chp 5.
11 января 2026 г., 18:53
Оскар гнал вперёд, выводя Mustang на прямую к въезду на склад. Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание сбивалось, а в голове крутился вихрь противоречивых мыслей. С одной стороны, его буквально разрывало от чувства вины. Макс… Он ведь не выбирал такую судьбу. Не сам взрастил в себе эту холодную жестокость, эту безжалостную расчётливость. Их воспитывали по‑разному — его, Оскара, держали в золотой клетке, ограждая от всего, что могло бы закалить дух, а Макса бросали в самую гущу, требуя быть сильнее, жёстче, беспощаднее. И теперь он стал лишь продуктом этой системы.
«Может, я тоже виноват? — пронеслось в голове. — Может, если бы я… если бы мы…». Но тут же другая часть его сознания, тёмная и ожесточённая, торжествующе засмеялась. Он сделал это. Макс, всегда такой неуязвимый, такой всемогущий, на мгновение оказался побеждён. Пусть ненадолго, пусть лишь в этой гонке, но он проиграл. И это сладкое чувство маленькой победы разливалось по венам, согревая изнутри.
— Ты заслужил это, — прошептал Оскар, сжимая руль до побелевших пальцев.
Он знал точно: Макс жив. Знал, что тот выходил из аварий куда страшнее — его машина, как и её водитель, была собрана из стали и воли. Но сам факт, что ему удалось вырваться, что он смог переиграть брата хотя бы на этот раз… Это дарило странное, почти болезненное удовлетворение.
И тут — как удар под дых — перед ним вспыхнули белые фары.
Оскар резко поднял взгляд. На въезде, где он оказался, перекрывая путь, стоял Mercedes. Тот самый. Ландо. Тот сидел на капоте, сложив руки на груди. Поза расслабленная, но в линии плеч читалась твёрдая решимость: он не уйдёт, не поговорив. Пиастри сбавил скорость. Сердце колотилось где‑то в горле, но внутри разрасталась странная, почти блаженная пустота. Он вдруг осознал, насколько устал. Устал от бесконечных погонь, от тени брата, преследующей его по ночным улицам, от воспоминаний, которые рвали душу на части каждый раз.
Mustang медленно подкатил к Ландо. Красные фары погасли, двигатель затих и в наступившей тишине стало слышно, как где‑то вдали грохочет музыка вечеринки, будто напоминание о другом мире, где всё просто и легко. Машина замерла в считанных сантиметрах от кроссовок Норриса — увесистая морда Mustang упёрлась почти в его ноги. Оскар закрыл глаза, сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный ночной воздух наполняет лёгкие. Этот вдох — как последний рубеж перед неизвестностью. Затем он распахнул дверь и вышел.
Тишина между ними была осязаемой. Где‑то за спиной шумел город, но здесь, между двумя машинами, время словно остановилось. Ландо не двигался. Только взгляд его голубых глаз — пристальный, изучающий — скользил по лицу Оскара, по его усталым глазам, по сжатым губам, по руке, всё ещё лежащей на дверце машины. Оскар выпрямился во весь рост. Он не отводил взгляда, не пытался спрятаться за словами или жестами. Впервые за долгие месяцы он чувствовал странную ясность: больше не нужно бежать. Не нужно прятаться. Не нужно доказывать что‑то себе или другим.
— Ну вот мы и встретились, — тихо произнёс Ландо, и голос его прозвучал непривычно мягко.
Оскар не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. В глазах Норриса мелькнуло удивление, но он не отстранился. В этот момент не было ни прошлого, ни обид, ни вопросов без ответов. Были только двое, стоящие лицом к лицу в свете ночных огней, и тишина, в которой наконец‑то можно было услышать друг друга.
Без предупреждения, без слов — только вспышка ярости в глазах — Пиастри залепил ему звонкую пощёчину. Звук разнёсся по ближайшей округе, отразившись от бетонных стен склада.
— Это за тот раз, — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, — когда ты бросил меня. Просто взял и исчез.
Ландо не шелохнулся. Только глаза потемнели, а пальцы сжались в кулаки. Он не пытался защититься, не отступил — просто стоял, принимая удар как должное. А потом… Всё изменилось в одно мгновение. Оскар шагнул ближе. Его руки вдруг оказались на его плечах, пальцы впились в ткань куртки. Он приподнялся на цыпочках и его губы коснулись губ Ландо. Поцелуй был резким, почти отчаянным, влажным от слёз, которые австралиец так долго сдерживал.
— А это… — прошептал парень, отстранившись на миллиметр, — за ожидание. За все эти ночи, когда я смотрел на звёзды и думал: где ты? Почему не вернулся?
Его дыхание обжигало кожу. Глаза горели то ли от гнева, то ли от невысказанной боли. И прежде чем Ландо успел что‑либо ответить, руки Оскара скользнули по его шее. Пальцы нащупали знакомый замок цепочки, резко дёрнули — металл хрустнул, поддаваясь. Пиастри поднял руку и в его ладони блеснула цепочка, та самая, что Ландо подарил ему в прошлом и относительно недавно забрал себе.
— Это моё, — тихо, но твёрдо произнес он. — Ты не имел права забирать её. Не после того, как ушёл.
Его глаза сверкнули и стало непонятно: были ли это слёзы или огонь. Он сжал цепочку в кулаке так, что металл больно впился в кожу.
— Ты не имел права… — повторил он, уже тише.
Ландо наконец‑то пошевелился. Медленно поднял руку, коснулся своей щеки, всё ещё горящей от пощёчины. Потом посмотрел на Оскара — на его дрожащие губы, на слёзы, которые он больше не пытался скрыть.
— Я знаю, — наконец прошептал он. — Я не имел права. Но я вернулся.
Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая, пропитанная годами невысказанных слов. Где‑то вдали, за пределами склада, раздался рёв двигателя — Макс приближался. Оскар резко вздрогнул. Звук приближался — Ферстаппен был уже близко. Внутри всё сжалось: он почувствовал себя загнанной птицей, мечущейся в поисках выхода. Не глядя на Ландо, он рванул назад к Mustang. Пальцы дрожали, когда он хватался за дверную ручку — то ли от недавнего напряжения, то ли от страха перед неизбежной встречей с братом.
— Я больше не тот маленький мальчик, которого можно дурачить и потом оставлять на обочине! — выкрикнул он, оборачиваясь через плечо.
В его голосе звучала не только злость — там была боль, годами копившаяся обида, отчаяние человека, который устал быть второстепенным, забытым, брошенным. Ландо стоял неподвижно. В его глазах читалась такая тоска, что у Оскара на миг перехватило дыхание. Этот взгляд… Он помнил его с детства — взгляд, полный невысказанных обещаний и сожалений. Но сейчас было не время для воспоминаний.
— Прощай, Ландо! — бросил он и захлопнул дверь Mustang.
Двигатель взревел, словно откликаясь на внутреннее состояние водителя. Машина рванула с места, взвизгнув шинами, и через секунду растворилась в ночной темноте, оставив после себя лишь облако пыли и гулкий отзвук мотора. Ландо остался стоять на месте. Он медленно поднял руку и прикоснулся к своим губам, всё ещё ощущая фантомное прикосновение чужих — таких же мягких и сладких, как и много лет назад. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом города. Ландо закрыл глаза, глубоко вдохнул и прошептал:
— Я докажу тебе. Во что бы то ни стало докажу, что изменился.
Его голос звучал твёрдо, почти безжалостно. Это было не обещание — это было решение. Решение, которое он откладывал годами, но теперь наконец‑то принял. Он знал: Оскар не верит ему. Не может верить после всего, что произошло. Но это не имело значения. Главное — он сам верил в то, что говорит.
Ландо опустил руку, развернулся и медленно пошёл к своему Mercedes. Ночь была холодной, но внутри него разгорался огонь — огонь, который должен был привести его к искуплению.
⏭︎ ⏭︎ ⏭︎
Ночь пролетела практически незаметно — для Оскара это уже стало привычным. За годы постоянных скитаний и гонений он давно приспособился к такому режиму. С одной стороны, ему действительно повезло: вместе с Максом они сумели перебраться на новое место, найти надёжных партнёров, освоить свежие территории и открыть для себя новые перспективы. Однако, несмотря на внешние успехи, внутри Оскара росло тревожное ощущение, будто на этом всё и закончится — будто достигнутое не несёт в себе подлинной ценности. Их отношения с Максом, если вдуматься, строились по принципу паразитизма — и паразитом, к собственному неудовольствию, выступал именно Оскар. Он никогда не стремился к этой роли: её навязал ему Макс. Старший брат рассудил просто: младший умеет «гоняться», значит, его навыки можно с выгодой использовать в бизнесе. При этом ни о каких чётких договорённостях речи не шло. Оскар даже не предполагал, что его «гонки» однажды обернутся таким жизненным поворотом. Макс Ферстаппен, одержимый жаждой расширить свои владения, действовал осторожно — открыто вступать в конфликты он не мог. Зато без колебаний прибегал к услугам брата, используя его ловкость и дерзость в своих тёмных делах. Оскар оказался втянут в эту игру невольно, став невольным орудием в руках старшего. И вот теперь до Макса стали доходить тревожные слухи: против него замышляют заговор. Хуже того — инициатором выступал не кто-нибудь, а его собственный сводный брат. Эта новость поразила Ферстаппена до глубины души. Как такое возможно? Он вкладывал в этого парня силы и ресурсы, обеспечивал его всем необходимым, давал шанс на достойную жизнь — и вдруг этот сукин сын решается нанести удар в спину. Мысль об этом вызывала в Максе бурю негодования. Подобное предательство он считал не просто недопустимым — оно было оскорбительным. В его глазах поступок сводного брата выглядел не только неблагодарным, но и до крайности глупым. Разве можно было так легко отвергнуть всё, что было дано? Макс твёрдо решил: такое поведение не останется безнаказанным. Поэтому, когда он наконец отгоняет автомобиль от стены, в голове словно вспыхивает беспощадная истина: Оскару не выжить. Ни помощь друзей, ни случайное везение — ничто теперь способно изменить неизбежное. Всё кончено.⏭︎ ⏭︎ ⏭︎
Утро в квартире Пиастри начиналось отнюдь не умиротворённо — его разрывали душераздирающие вопли Антонелли. Итальянец, впрочем, невозмутимо заявлял, что это всего‑навсего его «привычный тон голоса». Оскар лишь мысленно усмехнулся: «Ага, так и запишем». Гостиная, где разворачивалась сцена, выглядела как иллюстрация из глянцевого журнала: стены оттенка выбеленного льна, мебель цвета слоновой кости, лёгкие шторы, пропускающие первые лучи солнца. В центре располагался небольшой кофейный столик из тёмного дерева с изящной резьбой. Рядом — мягкое кресло, в котором утопал Оскар, и диван, куда с размаху плюхнулся Кими. — Хотели и рыбку съесть, и на хуй присесть, — протянул Кими, устраиваясь поудобнее и открывая ноутбук. В разъём уже была вставлена флешка — трофей, добытый у информатора накануне. — Ну мы с тобой молодцы, да, Оск? Оскар лишь тяжело вздохнул. В руках он сжимал стакан с айс‑американо, надеясь, что холодный кофе хоть немного прояснит мысли. Голова всё ещё гудела после вчерашней вылазки. — Я ведь предупреждал, Кими, что это была плохая идея — соваться туда, где собираются буквально все уличные гонщики, — произнёс он, стараясь держать голос ровным. — Норриса мы учли сразу, но, блять, Макс… Честно, я не ожидал, что он будет там. Обычно на такие мероприятия отправляются его люди, а не он самолично. Кими лишь ухмыльнулся, откинувшись на спинку дивана. Его глаза блестели от азарта, словно он вовсе не осознавал масштабов надвигающейся бури. — Ну, тигр решил поохотиться, — бросил он небрежно. — Он же теперь в курсе, что его милый младший сводный братишка играет на три фронта. Оскар провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. В воздухе витало напряжение — сладкое и одновременно пугающее, как перед грозой. Он махнул рукой в сторону ноутбука, словно отгоняя наваждение. — Так вот, — продолжил Кими, вновь сосредотачиваясь на экране. — У нас теперь на руках буквально вся база Ферстаппена, Оск. Это ебучий джек‑пот! Оскар скептически вскинул брови. Интуиция подсказывала: так просто им это не достанется. — И всё? — спросил он, вглядываясь в лицо напарника. Кими на мгновение замолчал, а затем, словно нехотя, добавил: — А ещё мы сами натравили на себя всех его людей. И это я ещё не учитываю Норриса и его свиту. В комнате повисла тяжёлая пауза. За окном послышался гул просыпающегося города, но для двоих в этой уютной гостиной мир сузился до размеров экрана ноутбука и груза принятых решений. — Мы в жопе, — наконец произнёс Оскар, и в его голосе не было ни капли иронии. — Тотальной, брат, — подтвердил Кими, но в его глазах всё ещё горел неугасимый огонь азарта. — Как будем разгребать? — голос Оскара прозвучал глухо, словно доносился из‑под толщи воды. В просторной гостиной повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов в углу. За окном медленно расходилась ночь, окрашивая небо в нежно‑золотистые тона. Лучи восходящего солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на паркетном полу причудливые геометрические узоры. — Ну‑у… — Антонелли задумчиво потёр переносицу, не отрывая взгляда от экрана ноутбука. Его пальцы нервно барабанили по столешнице кофейного столика, оставляя едва заметные следы на полированной поверхности. Он вчитывался в отчёты, пролистывал таблицы данных, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее, словно тучи, заволакивающие небо за окном. — Тут либо сдохнуть сразу, Оскар, либо сдохнуть сразу. Что выберем? В его голосе сквозила горькая ирония, но за ней пряталась неподдельная тревога. Глаза итальянца заблестели от напряжения — видно было, что он проведёт ближайшие часы за экраном монитора. Пиастри медленно поднялся с мягкого кресла, аккуратно поставил недопитый кофе на столик. Аромат охлаждённого американо едва уловимо витал в воздухе, но сейчас это не приносило ни малейшего облегчения. Он подошёл к Антонелли, перехватил ноутбук и сам погрузился в изучение данных. Первые же строки повергли его в шок. Пальцы невольно сжались в кулаки, а в груди заклокотала ярость, смешанная с ужасом. Макс действовал с холодной расчётливостью хищника: он отбирал буквально всё — бизнес, территории, влияние. И ему, как становилось ясно из документов, было абсолютно безразлично мнение людей. Если кто‑то отказывался идти на компромисс, в ход шли шантажи — письма с угрозами, компроматы, вскрытые тайны. Если и это не срабатывало — следовали угрозы физической расправы. А тех, кто упорно сопротивлялся, ждала кровавая развязка. В отчётах мелькали имена, даты, места — каждая строка была пропитана болью и отчаянием. — Блять, он же не собирается реально весь Нью‑Йорк к себе прибрать?.. — прошептал Оскар, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком страха. Его взгляд метался по строкам, пытаясь найти хоть какую‑то лазейку, но всё выглядело безнадёжно. Кими откинулся на спинку дивана, провёл рукой по взъерошенным волосам. В его глазах читалась смесь усталости и обречённости. — Мне уже кажется, Оск, что тут одним Нью‑Йорком не ограничится. Макс метит выше. Его слова повисли в воздухе, словно тяжёлое облако. За окном окончательно рассвело, и только яркий солнечный свет освещал лица двоих мужчин, погружённых в мрачные размышления. В этот момент они оба осознавали: игра, в которую они ввязались, стала смертельно опасной.
