ты кто? А, точно. Джостен. Просто не узнал. У тебя лицо... такое же, как у всех остальных. Ты хочешь поговорить? Ну давай. У тебя есть минута. Он сделал шаг вперёд, и Нил, словно обжёгшись, инстинктивно отпрянул. Раздевалка быстро опустела. Тишина стала удушливой. — Почему ты меня игнорируешь? — Нил мерил шагами пространство, его трясло. — Я просто решил не тратить на тебя время, — Эндрю прислонился к шкафчику. — Я понял твою игру. Тебе нужно, чтобы я был твоим монстром. Тебе нужно, чтобы я ломал тебя, потому что только так ты чувствуешь, что существуешь. Ты мазохист, Нил. И ты использовал мою ярость как наркотик. — А ты не пользовался мной? — выплюнул Нил. — Ты притворяешься, что я пустое место, но ты сам боишься того, как сильно тебе нравится меня избивать! Эндрю издал короткий, сухой смешок. Он внезапно сократил расстояние, вжимая Нила в холодный металл шкафчиков. Его лицо было так близко, что их дыхание смешивалось. — Я не собираюсь быть твоим дилером. Ты больной псих. Ты действительно возбуждаешься от ударов и боли? — Ударь меня, — выдохнул Нил, подаваясь навстречу, его глаза лихорадочно блестели. — Пожалуйста. Рука Эндрю взметнулась вверх, пальцы с силой впились в ворот кофты Нила. Он смотрел на то, как Нил жадно ловит губами воздух, как он ждет удара. — Заткнись, чмошник, — крикнул Эндрю. — Заткнись, не произноси это слово. Ты думаешь, это игра? Думаешь, я стану частью твоего извращенного мира? Ты просто сломанная игрушка, Нил. И я больше не собираюсь тебя чинить или ломать дальше. Ты сам по себе. Никогда, слышишь меня? Никогда больше не приближайся ко мне. Чёртов фрик. Он оттолкнул его и вышел, не оглядываясь. Грохот двери прозвучал как смертный приговор. Нил медленно сполз по шкафчику на пол, глядя в пустоту.

𓄧𓄧𓄧

Бессонница стала его постоянной спутницей. Эндрю лежал на своей кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где тени от оконных рам чертили причудливые, ломаные узоры. В голове, словно заезженная пленка, прокручивались события последних недель. Он вспоминал всё. Каждый раз, когда его кулак встречался с телом Нила, каждый раз, когда его слова, острые, как бритва, вскрывали чужую оборону. Он вспоминал тот день в спортзале, когда тяжелый мяч врезался в лицо Джостена, и ту безумную, окровавленную улыбку, которой Нил ответил на этот удар. И вдруг, в этой звенящей предутренней тишине, Эндрю поймал себя на мысли, от которой внутри всё перевернулось. Ему это нравилось. Это осознание ударило сильнее, чем любой противник. Ему нравилось не просто доминировать. Ему нравилось видеть, как кожа Нила краснеет от удара. Ему нравилось чувствовать под пальцами дрожь чужого тела, когда он прижимал его к стене. Ему нравилось осознавать, что он — единственный человек, которому Нил позволяет разрушать себя. Это было не просто раздражение или сброс агрессии. Это было чистое наслаждение от осознания того, что он причиняет Нилу боль. И еще страшнее было то, что Нил принимал эту боль как высшее благо. — Больной ублюдок, — прошептал Эндрю самому себе, но губы невольно дрогнули в подобии оскала. Это было похоже на зависимость. Грязная, извращенная симфония, где он был дирижером, а Нил — инструментом, который звучал чище, когда грубее с ним обращались. Эндрю перевернулся на бок, чувствуя, как внутри разгорается знакомый голод. Он вспомнил, как Нил просил его в раздевалке: «Ударь меня. Пожалуйста». В тот момент Эндрю был в гневе, от слова, которое ворошит его прошлое. Он испугался, но не Нила, а своего собственного желания подчиниться этой просьбе. Своего желания не просто ударить, а сломать, раздавить и собрать заново по своему чертежу. Ему нравилось быть причиной этих вскриков. Нравилось быть тем, кто заставляет Нила забывать о прошлом, заменяя старые шрамы новыми, «своими». — Ты не контролируешь его, Миньярд, — пробормотал он, закрывая глаза. — Это он контролирует тебя твоим же желанием сделать ему больно. Но даже это понимание не приносило облегчения. Напротив, оно лишь подливало масла в огонь.