chp 10.
17 февраля 2026 г., 14:08
Примечания:
извиняюсь сразу за то, что держу в напряжении, но могу его скрасить мемом с кими в своем тгк.. https://t.me/+J2bzvzDtdGcxZWZi
Вечером того же злополучного дня квартира Оскара встретила Кими гнетущей, почти осязаемой тишиной. Воздух здесь казался застывшим, словно время остановилось в ожидании возвращения хозяина. Пространство выглядело стерильно‑пустым: ни разбросанных вещей, ни следов суеты, ни намёка на то, что совсем недавно в этих стенах кипела жизнь. На мгновение Кими даже усомнился: а был ли Оскар здесь вообще?
Но детали говорили обратное.
На кофейном столике в гостиной аккуратными рядами лежали документы — стопка бумаг с пометками, подчёркиваниями, вырванными из блокнота заметками, исписанными торопливым почерком. Рядом развёрнутая карта маршрутов с яркими пометками и обведёнными кружками, словно Оскар пытался выстроить в голове сложный лабиринт действий. А в углу столика стояла опустевшая кружка из‑под кофе, на стенках ещё виднелись тёмные разводы, а в воздухе едва уловимо пахло свежезаваренным эспрессо.
Кими медленно прошёл вглубь квартиры, осторожно касаясь пальцами края стола. Его взгляд скользил по обстановке, пытаясь уловить хоть малейший признак того, что с Оскаром всё в порядке. Но тишина давила, а отсутствие хозяина лишь усиливало тревожное предчувствие.
Он опустился в кресло, где обычно сидел Оскар, и закрыл глаза. В памяти всплыли события минувшего дня — те самые, которыми он ещё утром гордился. Они действительно разрешили большую часть накопившихся дел: провели переговоры, заключили соглашения, вернули под старый контроль ключевые территории. Это был успех — пусть хрупкий, но ощутимый. И, сказать честно, Кими до сих пор испытывал странную гордость за самого себя. За то, что в свои юные годы решился заговорить с этим неприступным австралийцем. Оскар тогда казался неприступной скалой — холодным, замкнутым, отчуждённым. Его взгляд, его манера держаться, его молчание — всё это отталкивало, заставляло держаться на расстоянии. Но Кими рискнул.
Их знакомство напоминало встречу щенка с волком‑одиночкой — того самого, которого не признавала ни одна стая. Оскар был как хищник, привыкший к одиночеству, не доверяющий никому, живущий по своим законам. А Кими — как юный, но упрямый щенок, который, несмотря на все предупреждения, решил подойти ближе.
Сначала это было просто любопытство. Потом — вызов самому себе. А затем… затем он увидел в Оскаре не только жёсткость, но и что‑то другое — скрытую уязвимость, которую тот тщательно маскировал. И это заставило Кими остаться.
Теперь же, сидя в пустой квартире, он вдруг осознал, насколько сильно привык к этому человеку. К его молчаливым кивкам, к редким улыбкам, к тому, как Оскар слушал, не перебивая, и как, несмотря на внешнюю холодность, всегда находил способ помочь.
Тишина вокруг становилась всё тяжелее. Кими глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь отогнать мрачные мысли. Он достал телефон, набрал номер, и в ответ лишь раздался механический голос оператора: «Абонент недоступен».
В этот момент в квартире стало не просто тихо. Стало страшно.
Из воспоминаний Кими.
Он чертовски ненавидел дела семьи. Нет, серьёзно — кто в здравом уме променяет тёплую, залитую солнцем Италию на пасмурную, промозглую Японию? И там, и там царила весна, но разница ощущалась каждой клеточкой тела. В родной гавани Кими мог в любой момент сбежать от проблем: схватить ключи от новенького Porsche (подарок на семнадцатилетие), нажать на газ и умчаться вдоль побережья, где солёный ветер трепал волосы, а солнце слепило глаза. Здесь же — чужая страна, чужие правила, чужие лица. Улицы, заполненные людьми, которые двигались с механической точностью, словно шестерёнки огромного механизма. Всё вокруг казалось недружелюбным и холодным — даже воздух, пропитанный влагой и запахом соевого соуса из ближайших закусочных. Отдушину он нашёл случайно. Однажды вечером, блуждая по незнакомым кварталам, Кими наткнулся на уличные гонки. В Италии подобные развлечения были частью жизни — шумные, яркие, с толпами зевак и непременным риском нарваться на полицию. Но здесь… всё выглядело иначе. Он ожидал, что каждую секунду на площадку ворвутся полицейские, что воздух разорвёт вой сирен, а гонщики бросятся врассыпную. Но ничего подобного. Тишина. Только рёв моторов, запах жжёной резины и приглушённые голоса зрителей, собравшихся в полумраке. И тогда он увидел её. Красный Mustang — вспышка молнии, прорезавшая финишную черту. Машина не вызвала оваций. Никто не аплодировал. Победителя встретили леденящей тишиной, от которой по спине пробегал холодок. Автомобиль, словно чувствуя настроение толпы, резко свернул за угол, исчезая в лабиринте улиц. Кими стоял, заворожённый. Это было… странно. В его мире победа всегда сопровождалась криками, смехом, объятиями. Здесь же триумф обернулся позором. Неведомая сила потянула его вслед за машиной. Он шёл, сам не понимая зачем, пока не увидел его. Парня, что стоял, сгорбившись и уперевшись ладонями в капот. Его плечи содрогались от плача, но звуков не было — только безмолвные спазмы, выдававшие боль. Костяшки пальцев побелели от напряжения, а в тусклом свете уличных фонарей его кожа казалась почти прозрачной, усыпанной россыпью родинок, словно звёздное небо. — Эм… извини, — произнёс Кими, и его слова прозвучали до абсурда нелепо. Итальянский акцент резанул слух, но он не знал, как иначе начать разговор. — У тебя всё в порядке? Тот резко обернулся. Взгляд его был острый, дикий, полный недоверия и страха. Как у зверя, которого застали в момент слабости. Кими невольно отступил на шаг, но тут же взял себя в руки. — Просто иди своей дорогой, — ответил парень с непривычным акцентом. Его голос был тихим, но твёрдым. «Чужак», — мгновенно понял Кими. Ещё один изгнанник в этом чужом городе. Медленно, словно приближаясь к настороженному животному, он сделал шаг вперёд. Теперь он мог разглядеть незнакомца лучше: широкие плечи, узкая талия, длинные пальцы, всё ещё вцепившиеся в металл. И эта нетипичная для японца внешность — светлая кожа, тёмные волосы, резкие черты лица. — Я не местный, — выпалил Кими, прежде чем успел подумать. Парень вскинул брови, и на мгновение в его глазах промелькнуло что‑то вроде удивления. — Э‑это… ты был чертовски крут! — поспешно добавил Кими, пытаясь сгладить неловкость. — Если здесь принято встречать победителей молчанием, то они полные идиоты. Ты — легенда. Я, кстати, Кими. Он протянул руку. — Оскар, — тихо ответил парень, но руку пожал. Его ладонь была холодной, но крепкой. — И перестань так говорить. Ты не знаешь здешних правил. — Может, тогда расскажешь? — Кими улыбнулся, стараясь выглядеть непринуждённо. Оскар посмотрел на него так, словно услышал самую глупую просьбу в жизни. Но затем, испустив тяжёлый вздох, заговорил. Его голос звучал едва слышно, будто он делился тайной, которую давно держал взаперти. — Здесь не принимают тех, кто хоронит местных идолов. А я именно это и сделал — убил их бога скорости. Того, кого они боготворили. И теперь я никогда не смогу его заменить. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой — не враждебной, а наполненной пониманием. Кими не знал, что ответить. Он просто стоял рядом, чувствуя, как между ними зарождается что‑то новое — не дружба, нет, скорее союз двух одиночек, которые нашли друг друга в чужом мире. Воспоминание обрывается так же внезапно, как и накатило, будто цунами, возникшее от столкновения литосферных плит: мощный, неудержимый поток образов и чувств, который в одно мгновение захлёстывает сознание, а затем столь же резко отступает, оставляя после себя лишь влажный след на раскалённом песке рассудка. В голове Кими обосновался хаос. Мысли крутятся по замкнутому кругу, натыкаясь на одни и те же вопросы: «Где Оскар? Что с ним? Почему он не отвечает?» Сердце стучит в висках, а в груди разрастается ледяное чувство беспомощности. Нужно что‑то делать, и немедленно. Но что? И к кому обратиться? Ответ приходит сам собой. Есть лишь один человек, который, возможно, знает, где сейчас Оскар. Или хотя бы догадывается. Ландо Норрис. Номер британца появился в контактах Кими почти сразу после того, как они с Оскаром обосновались в Нью‑Йорке. Сначала — просто на всякий случай. Потом как некий далёкий маяк, к которому итальянец изредка тянулся взглядом, словно проверяя, горит ли свет. Особенно в те дни, когда Оскар становился непривычно молчаливым, задумчивым, отстранённым. Кими невольно искал параллели между их жизнями. Сравнивал. Пытался понять, какое влияние Ландо оказывает на состояние друга. Иногда рука сама тянулась к телефону — набрать этот злополучный номер, сказать что‑то резкое, обвинить, потребовать объяснений. Но каждый раз внутренний голос останавливал его: «И что ты сделаешь? — шептало сознание, невесело усмехаясь. — Обматеришь его? Обвинишь во всех бедах? Может, начнёшь угрожать? У тебя нет власти. Нет рычагов. Ты просто друг, который переживает». Да, он просто друг. И этого мало. Но сегодня всё изменилось. Оскар пропал. А значит, правила игры тоже меняются. Антонелли сжимает телефон в ладони, делает глубокий вдох и нажимает кнопку вызова. Секунды тянутся мучительно долго. В ушах стоят лишь оглушающие гудки, монотонные, безжалостные, будто отсчитывающие последние мгновения его надежды. А потом — щелчок. Соединение. — Ландо?.. — голос Кими звучит тише, чем он рассчитывал. В нём смесь тревоги, неуверенности и отчаянной решимости. И только теперь, услышав в ответ холодное, сдержанное «Да?», он осознаёт, насколько непроходимым тупицей был всё это время. Маяк, к которому он тянулся, оказался ложным. Этот свет не указывал путь. Он лишь манил в пустоту.⏭︎ ⏭︎ ⏭︎
Они целовались так, словно не видели друг друга целую вечность — жадно, отчаянно, будто пытались впитать в себя каждое мгновение. Губы сливались в неистовом ритме, пальцы впивались в плечи, волосы путались между пальцами. Квартира встретила их хаотичное перемещение глухой, почти осязаемой тишиной, но им было плевать на всё. На мир, на время, на правила. В эту секунду для Ландо существовало лишь одно: тепло тела Карлоса в его ладонях. Он исследовал испанца заново, пытаясь запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждое едва уловимое содрогание. Его пальцы скользили по коже, запоминая текстуру, а разум отказывался думать о чём‑либо ещё. — Блять, придурок, задавишь же, — тихо хрипит Сайнс, когда британец слишком ощутимо сжимает его в объятиях. Но Ландо лишь хрипло стонет в ответ, подхватывая его и утягивая вглубь квартиры — прямиком в спальню. Он опускает Карлоса на светлое постельное бельё, и контраст получается почти кинематографическим: загорелая кожа, тёмные вихры густых волос, разметавшиеся по простыням, и этот холодный, почти стерильный фон. Сайнс первый тянет к нему руки, и Норрис не настолько глуп, чтобы отказывать. Они сплетаются телами, делят тепло на двоих, растворяются друг в друге. В эти мгновения они почти счастливы, настолько, насколько могут быть счастливы люди, которые знают: за пределами этой комнаты их ждёт реальность, не склонная щадить чувства. Ближе к ночи, когда город начинает преображаться, огни меняют оттенок, шум затихает, а улицы погружаются в таинственный полумрак, Карлос лежит на груди Ландо. Его палец лениво выводит незамысловатые узоры на чужой коже, всё ещё тяжело вздымающейся после недавней близости. Тишина окутывает их, как мягкое одеяло, и на секунду кажется, что мир принадлежит только им. И вдруг эту идиллию разрывает резкий звук. Телефон. Напоминание, что мир не только для них двоих. Ландо с тихим вздохом тянется к смартфону, не желая отпускать испанца, но понимая, что игнорировать звонок нельзя. Он не замечает, как напрягается его тело — он весь вечер ждал этого момента, ждал удара, расплаты за то, что совершил. — Да? — голос Норриса звучит резко, холодно, словно он заранее готов отшить звонившего. Каково же его удивление, когда в неизвестном абоненте он узнаёт… Кими? — Стой, Кими, ты, что ли? — Ландо чуть привстаёт на локтях. Он никогда раньше не общался с этим итальянцем, другом Оскара, и сейчас чувствует странную смесь растерянности и тревоги. — Знаю, что внезапно, но времени нет. Оскар не с тобой? — голос Кими дрожит на грани истерики, и это добавляет напряжения. Последний вопрос повисает в воздухе, заполняя собой всю спальню. Именно он толкает Карлоса на что‑то звериное. Он хищно приникает к плечу Норриса, целует его в шею и притворно заботливо воркует на ухо — так, чтобы собеседник точно услышал: — Дорогой, кто это? Ландо лишь прикладывает указательный палец к губам, вновь обращаясь к Кими: — Нет, а почему должен? — и только сейчас он осознаёт, что вызов сброшен. — Эй, Кими! Но телефон уже встречает его тишиной и тускнеющим экраном. Ненадолго. Следующий звонок поступает с номера Джорджа. Но отвечает не он. Это Шарль — голос дрожит, слова путаются, он почти задыхается от волнения. — Л‑Ландо, ты не смотрел новости?.. — монегаск заикается, но его перебивает более спокойный, но не менее напряжённый голос Джорджа: — Посмотри. Срочно! Норрис сбрасывает звонок и тут же открывает браузер. Первая же строка выдаёт нечто… нереальное. Что‑то слишком постановочное, будто кадры из боевика. Его голубые глаза впиваются в экран. Прямой эфир с Бруклинского моста. Десятки спецмашин, мигалки, толпа зевак, рев скорой помощи. Но внимание приковывает не это. Взгляд цепляется за искорёженное нечто красного цвета — слишком знакомое, слишком близкое. — Что за хуйня… — шепчет он, чувствуя, как внутри всё холодеет. Ответить ему никто не может. Даже Сайнс, притихший рядом. По его щекам уже текут слёзы, а в глазах — тот же ужас, что и у Ландо. — Скажи мне, что это неправда… — его голос дрожит. Он оборачивается к нему, впивается пальцами в чужие плечи, будто пытаясь найти опору. — Скажи, блять, что это неправда! Это же всё постанова, верно? — Perdóname… — он срывается на плач, а Ландо лишь мотает головой, снова впиваясь взглядом в экран. Смотреть было на что. Из салона затопленной, изломанной, мёртвой машины вытаскивают бесчувственное, бледное тело. Бригада скорой действует быстро: укладывает водителя на носилки, закрывает его одеялом и увозит в машину. Ландо не нужно всматриваться, чтобы понять, кого только что достали. Он поднимается со своего места слишком резко. Тело, не готовое к столь внезапному рывку, покачивается, но ему плевать. Ландо натягивает первые попавшиеся джинсы и худи, хватает с тумбочки ключи от Chiron. На Карлоса он больше в ту ночь так и не посмотрел.⏭︎ ⏭︎ ⏭︎
Ему снится мама. Её тёплые, ласковые руки, те самые, что когда‑то вытирали его слёзы, обнимали после первых школьных неудач, нежно взъерошивали волосы, когда он, сияя от гордости, приносил домой пятёрку. В памяти всплывает её улыбка — солнечная, искренняя, озаряющая всё вокруг. Он снова чувствует себя ребёнком: делится с ней своими достижениями, а она слушает с таким неподдельным интересом, будто он рассказывает величайшую тайну вселенной. Но вдруг этот светлый образ начинает размываться, растворяться в густом, тягучем тумане. На смену ему приходит другая фигура — выше, крепче, исполненная какой‑то обжигающей силы. Она не пугает, но заставляет сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Это не угроза, а нечто иное — мощное, всепоглощающее, что тянет к себе, как магнит. А потом — глаза. Два голубых озера, бездонных, пронзительных, смотрящих на Оскара с такой необъятной, всепрощающей любовью, что от этого взгляда становится больно. Они будто пронизывают его насквозь, видят каждую трещину в душе, каждый затаённый страх. И в этом взгляде — ни осуждения, ни упрёка, только бесконечная нежность и готовность принять его таким, какой он есть. Оскар тянется к этому силуэту, как утопающий — к ускользающему тросу. Его пальцы судорожно хватаются за воздух, но расстояние между ними не сокращается. Он срывается на крик — громкий, отчаянный, рвущийся из самой глубины души: — Посмотри на меня! Я здесь! Вот он я — посмотри! Но его голос тонет в плотной, вязкой тишине. Стена, отделяющая его от этого человека, непроницаема. Она поглощает звуки, убивает надежду, высасывает последние крохи сил. Оскар чувствует, как его затягивает в эту пустоту — медленно, неотвратимо, словно в чёрную дыру, из которой нет выхода. — Не бросай меня, Ландо… — шепчет он, и в этом шёпоте — вся его боль, весь страх, вся безысходность. И тут он видит себя. Сломленного. Напуганного. Беззащитного. Того самого юнца, которого оставили погибать в постепенно задымляющейся машине. Он лежит, прижатый к сиденью, а вокруг клубы едкого дыма, скрежет металла, отдалённый вой сирен. Его руки дрожат, пальцы скользят по окровавленной приборной панели, пытаясь нащупать ручку двери. Но она не поддаётся. Он дёргает снова и снова, но всё бесполезно. — Не оставляй меня… — его голос звучит еле слышно, почти беззвучно. Он обращается в пустоту, которая с ужасающей улыбкой и ледяными руками утягивает его всё глубже. В этой пустоте нет ни света, ни тепла, ни надежды. Только холод, только тьма, только ощущение, что он исчезает — постепенно, необратимо, растворяясь в бесконечной ночи. Он закрывает глаза, но даже во тьме продолжает видеть эти голубые глаза. Они не исчезают, не отпускают его. Они как последний маяк, как единственное, что удерживает его на грани между жизнью и смертью. — Пожалуйста… — шепчет Оскар, и его голос тонет в безмолвии.
