Зая

Была уже глубокая осень, и в комнате Оскара пахло дождём, за окном хлестал промозглый ветер, и тёплым светом настольной лампы. Ландо постучал условным стуком — три коротких, два длинных — и тут же вошёл, отряхивая капли с куртки. И замер. Оскар стоял посреди комнаты, спиной к нему, вытирая волосы другим, меньшим полотенцем. На нём не было ничего, кроме большого банного полотенца, намотанного на бёдра. Капли воды блестели на его широкой спине, стекая по чёткому рельефу мышц, по впадине позвоночника, скрываясь под белой тканью на пояснице. Воздух был влажным и пахло его гелем для душа — чем-то свежим, с нотками кедра и мяты. Оскар услышал, как дверь закрылась, и обернулся через плечо. Его волосы были тёмными от влаги, лицо расслабленным. Увидев Ландо, он не смутился, не бросился одеваться. Он просто повернулся к нему, всё ещё вытирая шею. — Принц. Промок? Ландо не мог вымолвить ни слова. Он сбросил куртку на стул, его взгляд прилип к этой картине. К каплям на груди Оскара, к тёмным соскам на плотных грудных мышцах, к линии пресса, ведущей взгляд вниз, к тому месту, где полотенце держалось на узких, но сильных бёдрах. — Я... да, — наконец выдавил он, сглотнув. Его собственное тело отозвалось на эту картину мгновенным, горячим откликом. — А ты... — Только с душа, — пояснил Оскар, как будто это было самым обыденным делом в мире. Он бросил маленькое полотенце в корзину для белья и провёл рукой по волосам, откидывая их со лба. — Лаборатория сегодня была душной. В прямом смысле. Он сделал шаг к своему шкафу, и полотенце слегка съехало на бедре, обнажив ещё полоску кожи и начало мощной линии подвздошной кости. Ландо почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Не... не одевайся, — хрипло сказал он. Оскар остановился и обернулся. Он смотрел на Ландо, и в его глазах медленно загоралось понимание, смешанное с той же, знакомой усмешкой. — Холодно же. — Я... согрею, — Ландо сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он не мог отвести глаз. — Боже, Оскар... Оскар позволил ему подойти. Он стоял, не двигаясь, позволяя себя рассматривать, и в его позе читалась глубокая, спокойная уверенность. Уверенность в том, что его тело — нечто, достойное такого пристального, голодного взгляда. Ландо остановился в сантиметре от него. Он поднял руку, и его пальцы, холодные от уличного воздуха, дрожа, коснулись груди Оскара. Провели по мокрой коже, сгоняя капли. Ощутили под пальцами твёрдые соски, тёплые мышцы. — Ты... — Ландо поднял на него взгляд. — Ты всегда так... выглядишь? После душа? — В основном, да, — ответил Оскар, его голос стал низким, бархатным. Его собственные руки медленно поднялись и легли на бёдра Ландо. — Это стандартная процедура. Вытереться. Иногда — одеться. Сегодня... вмешалась внешняя переменная. — Я — внешняя переменная? — прошептал Ландо, его пальцы теперь скользили по животу Оскара, ощупывая рельеф. — Самая значимая, — подтвердил Оскар. Его пальцы впились в Ландо, притягивая его ближе, так что их тела почти соприкоснулись. Холодная ткань одежды Ландо встретилась с горячей, влажной кожей. — И самая... дестабилизирующая. Ландо не выдержал. Он прижался губами к его груди, оставил влажный поцелуй прямо над сердцем, чувствуя его бешеный ритм. Потом поднялся выше, целуя ключицу, шею, наконец дотянувшись до его губ. Поцелуй был с первого мгновения жарким, влажным, отчаянным. Ландо впился пальцами в мокрые волосы Оскара, притягивая его ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними. Он чувствовал каждую выпуклость мышц Оскара через свою одежду, чувствовал, как полотенце между ними становится единственным, ненужным барьером. Когда они разъединились, чтобы перевести дух, Оскар был уже не так спокоен. Его дыхание сбилось, глаза потемнели. — Полотенце... мешает, — выдохнул Ландо, его руки опустились к узлу на бедре Оскара. — Да, — просто согласился Оскар, и его собственные руки потянулись к пуговицам джинсов Ландо. — И твоя одежда... тоже. Неэффективно. И в этот раз не было никакой неловкости, никаких вопросов. Было только взаимное, нетерпеливое стремление убрать всё лишнее, всё, что мешало кожей прикоснуться к коже, чтобы согреться не от отопления, а от тепла друг друга, здесь, в «заячьей норе», под завывание ветра и стук дождя в окно. Одежда грудами лежала на полу. Они стояли в центре комнаты, почти обнажённые, в боксерах и полотенце, дыша друг на друга, тела прижаты так плотно, что между ними не просунуть и лист бумаги. Воздух был густым от желания и влажного тепла, исходящего от их кожи. Оскар оторвался от его губ, чтобы перевести дух. Его лоб прижался ко лбу Ландо, глаза были закрыты. Он провёл большими ладонями по спине Ландо, под его боксеры, ощупывая горячую кожу, дрожь в мышцах. — Ландо, — его голос был хриплым, прорывающимся сквозь тишину комнаты, нарушаемую только их дыханием. — Вопрос. — Ммм? — Ландо был слишком поглощён тем, как целовал его шею, чтобы связно ответить. Оскар отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был тёмным, серьёзным, но без привычной отстранённости учёного. В нём было чистое, нефильтрованное желание. — Сегодня... — Оскар сглотнул, его пальцы сжались на коже Ландо. — Я хочу пойти дальше. Чем просто... руки. Дальше, чем мы были. Ландо замер. Он понял. Сердце у него ёкнуло, ударившись о рёбра. «Дальше» означало новую территорию. Опасную. И невероятно заманчивую. — Меньше науки? — прошептал он, и его губы растянулись в лёгкую, нервную улыбку. — Меньше... протокола, — поправил его Оскар. Его взгляд был честным, почти уязвимым. — Больше... нас. Только нас. Если ты... если ты не против. Он не давил. Он спрашивал. И в этом «если ты не против» Ландо услышал не неуверенность, а заботу. Уважение к его границам, даже когда их собственные границы уже давно стёрлись в пылу поцелуев. Ландо посмотрел на него. На этого сильного, умного, такого сдержанного снаружи и такого пылкого внутри человека. Он думал о всех тех разговорах, о доверии, которое выросло между ними. О том, как его тело уже кричало «да» ещё до того, как мозг успел обработать вопрос. — Я... не против, — выдохнул он, и его голос звучал твёрже, чем он ожидал. Он положил ладони на грудь Оскара, чувствуя под пальцами бешеный стук сердца. — Но... ты же понимаешь. Для меня это... тоже впервые. В таком... контексте. Оскар кивнул, и в его глазах вспыхнула тёплая, понимающая искра. — Я знаю. И для меня... тоже. Поэтому... мы будем осторожны. И... будем слушать друг друга. Всегда. Это было не романтичное обещание. Это было практическое соглашение. И от этого оно становилось ещё более ценным. — Хорошо, — просто сказал Ландо. Он потянулся и снова поймал его губы в поцелуй, на этот раз более медленный, более осознанный, полный нового, тёплого доверия. — Тогда... веди, Зая. Покажи мне, куда мы идём. Оскар ответил на поцелуй, и его руки, твёрдые и уверенные, начали вести. Он мягко развернул Ландо и направил его к кровати. Не толкая, а просто направляя. Когда Ландо лёг на спину, Оскар остановился на мгновение, стоя на коленях между его ног, и просто смотрел. Его взгляд скользил по золотистой коже Ландо, по его вздымающейся груди, по напряжённым мышцам живота, по тёмной ткани боксеров, скрывающих его очевидное возбуждение. — Ты невероятен, — тихо сказал Оскар, и в его голосе не было ни научной констатации, ни лёгкой иронии. Было чистое, сырое восхищение. Затем он наклонился. Но не для поцелуя в губы. Его губы коснулись груди Ландо, оставили горячий, влажный след на коже. Его язык лизнул один из сосков, заставив Ландо выгнуться и издать сдавленный стон. — Оскар... — Тихо, — прошептал Оскар против его кожи, перемещаясь ниже. Его губы, его язык, его зубы исследовали каждый сантиметр, оставляя следы влаги и огня. Он спускался по животу Ландо, его большие руки мягко раздвигали его бёдра, укладывая их удобнее. Когда его губы оказались в сантиметре от края боксеров Ландо, он остановился и поднял взгляд. Его глаза в полумраке горели тёмным огнём. — Последний шанс сказать «стоп», — сказал он, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. Ландо, уже почти теряющий рассудок от предвкушения, посмотрел на него. Он видел желание, видел заботу, видел того самого Оскара, который был с ним всё это время — сначала в тексте, потом в реальности. Того, кому он мог доверить всё. — Не останавливайся, — выдохнул он, и его рука потянулась, чтобы запустить пальцы в тёмные волосы Оскара. — Пожалуйста. И Оскар не остановился. Он стянул с Ландо боксеры, и его губы, тёплые, влажные, уверенные, нашли его. Ландо вскрикнул, его спина оторвалась от кровати, пальцы впились в простыни. Это было нечто совершенно новое, ошеломляющее, подавляющее волной чистого, концентрированного удовольствия, которое шло не от его собственной руки, а от этого человека, который отдавал ему себя так полно, так безоговорочно. Наука и протоколы остались далеко позади. Остались только они — два человека в тёплом свете лампы, открывающие друг для друга новые миры, один поцелуй, одно прикосновение за раз. И это было страшно, и непредсказуемо, и совершенно, безумно правильно. Ландо лежал, закинув голову назад, его мир сузился до двух точек: до невыносимого, сладкого жара, исходящего от рта Оскара, и до твёрдой, влажной ладони, которая медленно, методично массировала внутреннюю поверхность его бедра, всё ближе и ближе к самому уязвимому месту. Его собственные пальцы вцепились в простыни, сминая ткань, а низкие, сдавленные стоны вырывались из его горла помимо воли. Оскар был полностью поглощён процессом. Его движения не были порывистыми или нервозными. Они были сосредоточенными, почти ритуальными. Он отлично знал реакцию Ландо на каждый свой жест, каждое движение языка. И он использовал это знание, чтобы доводить его до края, а затем отступать, оставляя дрожать в предвкушении. Затем, не прерывая того, что делал ртом, Оскар свободной рукой потянулся к тумбочке рядом с кроватью. Ландо сквозь туман наслаждения услышал щелчок открывающейся крышки, мягкий хлюпающий звук. И тут же почувствовал новое прикосновение. Холодное, скользкое. Не там, где было жарко и влажно от его рта, а чуть ниже, там. Палец, смазанный чем-то прохладным и скользким, осторожно, с почти хирургической точностью, начал водить по самому чувствительному месту, которое ещё никогда не знало такого вторжения. Ландо вздрогнул всем телом, его глаза широко раскрылись. Инстинктивное напряжение пронзило его, мышцы живота и бёдер сжались. — Оскар... Оскар тут же оторвался от него, подняв голову. Его губы блестели, глаза были тёмными, но полными внимания. — Больно? — Н-нет, — выдохнул Ландо, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Это было не больно. Это было... странно. Незнакомо. И от этого незнания стало немного страшно. — Просто... неожиданно. Холодно. Оскар кивнул, понимающе. — Погоди секунду. — Он снова опустил голову, но на этот раз не вернулся к тому, чем занимался. Вместо этого он прижался губами к внутренней стороне его бедра, оставляя мягкие, горячие поцелуи, пока его палец, уже согретый от контакта с кожей, продолжал своё медленное, настойчивое движение. Теперь это уже не было просто поглаживанием. Это было лёгкое, осторожное давление. — Расслабься, — прошептал Оскар прямо на его кожу, его голос был глухим, вибрирующим. — Дыши. Это только я. И Ландо попытался. Он закрыл глаза, сосредоточившись на дыхании, на тёплых поцелуях на бедре, на твёрдой, но нежной руке, лежащей на его животе, как якорь. Он доверял Оскару. Доверял его осторожности, его контролю. И постепенно, мускул за мускулом, его тело начало поддаваться. Оскар почувствовал постепенное расслабление. И только тогда он увеличил давление. Палец медленно, с бесконечным терпением, начал входить. Ландо снова замер. Это ощущение было не таким, как он представлял. Оно было... наполняющим. Тесным. И удивительно интимным. Ничто в его прошлом опыте не могло сравниться с этим чувством — быть так полностью открытым, так уязвимым перед другим человеком. И при этом — так безопасно. — Всё хорошо? — снова спросил Оскар, остановив движение. Ландо кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он чувствовал, как его собственное тело приспосабливается, принимает. Это было не больно. Это было... интенсивно. — Хорошо, — прошептал Оскар, и в его голосе прозвучало облегчение. Он снова начал двигать пальцем — медленно, вдумчиво, изучая каждую реакцию Ландо, каждый его вдох и выдох. Потом добавил ещё немного смазки и осторожно ввёл второй палец. На этот раз Ландо застонал уже не от неожиданности, а от чего-то другого. От растяжения, от нового, более глубокого чувства наполненности. От того, как пальцы Оскара двигались внутри него — не просто туда-сюда, а как будто изучая его изнутри, находя такие места, о которых он сам не подозревал. Оскар следил за его лицом, за каждым изменением выражения. Его собственное дыхание стало тяжелее, на лбу выступил пот. Он делал это не только для Ландо. Он делал это для них обоих. Готовил его, заботился о нём, открывал для него новое измерение близости. — Ты... невероятный, — выдохнул Оскар, его голос был полон чего-то вроде благоговения. — Такой отзывчивый. Такой... открытый для меня. Ландо открыл глаза и посмотрел на него. На этого человека, который был так сосредоточен, так нежен, так здесь. И страх окончательно уступил место чему-то гораздо более мощному — доверию, желанию, и острому, жгучему нетерпению. — Оскар... — его голос сорвался. — Я готов. Я... хочу больше. Хочу... тебя. Оскар замер. Его глаза вспыхнули диким, необузданным огнём, который он так тщательно скрывал. Он медленно вынул пальцы, заставив Ландо скулить от потери. Потом наклонился и поймал его губы в глубокий, влажный, полный обещания поцелуй. — Тогда получишь, — прошептал он прямо в его губы, уже двигаясь, чтобы занять своё место между его ног. — Получишь всё, принц. Оскар замер над ним, его тело напряжённое, как тетива, каждая мышца вырисована в мягком свете лампы. Его глаза, тёмные и полные невероятной концентрации, были прикованы к лицу Ландо. В одной руке он зажал презерватив (тщательно подобранный, с учётом всех параметров, как позже объяснит Ландо со всей серьёзностью учёного), другая лежала на его бедре, мягко отводя его в сторону, открывая ещё больше. — Последний раз, — выдохнул Оскар, и его голос был настолько низким, хриплым, что Ландо почувствовал вибрацию в собственной груди. — Ты уверен? Ландо, уже почти теряющий связь с реальностью от предвкушения и растяжения, кивнул. Не мог выговорить ни слова, только обвил руками шею Оскара, притягивая его ближе, к своим губам. Это был ответ. Самый ясный. Оскар закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий, контролируемый вдох, и начал движение. Первое ощущение проникновения было... всепоглощающим. Ландо вскрикнул — коротко, резко, звук сорвался с его губ прежде, чем он успел подумать. Это не была боль — подготовка была тщательной, но это было нечто гораздо большее, чем просто физическое чувство. Это было вторжение, принятие, полное слияние в самой интимной точке. И Оскар, как будто ожидая именно этого, мгновенно накрыл его рот своим. Поцелуй был не нежным. Он был властным, требовательным, поглощающим. Он заглушил следующий возможный звук, вобрав его в себя, превратив в общий стон, вибрирующий где-то между их сомкнутыми губами. Так и началось. Каждое движение Оскара вперёд было медленным, выверенным, невероятно глубоким. И каждый раз, когда Ландо издавал малейший звук — хриплый вдох, сдавленный выдох, нечленораздельное мычание, — Оскар тут же утягивал его в поцелуй. Он не давал ни единому звуку вырваться в тишину комнаты, превращая их в тепло, во влагу, в общий воздух. Это был странный, интенсивный танец. Движение тел снизу и непрекращающийся диалог губ сверху. Ландо плавал в ощущениях — от растяжения и непривычного наполнения до постепенно нарастающих волн удовольствия, которые начинали растекаться из самого эпицентра по всему телу. Он отвечал на поцелуи с той же яростью, впиваясь пальцами в спину Оскара, чувствуя, как мышцы там играют под его ладонями с каждым толчком. Оскар управлял всем: ритмом, глубиной, даже дыханием Ландо. Он отрывался лишь на секунду, чтобы перевести дух, и его взгляд, затуманенный страстью, проверял Ландо. «Хорошо?» — один раз выдохнул он, и это было не слово, а просто форсированный шёпот. Ландо мог только кивнуть, прежде чем его губы снова были захвачены. Хорошо? Это было за гранью «хорошо». Это было огнём, и электричеством, и полным уничтожением всех барьеров. Он чувствовал Оскара везде — внутри себя, на себе, вокруг себя. И этот постоянный, удушающий поцелуй лишь усиливал ощущение, что они — одно целое, замкнутый контур, из которого ничто не может вырваться, даже звук. Ритм ускорялся. Оскар уже не мог так тщательно контролировать каждый свой вдох. Его движения стали более порывистыми, глубина — более агрессивной, но никогда не болезненной. И каждый его толчок теперь выбивал из Ландо новые, более громкие стоны, которые Оскар старательно «собирал» губами, но уже не так успешно. Пару раз тихий, сдавленный вопль всё же прорывался сквозь поцелуй. — Тише, — хрипел Оскар прямо ему в рот, его собственный голос был полон того же безумия. — Ты же... не хочешь, чтобы... все этажи... знали... Но и сам он уже был на грани. Его контроль трещал по швам. Его поцелуи стали менее точными, более влажными, беспорядочными. Он зарылся лицом в шею Ландо, чтобы заглушить свой собственный низкий стон, когда кульминация наконец накрыла его, отправив мощные волны через его тело прямо в Ландо. И этого, этого окончательного, глубокого толчка и чувства наполнения было достаточно, чтобы Ландо прорвало. Его собственный крик, на этот раз уже не сдерживаемый ничем, вырвался наружу — хриплый, разбитый, полный такого дикого, чистого удовольствия, что эхо, казалось, должно было разнести стены. Но Оскар, уже падая на него всем весом, успел в последний раз прижать ладонь к его рту, поглотив финальные звуки в свою кожу. Они лежали, сплетённые, дрожащие, оба покрытые потом, их дыхание вырывалось хриплыми, неровными рывками в тишину комнаты. Поцелуи закончились. Осталось только это — тяжёлое, влажное, потрясённое до самого нутра единение. Через какое-то время Оскар с трудом приподнялся на локтях, чтобы не давить на Ландо. Его лицо было мокрым, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на Ландо, и в его взгляде было что-то потрясённое, почти испуганное тем, что только что произошло. — Ну что, — выдохнул он, и его голос был абсолютно разбитым. — Думаю, соседи... всё-таки кое-что заподозрили. Ландо, всё ещё не способный связно мыслить, просто слабо хмыкнул и потянул его обратно, чтобы просто лежать, чувствовать вес и тепло, и медленно, очень медленно возвращаться в реальность, где стены были целы, а они — всё ещё они, только теперь соединённые чем-то абсолютно новым и необратимым. Оскар лежал на спине, одна рука всё ещё обнимала Ландо, прижатого к его боку. Тишина постепенно возвращалась, нарушаемая теперь только их успокаивающимся дыханием и далёким гулом водопровода где-то в стенах. Оскар провёл ладонью по потной спине Ландо, задумчиво глядя в потолок. — Знаешь, — начал он, и в его голосе снова появились знакомые, язвительные нотки, хотя и приглушённые усталостью. — Особенно удивятся, наверное, соседи по этажу. Выглянешь ты отсюда... ну, знаешь. Весь в моей толстовке. Растрёпанный. С таким... видом. — Он слегка повернул голову, чтобы посмотреть на Ландо. — С видом человека, которого только что очень тщательно и с нарушением тишины... ну, исследовали. Ландо улыбнулся, прижимаясь лицом к его плечу. Его тело было тяжёлым, расслабленным, и каждое слово Оскара вызывало лёгкую, приятную вибрацию в его груди. — Пусть удивляются. А «вид» у меня, между прочим, самый что ни на есть довольный. — О, в этом я не сомневаюсь, — Оскар усмехнулся, и его пальцы провели по позвоночнику Ландо. — Но принц мой, ты же понимаешь, что тебе придётся выйти отсюда. Пройти по коридору. Мимо дверей. Под взглядами тех, кто, возможно, слышал... ну, финальный аккорд нашего сегодняшнего симфонического эксперимента. Ландо приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. Его собственные волосы были взъерошены, на губах — лёгкая припухлость от бесконечных поцелуев, а в глазах — странная смесь блаженства и вызова. — А ты думаешь, я не справлюсь? Оскар смотрел на него, и в его взгляде читалась смесь восхищения и той самой, едкой нежности. — Я думаю, ты справишься с чем угодно. Ты же Ландо Норрис. Для тебя взгляды — как воздух. Ты их даже не замечаешь. Или... замечаешь, но делаешь вид, что нет. — Ага, — Ландо улёгся обратно, устроившись поудобнее. — И я выйду в твоей оранжевой толстовке. И с твоим запахом на себе. И с этим самым «видом». И пусть все думают, что хотят. Они всё равно не догадаются, что именно происходило за этой дверью. — Ну, если не догадаются по твоей походке, то я тогда вообще буду в шоке, — пошутил Оскар, но в его шутке не было злости, только лёгкая, почти гордая забота. — Ладно. Отдыхай пока. Потом... я провожу тебя до двери. Как джентльмен. Ландо рассмеялся тихо, счастливо. — Проводишь? А чтобы все точно видели, из чьей именно комнаты я выхожу? — Ну, — Оскар пожал плечами, и его губы тронула та самая, редкая, заячья улыбка. — Рано или поздно им всё равно станет интересно, почему самый тусовочный парень на потоке вдруг перестал флиртовать с девушками и начал ходить в слишком большой оранжевой толстовке. Пусть лучше увидят факты, чем строят теории. Это было почти признание. Почти готовность к тому, чтобы их... что? Их что? Отношения? Связь? — стали чуть более публичными. Не полностью, но достаточно, чтобы перестать быть абсолютной тайной. Ландо посмотрел на него, и что-то тёплое и твёрдое, как камень, улеглось в его груди. — Значит, ты не против, если... знают? Оскар на секунду задумался. — Я не против, если они увидят. Что ты приходишь ко мне. Что ты уходишь от меня. Что между нами... что-то есть. Остальное... остальное их не касается. И никогда не будет. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно. — Хорошо, — просто сказал Ландо. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость и удовлетворение наконец полностью накрывают его. — Тогда... проводи меня, джентльмен. Но позже. Сейчас я никуда не иду. Оскар не стал спорить. Он лишь притянул его ближе, и они заснули так — сплетённые, потные, пахнущие друг другом, в тёплом свете лампы, которая освещала не «заячью нору», а их общее убежище. А завтра... завтра Ландо предстояло выйти в мир с новым знанием о себе и с этим «видом» на лице. И он справится. Потому что за его спиной, за закрытой дверью, оставался тот, кто сделал его таким. И это было сильнее любых взглядов.