lights of the night city.

      Коридоры больницы напоминали бесконечный, монотонный лабиринт, с одинаковыми белыми стенами и приглушённым светом, от которого рябило в глазах. Кими брёл по ним, словно слепой котёнок, пытаясь уловить хоть какой‑то ориентир, но всё сливалось в однообразную череду дверей, табличек и спешащих мимо фигур в белых халатах. Он приехал сюда сразу, как только увидел кадры аварии в новостях — рванул, не раздумывая, даже не переодевшись, сжимая в руках телефон, будто тот мог каким‑то чудом связать его с Оскаром.       Он пытался проследовать за бригадой врачей, когда те вкатили каталку с безжизненным телом друга в реанимацию. Но его остановили. Вежливо, но непреклонно. Двери закрылись с тихим щелчком, оставив Кими в подвешенном состоянии: ни информации, ни надежды, ни даже права знать. Он опустился на жёсткую скамейку в холле, уставившись на эти двери. В голове крутилась одна и та же мысль: «Мы заигрались». Они вдвоём, он и Оскар, решили, что смогут выдержать груз, который обрушил на них Нью‑Йорк. Но теперь Антонелли отчётливо понимал: сражался только австралиец. Остальные лишь наблюдали со стороны, изредка подбадривая или давая советы, которые никто не спрашивал.       «Так было и раньше», — подумалось ему, когда он в очередной раз скользнул взглядом по закрытым дверям, за которыми врачи сражались за жизнь Оскара. «Он всегда был один, даже если его окружали самые близкие люди».       Эта жертвенность оставалась для Кими загадкой. Почему Оскар не просил о помощи? Почему предпочитал молча терпеть, пока его мир рушился вокруг? Итальянец мог бы пересчитать по пальцам случаи, когда ему приходилось буквально «склеивать» друга по частям: после проваленных переговоров, после предательств, после ночей, когда Оскар сидел на краю кровати, уставившись в пустоту, и молчал. Кими всегда был рядом: с кофе, с шуткой, с плечом, на которое можно опереться. Но Оскар никогда не говорил: «Мне тяжело». Он просто продолжал идти вперёд, будто не чувствуя боли.       От гнетущих мыслей его оторвали резкие, громкие шаги, нарушающие стерильную тишину больницы. Кими вскинул голову, и его взгляд встретился с парой голубых глаз, пылающих тревогой и… чем‑то ещё. Чем‑то, что он не мог определить.       — Где он? — голос Ландо звучал безжизненно, хрипло, будто он уже знал ответ, но отказывался его принимать.       Кими лишь кивнул в сторону реанимационной, и этот жест заставил британца резко сжаться, словно из него выкачали весь воздух. Ландо опустился на скамейку рядом, запрокинул голову, прижав пальцы к закрытым глазам. Он давил на веки до тех пор, пока перед внутренним взором не запрыгали чёрные точки. Мизерная попытка заглушить реальность хотя бы на секунду.       — Зачем ты здесь? — наконец спросил Кими, и в его голосе прозвучала горечь, которую он больше не мог сдерживать.       Ландо медленно повернул голову, в его взгляде читалось непонимание.       — Когда я звонил тебе, ты неплохо так развлекался у себя дома, — продолжил итальянец, чувствуя, как внутри закипает злость. — И тебя вообще не заботило, что происходит в жизни Оскара.       — Это… — Ландо прочистил горло, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Это было ошибкой. Всё то, что ты услышал по телефону.       — О‑о, нет‑нет, il mio amico, — Кими резко подался вперёд, его глаза сверкнули. — Ошибкой было разрешить Оскару прилететь в этот ебучий Нью‑Йорк, чтобы его пустили на мясорубку. А то, что ты бросаешься от одной крайности в другую — не ошибка. Это поступки самого настоящего ублюдка.       Ландо замер. Его лицо на мгновение окаменело, а затем он медленно, словно в замедленной съёмке, повернулся к Кими всем корпусом. Брови сошлись к переносице, в глазах вспыхнул огонь. Не гнева, нет. Это была боль, смешанная с растерянностью.       — Что значит «было ошибкой разрешить прилететь в Нью‑Йорк»? — его голос звучал тихо, но в нём чувствовалась стальная нить напряжения.       Кими прикусил губу, осознавая, что сболтнул лишнего. «Чёрт бы побрал мой язык», — пронеслось у него в голове. Этот язык всегда начинал жить своей жизнью в самые неподходящие моменты, выдавая то, что следовало держать в тайне. Он попытался подобрать слова, но было уже поздно — вопрос повисел в воздухе, требуя ответа.       — Он изначально знал, куда ты сбежал после той аварии, — начинает тихо Антонелли, прикрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от боли, которую несёт каждое слово. Его голос звучит приглушённо, но в нём чувствуется напряжение, словно он долго копил эти мысли, а теперь они рвутся наружу, не считаясь с последствиями.       Он делает паузу, глубоко вдыхая стерильный больничный воздух, пропитанный запахом антисептиков. В коридоре ни единой души. Только тиканье часов где‑то вдали отсчитывает секунды, будто напоминая: время уходит, а правда остаётся.       — Оскар тогда Максу весь мозг вынес, — продолжает Кими, и в его тоне проскальзывает горькая усмешка. — В семье даже думали, что начнётся, наконец‑то, борьба за наследство. Представляешь? Все ждали схватки, драмы, дележа власти. Но глубоко ошиблись. Они… заключили договор.       Он резко открывает глаза, смотрит на Ландо прямо, без тени сомнения.       — Если Оскар сунется сюда: в его земли, в этот плодородный, вылизанный до блеска бизнес, то он автоматически становится его собственностью. Заложником. Мальчиком на побегушках. Грушей для битья. Шестёркой. Назови это как угодно, суть не меняется. Он бы принадлежал ему полностью.       Пальцы итальянца медленно сжимаются в кулак. Костяшки белеют. Он резко, но не слишком сильно ударяет по стене — глухо, без злости, скорее от бессилия.       — И этот idiota… — голос его срывается. — Он всё равно поехал. Сунулся туда, куда нельзя было даже смотреть.       Антонелли качает головой, горько усмехаясь.       — Я умолял его передумать. Блять, я почти на коленях стоял. Говорил ему: найди другую перспективу, другой путь, другого человека для любви. Мир большой, вариантов полно. Но он… — итальянец коротко выдыхает. — Он просто, сука, улыбнулся. Представляешь?       Улыбка его становится болезненной, словно он до сих пор видит это перед глазами.       — Не нагло, не самоуверенно. Грустно. Так, будто я сказал самую глупую вещь на свете. Будто не понял чего-то очевидного. Он смотрел на меня так, словно уже всё решил и ничто не могло его остановить.       Кими переводит взгляд прямо на Ландо.       — Он любил тебя всё это время. Каждый грёбаный день. Пока ты, ублюдок, ухлёстывал за своей испанской шлюхой и делал вид, что прошлого не существует. Пока строил из себя свободного, независимого. Он продолжал ждать. Продолжал верить.       В коридоре повисает тяжёлая, почти осязаемая тишина.       — И всё равно пошёл за тобой. Зная, чем это может закончиться.       — Но… почему он молчал? — голос Ландо дрожит, а в глазах мешается отчаяние с неверием. Он резко дёргается в сторону Кими, хватая того за плечо с такой силой, что пальцы впиваются в ткань рубашки. — Если у него были чувства, как ты говоришь, то почему он просто не сказал о них?! Почему не объяснил?!       Антонелли морщит нос, резко вырываясь из захвата. Потирает ушибленное место, смотрит на британца со смесью раздражения и жалости. В его взгляде читается не просто упрёк, а целая буря невысказанных слов, годами копившаяся горечь.       — Боже, ты непроходимый тупица, — произносит он тихо, но с такой чёткой интонацией, что каждое слово бьёт точно в цель. — Потому что Оскар в принципе молчит. Это его природа, его защитный механизм, его проклятие, если хочешь. Он… — Кими делает паузу, подбирая слова, — он будет умирать, истекать кровью, гореть изнутри, и всё равно не скажет ни слова. Просто потому, что так устроен. Потому что просить о помощи для него — всё равно что признать поражение. Потому что показывать слабость, значит стать уязвимым.       Он отворачивается на мгновение, словно собираясь с мыслями, а потом продолжает, уже тише:       — Но я принял его таким. Со всеми его молчаниями, со всеми этими непроницаемыми взглядами, с этой его способностью превращать любую боль в камень внутри. Я пытался заменить тебя. Стать второй опорой. Маяком, к которому он мог бы тянуться, когда становилось совсем невыносимо. Я был рядом: с кофе по утрам, с дурацкими шутками, с молчаливым присутствием, когда слова были лишними. Я держал его, когда он падал. Я собирал его осколки, даже если он не просил.       Ландо молчит. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а взгляд упирается в пол. Он знает, что будет дальше. Знает, что Кими не скажет этого вслух, но правда повисает между ними, тяжёлая и удушающая, как туман над рекой.       «Но он всё равно искал тебя».       Эти слова не прозвучали, но они заполнили собой всё пространство между ними, вокруг них, внутри них. Простая правда. Уравнение для чайников. Задача для умственно отсталых, ей‑богу. Но даже эту загадку Оскара не смогли решить так легко и просто, как она задумывалась.       Потому что любовь — это не уравнение. Это не задача с одним правильным ответом. Это хаос. Это боль. Это молчание, которое иногда громче любых слов.       Ландо закрывает глаза, пытаясь заглушить этот голос внутри. Тот, что шепчет: «Ты мог быть рядом. Ты мог услышать. Ты мог спасти». Но вместо этого он слышит только эхо собственного бездействия, собственное «потом», «у меня нет времени», «это не моё дело». А Кими смотрит на него и думает: «Ты даже сейчас не понимаешь. Ты до сих пор не понимаешь, что он ждал только тебя».       — И если ты приехал сюда лишь для того, чтобы снова засунуть голову в задницу и творить полную херню, то можешь разворачиваться и уезжать прямо сейчас, — голос Антонелли дрожит от сдерживаемой ярости, но звучит твёрдо, без тени сомнения. — Я тебя к Оскару под дулом пистолета теперь не подпущу, ублюдок.       Его глаза горят нескрываемой ненавистью. Не просто раздражением, а глубокой, выстраданной злостью человека, который годами наблюдал, как Оскар медленно разрушается, а тот, кому он доверял больше всех, оставался в стороне. Норрис открывает было рот, чтобы ответить, возможно, оправдаться, возможно, огрызнуться, но его прерывает резкий звук открывающейся двери. Из реанимационной выходит врач — усталый, с покрасневшими глазами, но с той особой сосредоточенностью, которая бывает у людей, привыкших балансировать между жизнью и смертью.       — Уважаемые, кто из вас Ландо Норрис? — его голос звучит ровно, без эмоций, но в нём чувствуется вес новостей, которые он принёс.       Кими замирает. Его лицо искажается в немом удивлении: рот приоткрывается, брови взлетают вверх, а в глазах мелькает что‑то вроде шока. Он медленно поворачивает голову к Ландо, словно пытаясь прочесть в его взгляде ответ на немой вопрос: «Неужели это правда? Неужели ты действительно здесь?»       «Это повторяется вновь, — проносится в его голове. — Сука. Какая же, блять, судьба сука».       — Я, — Ландо резко поднимает руку, и врач кивает ему, указывая на одну из палат.       — У пациента в доверенных лицах было ваше имя. Вы можете пройти к нему, но предупреждаю сразу: парню нужен покой. Никаких долгих разговоров, никаких резких движений. Ему сейчас важно восстановиться.       — Д‑да, конечно, — Ландо срывается с места, его движения порывисты, почти хаотичны. Он идёт за врачом, но на полпути останавливается, оборачивается к Кими. На секунду их взгляды встречаются. В глазах Ландо смесь вины, страха и невысказанных слов. Он протягивает руку, касаясь плеча Антонелли. Не крепко, почти невесомо, словно боясь, что тот отшатнётся.       — Прости, — шепчет он, и это слово звучит так тихо, что его едва можно расслышать. Но в нём — всё: раскаяние, боль, осознание того, что он опоздал. Опоздал на месяцы, на годы, на целую жизнь.       Кими не отвечает. Он просто смотрит, как Ландо исчезает за дверью палаты, и чувствует, как внутри него что‑то ломается. Не злость, что уже выгорела дотла. Не ненависть, которая превратилась в пепел. Осталась только горькая пустота и вопрос, который он задаёт самому себе:       «А что теперь?».