Obsessed by Desire

Четверг. День 1. Утро началось с молчаливого похода в ближайший магазин в двух кварталах от дома Нила. Эндрю, засунув руки в карманы своего темного пуховика, шел впереди. Блондин наполнял корзину с хирургической точностью: охлажденные, а не замороженные стейки, паста из твёрдых сортов пшеницы, стеклянные банки с соусами с итальянскими названиями, пакет кофе в зёрнах с этикеткой, на которой не было ни слова по-английски. — Зачем все это? — не удержался Нил, глядя на ценник за килограмм мяса. — Мы тут на четыре дня, а не на гастрономический фестиваль. Эндрю, не глядя на него, взял бутылку оливкового масла холодного отжима. — Потому что, в отличие от тебя, я не привык питаться объедками и консервами. Четыре дня — достаточно, чтобы не опускаться до твоего пищевого рациона.

𓄧𓄧𓄧

На крохотной кухне, пахнущей слабым отголоском чистящих средств, Эндрю, к полному изумлению Нила, без лишних слов взял инициативу в свои руки. Вернее, назначил себя шеф-поваром и командующим. — Режь лук мельче. Ты что, бревна для костра рубишь? Дай сковороду. Нет, не эту, с убитым покрытием, ты что, с ума сошел жарить мясо на тефлоне с царапинами? Это канцерогены, Джостен. Хочешь ускорить свой и без того близкий конец? Нил, стиснув зубы, подчинялся. Атмосфера накалялась быстрее, чем выбранная Эндрю идеально гладкая сковорода. Когда Нил, пытаясь перехватить хоть крупицу контроля, швырнул в почти готовый соус ложку острой пасты без спроса, Эндрю отреагировал мгновенно. Он резко выхватил у него ложку из рук, движение было резким. — Решил сварить ядерную смесь? Ты в курсе, что у этой пасты уровень по шкале Сковилла убивает? Или ты планируешь выжечь мне вкусовые рецепторы в качестве мести? — Боишься, что твой утонченный вкус не выдержит? — ехидно парировал Нил, чувствуя прилив адреналина. В ответ Эндрю просто резко развернул его к себе, его руки — сильные, властные — схватили Нила за бедра и посадили на край кухонного гарнитура. Эндрю вплотную приблизился, втиснувшись между его коленей. — Твоя проблема, — прошипел он, от него пахло кофе и гневом, — в патологической потребности портить то, что я пытаюсь привести в порядок. Даже если это просто соус. — А твоя, — выдохнул Нил, не отводя взгляд от этих вспыхнувших пламенем глаз, — в маниакальной потребности всё контролировать. Даже вкус еды. Это скучно. Их губы сошлись в поцелуе. Жестоком, голодном, полном непереваренной злости. Руки Эндрю впились в его бёдра через ткань джинсов, обещая синяки. Нил вцепился в его светлые волосы на затылке, отвечая с той же яростью, кусая его нижнюю губу. Сковорода на плите тихо шипела, забытая, соус начинал подгорать. Они оторвались друг от друга почти одновременно, тяжело дыша, лбы соприкасались. — Соус, кажется, умер героической смертью, — хрипло констатировал Нил, облизывая собственную губу, чувствуя на ней вкус крови. — К черту его, — отрезал Эндрю, его взгляд всё ещё пылал тем же огнем. Он отошел, одной рукой резким жестом поправил собственные волосы, и с ледяным, почти пугающим спокойствием вернулся к плите, выключил огонь. — Доедай нарезку. И запомни раз и навсегда: пока я здесь со своими экспериментами не лезь. Пятница. День 2. День прошел в тягучем, зыбком перемирии. Они занимались каждый своим делом, избегая лишних слов, но пространство комнаты стало полем битвы иного рода. Если Эндрю вставал, чтобы налить воды, Нил неосознанно отслеживал его маршрут от дивана к кухне и обратно. Если Нил слишком громко перелистывал страницу книги, Эндрю, не отрываясь от своего ноутбука, издавал едва слышный, раздражающий щелчок языком. Тишина была наполнена этим немым диалогом. К вечеру Нил, не выдержав давления тишины, решил проверить границы. Он сел на пол в гостиной и начал разбирать и чистить свой старый, никогда не использованный по назначению баллончик с краской. Детали раскладывались на разостланной газете с методичным щелчком. Эндрю наблюдал за этим минут десять, его лицо было каменным. Затем, не вставая с кресла, он произнес: — Ты как обезьяна с гранатой. Дай сюда. — Сам справлюсь. — Дай. Сюда. — Голос стал не терпящим возражений. — Прежде чем ты устроишь здесь катастрофу или поранишься, или испортишь ковер. Нил, скрипя зубами, протянул ему разобранный механизм. Эндрю взял его, и его длинные, ловкие пальцы, которые за минуту до этого бесшумно стучали по клавиатуре, принялись за работу. Он чистил, собирал, проверял. Нил смотрел, завороженный. — Вот, — Эндрю бросил собранный баллончик ему на колени. — Теперь, по крайней мере, он не взорвется тебе в лицо от неумелого обращения. Хотя, с другой стороны… Он не договорил, но насмешливый подтекст повис в воздухе. Нил почувствовал, как по спине пробежали мурашки — смесь злости и того странного возбуждения, которое всегда вызывал в нем этот ледяной, все контролирующий сарказм. Он не сказал «спасибо». Просто взял баллончик, и его пальцы сжали холодный металл там, где секунду назад были пальцы Эндрю. Суббота. День 3. К вечеру напряжение приняло другую, более форму — тихую. Эндрю, покопавшись в ящике стола Нила от скуки или из привычки проверять всё вокруг, нашел старый внешний жесткий диск. — Что тут у нас? — он подключил его к своему ноутбуку. — «Криминальное чтиво», «Бойцовский клуб», «На игле»… Боже, Джостен, ты как будто скачал сборник «бунтарское кино для начинающих». Ты как подросток-бунтарь из девяностых, застрявший в теле простого идиота. Он фыркнул, но запустил «Бойцовский клуб». Устроились на узком диване. Нил сел, поджав ноги, стараясь сохранить дистанцию в пару дюймов. Но через десять минут Эндрю без предупреждения потянул его за собой, заставив привалиться спиной к его груди, зажав между своими коленями. — Сиди смирно. Ты вертишься, как уж на сковороде. Мешаешь получать эстетическое удовольствие от этой переоцененной драмы. И вот они сидели: Нил, прижатый к груди блондина, чувствуя каждым позвонком тепло его тела через тонкую ткань футболки, а Эндрю с рукой, небрежно перекинутой через его плечо. Фильм он комментировал убийственно саркастично, разбирая его на части. — О, смотри, культовая сцена, где два эмоционально несостоявшихся взрослых мужика бьют друг друга по лицу, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Напоминает кое-кого. Только без псевдофилософского подтекста и с гораздо меньшим количеством стиля. — Заткнись и смотри, — пробормотал Нил, но уголок его губ предательски дрогнул. — Не указывай мне. Я, по сути, делаю тебе одолжение, развлекая своим острым умом. Считай это бесплатным курсом кинокритики. К середине фильма рука Эндрю перестала лежать неподвижно. Его пальцы, казалось, рассеянно, водили по рукаву Нила, затем поднялись к шее, задевая край ворота футболки, скользнули по обнаженной коже у ключицы. Нил замирал каждый раз, его дыхание сбивалось, а в животе поворачивался тугой, горячий узел. Это было хуже и лучше любой атаки — это было медленное, неоспоримое вторжение под видом случайности. Когда Тайлер Дёрден на экране произнес свою знаменитую речь о потерянном поколении мужчин, воспитанных женщинами, Эндрю тихо фыркнул прямо ему в ухо, губы едва касаясь раковины: — Пафосная чушь для тех, кто слишком боится признать простую правду: им просто нравится, когда им больно. Им нужен кто-то, кто даст им разрешение на это. Звучит знакомо, не правда ли? Нил резко обернулся, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В свете экрана он видел каждую деталь насмешливого выражения Эндрю. — А тебе, выходит, нравится её причинять, — выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится. — Так что нечего строить из себя критика. Ты — часть той же самой схемы. Эндрю замер, его глаза сузились до щелочек. Затем, без предупреждения, он наклонился и прикусил Нилу нижнюю губу — не сильно, не до крови, но достаточно резко и точно, чтобы боль пронзила насквозь, ясная и неоспоримая. Потом отстранился, снова уставившись на экран, как будто просто поправил позу. — Смотри дальше, умник. Главный герой сейчас совершит очередную глупость. Ты должен оценить. Позже, когда в комнате остался только мерцающий, призрачный свет от экрана, стало ясно, что фильм — лишь фон, белый шум для другого действа. Движения стали целевыми, одежда — помехой. На диване было тесно, неудобно. Эндрю не предлагал перебраться на кровать. Казалось, ему нравилась эта неловкость, эта борьба за пространство, за каждый дюйм. Его прикосновения были требовательными, властными, лишенными какой бы то ни было нежности. Каждый жест, каждый захват словно говорил: «Ты здесь, потому что я этого хочу. Ты чувствуешь это, потому что я позволяю. И это место — грязное, тесное и неудобное — единственное, что тебе сейчас доступно». Нил отдавался этому насильственному ритуалу, находя в грубости и дискомфорте извращенное, глубокое удовлетворение. Боль от неудобной позы, впивающиеся в кожу молнии от джинсов, давление на запястья — все это смешивалось с волнами всепоглощающего наслаждения, а его сдавленные, задыхающиеся стоны терялись в репликах и взрывах, доигрывающих на фоне. После, в кромешной темноте, когда экран погас, они лежали, дыша на один потрепанный, неровный ритм. Первым нарушил тишину Эндрю, его голос прозвучал хрипло, но уже с привычной ледяной отстраненностью. — В следующий раз, если у тебя снова возникнет дурацкая идея культурного обогащения, выбирай что-нибудь посложнее. А лучше — вообще ничего. Твои попытки убийственно скучны и предсказуемы. — А тебе просто патологически нравится всё критиковать и контролировать, — устало бросил Нил, чувствуя, как ноет спина и горят следы от захватов на коже. — Тебя что-то не устраивает? Ты ходящее разочарование. — Меня всё больше чем устраивает. Просто помолчи. Воскресенье. День 4. Утро было тихим, почти мирным. Солнечный луч пробивался сквозь не слишком чистые окна и падал на кухонный стол, рассекая его пополам ровной, яркой полосой. Они сидели по разные стороны, как на противоположных берегах, но тишина между ними уже не была враждебной. Она была полной невысказанных наблюдений, саркастичных комментариев, которые так и остались неозвученными, и памяти о прикосновениях, которые не были лаской, но оставили более глубокие следы, чем нежность. Кофе на этот раз молча сварил Нил. Эндрю, взяв свою чашку, отпил глоток, поморщился, но ничего не сказал. Просто выпил. Это, по их критериям оценивания, было почти похвалой. Эндрю вдруг, не глядя, протянул руку через стол. Его большой палец провел по свежей царапине на тыльной стороне ладони Нила — той, что он получил вчера, неловко задев край стола в процессе их близости. — Неуклюжий, — произнес он. Но не убрал палец. Задержал его на поврежденной коже на секунду дольше, чем было необходимо. Нил не дрогнул. Он смотрел на эти длинные, изящные пальцы, лежащие на его коже. В этом жесте была капелька заботы. Но больше: «Это тоже мое. Даже твои раны».

𓄧𓄧𓄧

К вечеру пришло тяжелое осознание: отстранение от внешнего мира заканчивалось. Завтра — школа, взгляды, вопросы. Эндрю собрал свои немногочисленные вещи, разбросанные с нарочитой небрежностью за четыре дня по комнате Нила: рубашку, висевшую на спинке стула, ноутбук, пачку сигарет. Каждое движение было лишенным суеты. У двери он остановился и обернулся. Нил стоял посреди комнаты, которая с его уходом снова казалась непропорционально большой, пустой и звучной. — Завтра в школе, — сказал Эндрю, его голос был ровным. — Если у кого-то хватит наглости или интереса спросить, что мы делали эти четыре дня, твой ответ — готовились к тестам по химии. Один, нелепый, но правдоподобный вариант. И постарайся не ходить, как будто тебя переехал автобус, а потом развернулся и проехал еще раз. Твоя драматичная, многострадальная походка раздражает мое визуальное восприятие. — Постараюсь не нарушать гармонию твоего эстетического чувства, — парировал Нил, стараясь вложить в голос привычную колючку и следя, чтобы он не дрогнул, не выдал той дурацкой, сжимающей грудь пустоты. — Смотри мне, — бросил Эндрю последний взгляд, полный всего того невысказанного, что висело между ними в воздухе все эти четыре дня: ярости, вызова, болезненной близости и странного, искаженного понимания. — И… — он сделал едва заметную паузу, — спасибо за кофе. Сегодняшний. Он был почти приемлемым. Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Нил остался один в тишине, которая теперь звенела по-другому. Она была не пустой, а густо населенной призраками. Эхом их язвительных перепалок, привкусом подгоревшего соуса, памятью о грубых прикосновениях на кухонном гарнитуре, о неудобном давлении на диване, о прохладном прикосновении пальца к царапине. Это были четыре дня не исцеления, нежности или романтики. Это были четыре дня оттачивания их общего, искривленного, уникального языка. Языка, на котором боль была синонимом внимания, сарказм — единственно возможной формой близости, а вынужденная изоляция — единственное место, где они могли существовать такими, какими были: сломленным мазохистом, жаждущим чувствовать, и его садистичным надзирателем, жаждущим контролировать. Нашедшими друг в друге идеальное, ужасающее и единственно возможное отражение. Эти 4 дня в школе. В школе четыре дня — вечность, особенно если эти дни пустуют два конкретных стула. Скука учебной рутины, лишенная новых драм, ухватилась мертвой хваткой за историю в столовой и принялась раскачивать ее, как погремушку, вытряхивая новые, все более зловещие звуки. Уже в среду легенда созрела и пошла в рост, обзаведясь подробностями, достойными дешевого триллера. Если бы Эндрю слышал хоть половину, его каменное лицо, возможно, перекосило бы. Он ведь критик, а такие дешманские детские байки убьют его самолюбие. Джек Мэнсон, само собой, стал главным летописцем. Он не давал истории затухнуть, щедро сдабривая ее новыми деталями за каждым углом. К вечеру уже не вызывало сомнений, что Миньярд не просто царапал стол кончиком лезвия. Нет, он прижимал холодную сталь прямо к пульсирующей жиле на шее капитана, медленно, с нажимом выводил на столе инициалы «J.M.». «С ним покончено, — уверенно шептались на задних рядах аудиторий. — Его уже не вернуть. Отстранение — это только начало. За ним скоро приедут. Или отвезут. В такое место, откуда не возвращаются». Образ Эндрю в массовом сознании обрастал зловещими, мифическими чертами: безумец с повязками и пустотой в глазах. Но настоящей звездой школьного фольклора стал Нил. Он был темной материей в этой вселенной слухов невидимой, но определяющей гравитацию всех историй. Его молчание было красноречивее крика. Та самая куртка Эндрю, в которую он закутался в тот день, превратилась в вещдок номер один. В дымной синеве мужской раздевалки, между шипением распылителей дезодоранта, передавали из рук в руки версию о «личной игрушке» Миньярда. Игрушке, которую ломают за закрытой дверью, когда нет под рукой более достойных мишеней. Кто-то божился, что видел на воротнике темные пятна. Кто-то, причмокивая, обсуждал, как Джостен, бледный как полотно, шатался в коридоре после вызова к директору — не от стыда, конечно, а потому что Миньярд провел на нем «разминку» перед основной схваткой. Его отсутствие было самым убедительным доказательством: сломанные игрушки убирают с глаз долой. Самые же смелые, те, кто считал себя умнее толпы, шептались о другом. О теории заговора. Мол, директор спрятал их не для наказания, а для сокрытия улик. Чтобы дать Нилу время прийти в себя, пока не сошли «самые страшные следы». «Весь в синяках, как леопард, — с придыханием цитировали слова некой девушки, будто бы подслушавшей этот разговор у дверей учительской. — Его просто нельзя было показывать людям». В этой версии Эндрю был уже не просто опасным психом, а кем-то вроде неприкасаемого монстра, которого администрация покрывает, а Нил — живым, дышащим компроматом, которого нужно было срочно отретушировать. К четвертому дню слухи окрепли, переплелись и создали вокруг пустых мест Эндрю и Нила плотную сферу из домыслов. Их имена произносили шепотом в столовой, перебрасываясь ими. Воздух в школе стал густым от этой гадости.

𓄧𓄧𓄧

Понедельник в старшей школе всегда был пропитан специфическим, удушающим запахом: смесью дешевого пережаренного кофе из автоматов, едкого дезодоранта из раздевалок и предвкушения новых сплетен. После четырёх дней «домашнего ареста» воздух в коридорах казался Нилу слишком плотным. Он стоял у своего шкафчика, методично перекладывая учебники, и — вопреки обычному инстинкту самосохранения — намеренно не поправлял высокий воротник куртки. Багровое пятно на левой стороне его шеи — четкий, неоспоримый след чужих зубов, переходящий в темный кровоподтек — горел на бледной коже как мишень. Это было клеймо. Нил чувствовал, как этот след пульсирует в такт его сердцу, выставляя его уязвимость на всеобщее обозрение. Эндрю стоял в трех метрах от него, прислонившись спиной к ряду холодных металлических шкафчиков. Он выглядел максимально, подчеркнуто отстраненным: капюшон наброшен на голову, руки глубоко в карманах куртки, взгляд расфокусирован и устремлен куда-то в трещины на потолке. Между ними не было никакой видимой связи, никакого контакта. Они просто существовали в одном пространстве. Но напряжение, исходящее от Эндрю, было настолько острым, что окружающие инстинктивно обходили его стороной. Джек и его компания возникли из-за угла, как стая гиен, учуявших запах свежей крови. Заметив Нила, Джек замедлил шаг, его плечи расправились, а лицо расплылось в той самой глумливой, торжествующей ухмылке, которая обычно предшествовала травле. — Опачки, пацаны, гляньте-ка на это! — Джек замер, ткнув пальцем в сторону Нила. Его голос разнесся по коридору, заставляя других учеников притормозить. — Наш тихий, забитый Джостен всё-таки нашел себе папика. Ну, колись, Нил, кто этот извращенец? Кто согласился на это за бабки? Или ты натурой отрабатывал обеды в столовой, стоя на коленях в подсобке? — Да наверняка это какая-то слепая шлюха по скидке, — поддакивал его друг. Джек подошел ближе, его компания за спиной разразилась коротким, лающим смехом. Нил не отвел взгляда и не сжался. Он просто смотрел на Джека в упор, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он знал, что произойдет дальше. — Я, — раздался спокойный голос Эндрю. Смех за спиной Джека оборвался мгновенно, словно по щелчку выключателя. Сам Джек застыл на месте, его лицо на мгновение приобрело комичное выражение недоумения. Он медленно, словно его шея заржавела, повернул голову в сторону Миньярда. — Что «ты»? — переспросил Джек. Его голос стал на октаву выше, теряя всю свою уверенность. — Ну, не знаю. Как ты там сказал? — Спрашивает блондин у друга капитана. — Слепая шлюха по скидке? Ещё вопросы? — Ты что... ты с этим фриком? Миньярд, ты что, серьезно? Ты тоже из этих... заднеприводных? Ты педик, что ли? Эндрю медленно, с кошачьей грацией оттолкнулся от стены. В его движениях не было явной агрессии — только бесконечная, выматывающая скука человека, которому приходится объяснять очевидные вещи. Он подошел ближе, сокращая дистанцию, пока не оказался в нескольких дюймах от Джека. Тот был выше, но под взглядом Эндрю он казался крошечным. — Я ненавижу эти слова, — произнес Эндрю. Его голос был ровным, наигранно ласковым, что пробирало до костей сильнее, чем что-либо. — Они звучат дешево, плоско и крайне ограниченно. Прямо как твой словарный запас и твоя жалкая жизнь. На мгновение Эндрю перевел взгляд на Нила. Это был пустой, непроницаемый взгляд, но в его глубине Нил увидел отблеск того самого темного пламени, которое сжигало их обоих в гостиной. Этот взгляд заставил Нила выпрямиться, расправив плечи. — Но если тебе нужно подтверждение для твоих скудных мозгов, чтобы ты перестал строить догадки — да, я с ним, — Эндрю снова сфокусировался на Джеке. — И если ты еще раз откроешь свой рот, чтобы произнести хоть одно из этих слов в его или мой адрес, я позабочусь о том, чтобы ты больше не смог произнести вообще ничего. И поверь мне, Джек, дикция будет твоей последней проблемой, когда ты будешь учиться дышать через трубку. Парень побледнел. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, попытаться сохранить лицо перед своей «стаей», но, встретившись с глазами Эндрю — в которых не было ни капли тепла, ни тени сомнения, ни человеческого милосердия — он просто судорожно проглотил слова. — Свободен, — бросил Эндрю, отворачиваясь. Джек и его дружки поспешно ретировались, буквально вжимаясь в стены и стараясь стать как можно незаметнее. В коридоре воцарилась тишина. Сотни глаз были прикованы к ним, но Эндрю игнорировал их всех. — Пошли, — бросил он, уже направляясь к лестнице. Нил пошел следом, глядя в затылок блондину. Эндрю только что совершил социальное самоубийство, признав их связь перед всей школой, но сделал это с таким видом, будто просто подтвердил плохую погоду за окном. У самого входа в кабинет литературы Эндрю вдруг замедлил шаг. Он дождался, пока Нил поравняется с ним, и на мгновение мир вокруг них снова перестал существовать. Эндрю протянул руку и коротким, резким движением хлопнул Нила по плечу — жест, который у других выглядел бы дружеским, но не в исполнении Эндрю. Он наклонился к самому уху Нила, и на его губах внезапно расцвела та самая редкая, пугающая улыбка, которую Нил видел лишь в моменты их самой дикой близости. — Теперь они все знают, — прошептал Эндрю, и его глаза блеснули торжеством. — Иди в класс, Джостен. Никто не посмеет даже дышать в твою сторону без моего разрешения. Он первым вошел в кабинет, оставляя Нила в дверях — с горящей шеей, бешеным пульсом и осознанием того, что теперь они окончательно и бесповоротно заперты в этом безумии вдвоем.

𓄧𓄧𓄧

Этот инцидент в коридоре стал детонатором. Аарон стоял на заднем дворе, и его буквально трясло. Когда Эндрю признал это при всех, в коридоре, что-то в голове Майкла окончательно лопнуло. Он догнал брата у стены спортзала и с силой толкнул его в плечо, разворачивая к себе. — Ты совсем ебанулся?! — выплюнул Аарон. — Ты хоть понимаешь, какую мишень ты только что на нас повесил? Ты выставил себя конченым извращенцем на глазах у всей школы! И ради чего? Ради этого шрамированного куска дерьма? Эндрю даже не пошатнулся. Он медленно вытащил изо рта сигарету и стряхнул пепел прямо на ботинок Аарона, глядя на него с тошнотворным спокойствием. — Закрой пасть, Аарон. От твоего визга у меня голова болит. — Не смей мне указывать! — Аарон сорвался на крик, сокращая дистанцию так, что они почти соприкасались лбами. — Я всё это время смотрел на Джостена и думал: «Какой же жалкий пидор». Я презирал его каждой клеткой, я мечтал, чтобы он сдох где-нибудь в канаве. И теперь оказывается, что ты — такая же мразь? Мой брат — такой же гнилой педик, как этот мусор? Меня тошнит от тебя. Ты вызываешь у меня отвращение. Эндрю вдруг усмехнулся. Он сделал шаг вперед, заставляя Аарона вжаться спиной в стену. — Закончил изливать желчь, «нормальный» ты наш? — голос Эндрю упал до ледяного шепота. — Ты можешь презирать меня сколько угодно, Аарон. Можешь хоть захлебнуться своей святой праведностью. Но от этого я не перестану замечать, как ты пялишься на Кевина, когда думаешь, что никто не видит. Аарон застыл, его лицо в мгновение ока превратилось из багрового в мертвенно-бледное. — Что ты несешь, блядь... — прохрипел он. — О, мы оба знаем, что я несу, — Эндрю ткнул дымящейся сигаретой в сторону груди брата. — Ты так громко орешь о своей ненависти к Нилу только для того, чтобы заглушить свои мысли, которые у тебя возникают каждый раз, когда Дэй проходит мимо. А твоя Кейтлин? — Эндрю выдал короткий смешок. — Она для тебя не девушка. Она — удобное алиби. Ширма, за которую ты прячешь свою трусость, чтобы не признать, что ты такой же «гнилой», как и я. Ты трахаешь её и надеешься, что это сделает тебя правильным? Не сделает. Аарон замахнулся для удара, но Эндрю перехватил его руку с такой силой, что кости жалобно хрустнули. — Еще раз тронешь меня — и я вырву тебе этот язык, — прошипел Эндрю прямо ему в губы. — Иди к своей кукле, Аарон. Спрячься за её юбкой. Но когда будешь смотреть на Кевина — помни, что я вижу тебя насквозь. Ты — лицемерная дрянь, и это гораздо хуже, чем быть «пидором». Эндрю резко оттолкнул его и, не оборачиваясь, пошел прочь, оставив Аарона стоять в пыли, раздавленного собственной правдой, которую он больше не мог отрицать.