Тайны умирают в лужах бензина

Комната Сонхуна была маленькой и странно пустой — не в смысле беспорядка, а в смысле отсутствия следов жизни. Узкая кровать у стены, аккуратно заправленная, будто на неё редко ложатся не по расписанию. Стол без лишних вещей: ноутбук, зарядка, сложенные стопкой тетради. Никаких постеров, никаких фотографий — ни детских, ни семейных, ни даже случайных, как будто прошлое здесь сознательно не пускали внутрь. У Джея стены дышали памятью: бабушка, старые снимки, мелочи с историей. У Сонхуна тишина. Даже шкаф выглядел почти аскетично: одежда развешана ровно, по цветам, без лишнего. Единственное, что выбивалось из этой стерильной нейтральности — полка у зеркала. Там стояли флаконы парфюма. Несколько. Совсем разные: строгие, тёплые, резкие, сладкие. Они не сочетались друг с другом и казались чуждыми этой комнате, будто это был единственный способ Сонхуна позволить себе хоть какую-то вариативность. Джейк сидел на краю кровати, неловко, чуть ссутулившись, сцепив пальцы. Он чувствовал себя так, словно зашёл туда, куда не приглашали, даже если дверь была открыта. Сонхун сел на стул напротив, выпрямленный, спокойный, как всегда — держал спину так, будто привычка быть собранным вросла в кости. Молчание тянулось. Оно не было тяжёлым, но было плотным, как воздух перед дождём. Джейк украдкой смотрел по сторонам и всё больше понимал: эта комната не рассказывала о Сонхуне ничего. И в этом было что-то грустное. Как будто он жил здесь временно уже много лет. — Слушай… — Джейк всё-таки заговорил, мягко, осторожно, словно боялся спугнуть равновесие. — А ты… ты как вообще? Ну… после всего этого. Сонхун моргнул, перевёл взгляд с точки где-то на стене на Джейка. Ответ не пришёл сразу. Он не избегал вопроса — он его взвешивал. — Неловко, — наконец сказал он. — Правда неловко, — он произнёс это спокойно, без драматизма, но честно. — Я не делал ничего специально. И не хотел, чтобы… так вышло. С Сону мне легко. Забавно. Он живой, шумный, иногда слишком, — уголок губ дёрнулся в почти улыбке. — Но это… дружба. Не больше. Джейк выдохнул резко, заметно. Радость вспыхнула мгновенно, необдуманно, как рефлекс. В груди стало теплее, легче. А потом мысль догнала. Сону всё равно тянется к нему. Шим замер, улыбка погасла так же быстро, как появилась. Потому что он знал Кима слишком хорошо. Знал, как тот смотрит, когда ему кто-то интересен. Знал этот блеск, эту увлечённость, которую невозможно спрятать даже за шутками и болтовнёй. И ещё он знал другое. Сону его лучший друг. А ему самому… ему нравился Сонхун. Не резко, не с первого взгляда, а как-то медленно, исподволь: в спокойствии, в том, как тот слушает, как не лезет, но всегда рядом. В устойчивости, которой Джейку иногда так не хватало. Он сглотнул. — Рики… — тихо сказал Джейк, — ему сейчас тяжело. — Я понимаю, — кивнул Сонхун. — И это делает всё ещё хуже. Потому что я ничего не могу исправить. Я не могу заставить себя чувствовать иначе. И не могу исчезнуть. Джей и Чонвон связали нас. Он говорил без жалоб, просто констатировал факт. Как человек, который давно принял, что некоторые вещи нельзя решить аккуратно. Джейк посмотрел на него внимательно, долго. В этой почти пустой комнате, где не было ни одного якоря, Сонхун вдруг показался ему ещё более настоящим. Человеком, который всю жизнь держит дистанцию не из холодности, а из осторожности. Потому что знает, как больно, когда кто-то подходит слишком близко и всё ломает. — Это… сложнее, чем кажется, — наконец сказал Джейк. — Да, — согласился Сонхун. — Именно поэтому я предпочёл бы, чтобы всё это не было обо мне. Они снова замолчали. За стеной где-то ещё жила квартира: приглушённые голоса, движение, жизнь. А здесь — двое людей, каждый из которых вдруг понял, что оказался в узле чувств, где нет правильных решений. И Джейк впервые ясно осознал: иногда быть добрым и понимающим — значит тоже проигрывать. Сонхун первым нарушил тишину. Возможно, это и правда был алкоголь — не резкий, не пьяный, а тот самый, который снимает внутренний тормоз и позволяет задать вопрос, который в трезвом состоянии ты бы оставил при себе. — Можно… — он чуть замялся, но всё же продолжил, — можно я спрошу тебя? Джейк поднял взгляд почти сразу, кивнул, мягко улыбнувшись той самой улыбкой, которой он обычно сглаживал углы. — Конечно. Сонхун откинулся на спинку стула, сложил руки, словно собираясь с мыслями. — Мы много гуляли и ты почти ничего не рассказал о себе. Я говорил. Много. А ты… слушал. — Он усмехнулся коротко. — Это редко. Джейк тихо рассмеялся, почесал затылок — жест почти мальчишеский. — Я просто не считаю себя особо интересным. — Это не ответ, — спокойно сказал Сонхун. — Это уход. Джейк замер на секунду, потом выдохнул и кивнул, принимая. — Ладно. Тогда честно, — он посмотрел куда-то в сторону двери, будто проверяя, не подслушивает ли кто-то, и заговорил уже чуть тише. — У меня правда всё… нормально. Без драмы. Родители живы, вменяемые. Не идеальные, но старались. Никто не пил, не бил, не пропадал, — он пожал плечами. — Я рос с мыслью, что мир в целом безопасен. Сонхун слушал внимательно, не перебивая, но взгляд его стал ещё более сосредоточенным. — Учёба… — продолжил Джейк. — Иногда тяжёлая, иногда скучная. Работа тоже. Я устаю, конечно. Переживаю за других больше, чем за себя. Но я никогда не просыпался с мыслью, что мне нужно выживать. Мне не приходилось быть сильным раньше времени, — он чуть усмехнулся, но без самодовольства — скорее с неловкостью. — Иногда мне за это стыдно. Слушать вас всех и понимать, что у меня нет таких историй. Нет чего-то… сломанного. Сонхун медленно покачал головой. — Это не стыдно. — Я знаю, — кивнул Джейк. — Но рядом с вами я иногда чувствую себя… слишком простым. Как будто я тут только для того, чтобы быть удобным. Поддержать. Удержать. Сгладить, — он замолчал, потом добавил уже тише: — И я правда не против. Мне нравится быть таким человеком. Просто… иногда хочется, чтобы и во мне кто-то видел не только «того, кто всегда справится». Сонхун выпрямился чуть сильнее, будто эти слова задели что-то важное. — Ты знаешь, что ты делаешь? — спросил он. Джейк нахмурился. — Что? — Ты говоришь о себе так, будто твоя ценность в отсутствии боли. А я вижу другое. — Сонхун смотрел прямо, спокойно, без давления. — Ты умеешь быть рядом и не требовать. Это редкость. Джейк растерялся, моргнул. — Это… странно слышать. — Зато честно, — ответил Сонхун. Он на секунду задумался, затем сказал медленно, будто пробуя слова на вкус: — Когда мы шли… у меня было ощущение, что ты понимаешь меня без объяснений. Не потому что у нас одинаковые травмы. А потому что ты принимаешь тишину. Джейк улыбнулся — уже мягче, теплее. — Я люблю тишину. Особенно с правильными людьми. Сонхун выдохнул, почти незаметно. — Знаешь, — сказал он, — это глупо звучит, но… ты для меня как родственная душа. Не в романтическом смысле. А в том, где не нужно защищаться. Джейк замер. Несколько секунд он просто смотрел на Сонхуна, а потом его взгляд стал чуть влажным, но он не заплакал — только кивнул, медленно. — Спасибо, — тихо сказал он. — Это… много значит, — он помолчал, потом добавил с лёгкой улыбкой: — Я, наверное, поэтому и тянусь к таким людям, как ты. К тем, кто держится. Потому что рядом с вами можно быть просто… собой. Не сильным. Не нужным. А живым. В комнате снова повисла тишина, но уже другая. Тёплая. Спокойная. И если бы кто-то спросил, что между ними происходит, ни один из них не смог бы дать чёткого ответа. Но оба чувствовали: что-то важное уже случилось. Комната Джея встретила тишиной — той самой, плотной и тёплой, которая бывает только в пространствах, где человек действительно живёт, а не просто ночует. Как только дверь закрылась, Чонвон будто перестал сдерживаться. Он шагнул вперёд и мгновенно обнял Джея, резко, крепко, почти жадно. Уткнулся лбом и носом в ткань его домашней кофты, вдохнул уже знакомый, спокойный запах — порошок, тёплая кожа, что-то неуловимо «Джеевское». — Я скучал, — сказал он тихо, почти неслышно. Джей замер на долю секунды, а потом обнял в ответ. Не резко — аккуратно, но уверенно, ладонями по спине, словно закрепляя Чонвона здесь и сейчас. Они стояли так дольше, чем нужно было для обычного объятия, и никто из них не пытался это сократить. Мир за дверью будто отступил. Потом они всё же разомкнулись и сели на кровать — напротив друг друга, слишком близко для «просто друзей» и слишком осторожно для тех, кто ещё боится сделать лишний шаг. Чонвон первым нарушил тишину: — Расскажи. Как прошла неделя? Джей чуть наклонил голову, будто прокручивая события в памяти. — Работа, — ответил он просто. — Сложный проект, много правок, клиент нервный, я почти жил в мастерской. — Звучит адски скучно, — фыркнул Чонвон. — Но ты звучишь… довольным. Уголок губ Джея дрогнул. — Мне нравится, когда есть что решать. — Я не сомневался, — усмехнулся Чонвон и тут же начал говорить о себе, легко, живо, размахивая руками. — А я, между прочим, неделю не был на парах. Вообще. Ни разу. Думаю, меня скоро объявят в розыск как пропавшего студента. — Чонвон, — мягко сказал Джей, но без осуждения. — Да ладно тебе, — отмахнулся тот. — Я всё наверстаю… Или взорву кафедру. Там посмотрим, — он рассмеялся сам, потом, почти не думая, добавил: — Я, кстати, с родителями тоже не общался всё это время. Слова упали в пространство между ними слишком тяжело. Джей на мгновение потемнел лицом. Не резко — это было едва уловимое изменение: напряжение в плечах, взгляд, ушедший чуть в сторону, сжатая челюсть. Он почти сразу попытался вернуть прежнее выражение, но Чонвон заметил. Конечно, заметил. И всё же он ничего не сказал. Вместо этого он наклонился ближе, хитро прищурился и выдал: — Зато знаешь, какой плюс? Никто не спрашивает, ел ли я сегодня, кроме тебя. Так что, если я внезапно упаду в обморок — ты будешь виноват. Джей не удержался. Сначала тихо выдохнул, потом усмехнулся, а затем рассмеялся — негромко, искренне, так, как смеялся редко и только с теми, рядом с кем мог позволить себе расслабиться. Чонвон смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, от которой стало странно тепло и немного страшно. «Самый красивый человек в мире» Не из-за черт лица. Не из-за голоса. А из-за того, как он держится. Как смеётся. Как пытается скрыть тьму внутри, чтобы не задеть других. Чонвон отвёл взгляд первым, чувствуя, как в груди что-то сжимается не больно, но слишком по-настоящему. — Знаешь, — начал Джей спокойно, будто продолжая нить разговора, — Хисын сказал, что если я ещё раз соглашусь работать без сна, он лично сдаст меня в клинику. Как пример «человека, который не умеет вовремя остановиться». — Он просто ревнует тебя к работе, — ухмыльнулся Чонвон. — Я бы тоже ревновал, если бы ты был таким… полезным всему миру. Джей фыркнул, качнул головой и, рассказывая дальше, машинально вскинул руку — жест был привычный, неосознанный. Рукав кофты съехал вверх, обнажая запястье. Чонвон увидел порез сразу. Он не был свежим — кожа уже стянулась, тонкая розовая линия, без крови, без повязки. Но этого было достаточно. Чонвон резко перехватил его руку. — Это что? — голос мгновенно стал жёстче, чем секунду назад. — Хён. Джей на секунду замер. Потом спокойно, слишком спокойно, высвободил руку. — Ничего. Порезался на работе. — На работе режут так? — Чонвон не повышал голос, но в нём появилась сталь. — Ты художник, а не мясник. — Чонвон, — мягко, почти уговаривающе. — Правда. Ничего серьёзного. Чонвон смотрел на него в упор. Взгляд был цепкий, внимательный — тот самый, который не отпускал, если чувствовал фальшь. — Ты врёшь, — сказал он тихо. — И даже не стараешься хорошо. — Я просто не хочу, чтобы ты… — Не ври мне, — перебил Чонвон резко. — Я не прошу всю твою жизнь. Я прошу правду. Джей выдохнул. Медленно. Слишком выверенно. — Я поранился. Случайно. Всё уже нормально. — Джей, — Чонвон наклонился ближе, почти вторгаясь в его пространство. — Посмотри на меня. Пак посмотрел. — Я чувствую, когда ты врёшь, — продолжил Чонвон. — И ты сейчас врёшь так же, как мои родители. Тем же тоном. Это задело. Джей напрягся, челюсть чуть сжалась. — Не сравнивай, — сказал он холодно. — Тогда не делай так, — Чонвон резко встал с кровати. — Не решай за меня, что я выдержу, а что нет. Ты думаешь, я маленький? Думаешь, я не вижу, что тебе больно? — Я справляюсь, — отрезал Джей. — Да плевать мне, справляешься ты или нет! — вспыхнул Чонвон. — Мне не нужен идеальный. Мне нужен ты. Настоящий. Даже если ты сломан. В комнате повисла тишина — напряжённая, живая, звенящая. — Ты злишься не из-за пореза, — наконец сказал Джей. — Ты злишься, потому что боишься. Чонвон резко усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья. — Конечно, боюсь. Потому что я к тебе привязался. Слишком быстро. И ты — единственный человек, который может сейчас сделать мне по-настоящему больно. Просто солгав, — он замолчал, тяжело дыша. — И ты это делаешь. Джей смотрел на него долго. Очень долго. И в этом взгляде было слишком много того, что он не говорил вслух. Пак сократил расстояние первым. Не резко, не порывисто — просто придвинулся ближе и обнял Чонвона так, будто тот мог рассыпаться, если держать его недостаточно крепко. Ладонь легла между лопаток, вторая — на затылок, пальцы зарылись в волосы. — Ты мне дорог, — сказал он тихо, почти в волосы. — Слишком дорог, чтобы тащить тебя туда, где сейчас я. Чонвон сначала напрягся, потом выдохнул — резко, как будто из груди выбили воздух. Но он не отстранился. — «Туда» — это куда? — спросил он глухо. — В порезы? В ложь? В «потом»? Джей не ответил. И это молчание было слишком долгим. Чонвон отстранился сам, но не далеко — ровно настолько, чтобы видеть лицо. — Скажи честно, — голос у него дрогнул, но он удержал его. — Это было что? Попытка сбросить лишнее? Или попытка всё закончить? Джей зажмурился. Секунду подумал — будто выбирал, стоит ли вообще открывать глаза в этом разговоре. — Минутная слабость, — сказал он наконец. — Я… просто не справился. Но сейчас всё хорошо. Правда. Сонхун и Хисын были рядом. Они… — он замолчал, потом добавил тише: — Они меня вытащили. У Чонвона внутри что-то оборвалось. Он резко сел обратно на кровать, локти упёрлись в колени, ладони закрыли лицо на секунду. Дыхание сбилось — короткий, злой вдох, как после удара. — Чёрт, — вырвалось у него. — Чёрт тебя побери, Джей… — он поднял голову. Глаза блестели от напряжения. — Ты вообще понимаешь, что с тобой? — быстро, почти на одном дыхании. — Ты столько уже пережил, что любой другой бы давно сломался, а ты всё ещё здесь, всё ещё держишься, ещё и меня умудряешься успокаивать… — он резко замолчал, сжал кулаки. — Я хотел не давить, — признался он глухо. — Хотел быть нормальным. Не требовать. Не лезть. Но я так не умею, Джей. Когда мне кто-то важен — я лезу. Я защищаю. Даже если меня за это ненавидят, — он поднял на него взгляд. — Скажи правду. Джей сел рядом, плечо к плечу. — Я скажу, — спокойно. — Но не сейчас. Потом. Чонвон усмехнулся криво. — А Хисыну бы ты сразу рассказал? — бросил он, не глядя. Джей напрягся. — Не надо, — попросил он тихо. — Не впутывай его. — Конечно, — язвительно отозвался Чонвон. — Хисына нельзя. А меня можно держать в неведении. Логично. Он уже начал заводиться снова, когда Джей просто потянул его к себе. Обнял. Медленно. Надёжно. Пальцы прошлись по волосам, мягко, почти убаюкивающе. Лоб коснулся виска. Потом — лёгкий поцелуй в макушку, тёплый, домашний. — Кот, — сказал Джей очень тихо. — Пожалуйста. И всё. Чонвон выдохнул. Злость ушла так же быстро, как пришла, будто её выключили щелчком. Он уткнулся лбом в плечо Джея, буркнул: — Ты манипулятор. — Немного, — согласился Джей с едва слышной улыбкой. — Ненавижу, что это работает. — Зато ты здесь, — ответил Джей. — И я тоже. Чонвон молча кивнул, не поднимая головы. Он всё ещё знал: Джей что-то скрывает. Но сейчас ему хватало просто того, что Джей дышит рядом. Джей вышел тихо, почти бесшумно, как всегда. Сказал только короткое «я воды возьму» и прикрыл за собой дверь. И сразу стало слишком пусто. Чонвон сначала посидел ещё пару секунд на кровати, уставившись в смятую простыню, потом резко поднялся. Просто потому что не мог больше сидеть. Тело требовало движения — как будто если остановится, то мысли догонят и раздавят. Он прошёлся по комнате. Не разглядывая — скорее скользя взглядом. Здесь всё было… честным. Кровать без лишних подушек, аккуратно сложенное одеяло. Стул с брошенной на спинку кофтой. Рюкзак у стены. Никакого хаоса, никакого показного «я живу здесь». Чонвон провёл пальцами по подоконнику, потом по краю книжной полки. Остановился у стены, где висели несколько старых фотографий — бабушка Джея, чуть пожелтевшие, в простых рамках. Ни одной новой. Ни одной «сейчас». Он хмыкнул про себя, шагнул дальше просто чтобы не стоять. Стол был в углу. Рабочий. Чистый. Слишком чистый, если честно. Но на нём было одно, что сразу выбивалось из этой стерильности. Дневник. Старый, тёмный, с потёртыми краями. Открытый. Чонвон остановился, будто налетел на невидимую стену. Он знал. Правда знал, что нельзя. Не потому что «некрасиво» или «не принято». А потому что это было что-то слишком личное. Не его. Не для чужих рук и глаз. Он даже сделал шаг назад. Но взгляд уже зацепился. Не за строки — за слова. Имена. Минхо. Мартин. Чуть ниже — слово, от которого внутри что-то холодно щёлкнуло. «Убийство». Чонвон замер. Это слово было… неправильным. Чужим. Оно не должно было быть здесь — в комнате Джея, рядом с его тихим голосом, с его руками, с его «кот». Минхо. Имя отца в чужом дневнике. Грудь сжалась. В голове вспыхнуло воспоминание: приглушённые разговоры родителей, недосказанные фразы, имя «Мартин», произнесённое как что-то неприятное, опасное. Тогда Чонвон не вникал. Тогда ему было плевать. А сейчас не было. Он сделал шаг ближе. Потом ещё один. Не прочитать. Просто… понять. Убедиться, что он не ошибся. Пальцы сжались в кулаки. Сердце стучало слишком громко, казалось, Джей услышит его на кухне. «Не лезь», — сказал он себе. — «Не сейчас. Не так. Не за его спиной». Но желание было почти физическим — как зуд под кожей. Узнать. Связать. Найти смысл в этом коме страха, который уже неделю не отпускал. Он наклонился. И в этот момент за дверью послышались шаги. Чонвон вздрогнул и отскочил от стола так резко, будто его поймали за чем-то запретным. Джей вошёл с кружкой воды, протянул её, не глядя. — Остынь, ты весь напряжён, — сказал он спокойно. Чонвон машинально взял кружку. Пальцы дрожали, он надеялся, что это не видно. Джей поднял взгляд. Увидел дневник. Замер всего на долю секунды — почти незаметно. Потом подошёл, закрыл его одним движением, аккуратно, будто извиняясь перед предметом. Положил ладонь сверху, задержал её там на мгновение и только потом убрал. Он не спросил. Ни «ты читал?», ни «что ты видел?». И это было хуже любого вопроса. Чонвон стоял, уставившись в кружку, делая вид, что ему просто хочется пить. Он не знал, видно ли по его лицу всё то, что сейчас творилось внутри. Сам он бы по своему лицу понял сразу. Джей не смотрел слишком внимательно. Или смотрел и делал вид, что нет. Самое страшное было в том, что Пак правда не помнил, что оставил дневник открытым. Он бы никогда не оставил его так, если бы помнил. Комната снова стала тихой. Но теперь это была другая тишина.

***

Ночь встречает их холодом и резким воздухом — таким, от которого мгновенно трезвеют только лёгкие, но не голова. Рики идёт быстро. Слишком быстро. Он тянет Сону за руку так, будто боится, что тот вырвется, исчезнет, вернётся назад — к светлой квартире, к шуму, к Сонхуну. — Рики, подожди… — Сону запинается на неровном асфальте, пытается подстроиться под чужой шаг. — Ты можешь хотя бы… не так сильно? Рики не оборачивается. Только сильнее сжимает пальцы, до неприятной боли в запястье. Его плечи напряжены, спина прямая, как струна. Он шипит что-то сквозь зубы — не слова, скорее звук злости, которая не помещается внутри. Алкоголь делает всё хуже. Громче. Ярче. Перед глазами снова и снова всплывает одно и то же: Сону смеётся. Сону наклоняется ближе. Сону смотрит на Сонхуна так, будто вокруг больше никого нет. Слишком живо. Слишком тепло. — Ты меня вообще слышишь? — Ким уже не просит, а требует, пытаясь замедлиться, вытащить руку. — Рики, больно. — А мне, думаешь, не больно? — резко бросает тот, наконец поворачивая голову, но не останавливаясь. Лицо у него красное то ли от холода, то ли от алкоголя, то ли от всего сразу. Глаза блестят опасно, не так, как обычно. В них злость, ревность и что-то ещё — неловкое, оголённое, почти стыдное. Он снова тянет Сону вперёд. — Ты… ты даже не понял, да? — говорит он глухо. — Ты вообще никогда не понимаешь. — Рики, я не понимаю, потому что ты ничего не объясняешь, — Сону резко дёргает руку, заставляя их наконец остановиться. — И перестань тащить меня, я не твоя вещь. Рики замирает. Город вокруг живёт своей ночной жизнью: редкие машины, далёкий смех, свет фонарей, размывающий лица. А между ними напряжение, густое, как туман. — Не моя, — повторяет Рики тихо, будто пробуя слова на вкус. — Вот именно, — он отпускает руку, но сразу же сжимает кулаки, будто боится, что если не сделает этого, сорвётся. Плечи подрагивают от холода или от того, что внутри всё трещит. — Ты так на него смотрел, — вырывается у него. — Прямо… как будто я рядом вообще лишний. Сону моргает, растерянно хмурится. — На Сонхуна? Ты серьёзно? — он устало выдыхает. — Рики, я просто шутил. Мы все пили, мы все смеялись. — Нет, — резко перебивает Рики. — Ты смеялся. С ним. Слова падают тяжело. Не обвинением — признанием, от которого самому противно. Он отворачивается, проводит ладонью по лицу, сжимает переносицу. В голове всё ещё вспышками мелькает эта картина: Сону живой, сияющий, не с ним. — Я больше так не могу, — глухо говорит он. — Делать вид, что мне плевать. Что ты просто… друг. Сону молчит. Ночь вдруг кажется слишком тихой. Рики стоит, пошатываясь, пьяный, злой, ревнивый — и до ужаса уязвимый. И Ким впервые видит это целиком, без шуток и перепалок: не вспышку характера, не сцену, а боль, которая давно копилась и наконец вырвалась наружу. Сону делает шаг ближе осторожно, как к человеку на краю — не резкий, не уверенный, почти на ощупь. Он тянется рукой к рукаву Рики, не сразу касается. — Рики… — мягко, тише, чем улица, чем их дыхание. — Послушай. Ты сейчас очень пьян. Давай просто… Он не успевает договорить. Рики резко вскидывает голову, и всё, что он сдерживал, вырывается наружу разом — как если бы плотину прорвало. — Не надо меня успокаивать! — срывается он, голос ломается, становится громким, хриплым. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?! — он смеётся коротко, нервно, почти истерично, и в этом смехе нет ни капли веселья. — Ты для меня — любовь, Сону, — выплёвывает он, делая шаг вперёд. — В чистом виде. Без условий. Без «удобно» и «вовремя». Просто… любовь. Такая, от которой тошно и больно, потому что её некуда деть. — он разводит руки, будто показывает пустоту между ними. — А ты… ты тянешься ко всем. Ко всем, кроме меня. Ты улыбаешься, касаешься, смотришь так, что у людей дыхание сбивается и не замечаешь, что я рядом стою и у меня внутри всё горит. Помнишь, как год назад ты мило флиртовал с одногруппницей, а два года назад говорил нам про парня с курсов, который тебе так нравится? Я терпел, был рядом, но теперь — не могу, — Рики качает головой, волосы падают на лоб, взгляд стеклянный, но слишком живой. — Я ревнивый, да, — признаётся он зло. — До жути. Почти как Чонвон. Но если он хотя бы верит… то мне верить не во что. Ты меня просто не видишь, Сону. Никогда. Сону вздрагивает. Что-то в нём тоже ломается — терпение, аккуратность, привычка подбирать слова. — Потому что ты ведёшь себя как ребёнок! — резко вырывается у него. — Потому что ты кричишь, тянешь меня за руку, устраиваешь сцены, вместо того чтобы… просто поговорить нормально! — он дышит часто, щёки горят от холода, злости, усталости. — Сонхун для меня друг, — отчётливо, почти по слогам. — Такой же, как ты. Я не смотрю на него так, как ты себе придумал. Я не рассматриваю ни его, ни тебя, тем более тебя, как потенциального партнёра. Слова падают тяжело. Окончательно. Сону на секунду замолкает, а потом добавляет уже тише, но не мягче: — И я это понимаю. Я помню, что Джейк говорил, что Сонхун ему нравится. И, честно? Мне кажется, это взаимно. Поэтому я отхожу. Потому что я друг. Потому что я умею уступать. Рики замирает. Шок на его лице почти физический, будто его ударили, но не рукой, а словами. Он смотрит на Сону широко раскрытыми глазами, будто надеется, что ослышался. — То есть… — голос у него почти пропадает. — Я для тебя… Он не договаривает. Сону смотрит прямо, не уводя взгляд, и это, пожалуй, самое жестокое. — Ты мой друг, Рики. Тишина между ними становится оглушительной. Рики медленно отступает на шаг. Потом ещё на один. Его плечи опускаются, будто из него выпустили весь воздух. — Понял, — глухо говорит он наконец. — Спасибо, что… честно. Он отворачивается, пряча лицо, и в этот момент выглядит не дерзким, не острым, не наглым — а просто восемнадцатилетним мальчишкой, которому впервые прямо сказали, что его любовь — в одну сторону. Ночь снова накрывает их холодом. И идти дальше приходится уже не вместе, а рядом — с этим знанием, от которого не спрятаться. Они идут долго. Так долго, что шум города постепенно становится фоном, а шаги — единственным ритмом. Сону считает трещины на асфальте, вывески, тени от фонарей. Рики идёт рядом, больше не тянет за руку, держит дистанцию ровно столько, чтобы не касаться. От него всё ещё пахнет алкоголем, но резкость ушла, осталась только усталость. Тишина давит сильнее криков. И вдруг Рики останавливается. Не резко — просто перестаёт идти, будто ноги отказали. Сону по инерции делает ещё шаг, потом оборачивается. Рики смотрит прямо. Без злости. Без театра. Слишком трезво для своего состояния. — Сону… — тихо, почти шёпотом. — Скажи честно. Почему не я? Вопрос короткий, но от него будто перехватывает горло. Сону закрывает глаза на секунду и глубоко вздыхает. Злость снова поднимается не на Рики даже, а на саму ситуацию, на необходимость снова вскрывать себя. — Потому что я не чувствую этого, — начинает он медленно. — Не так, как ты. И не потому, что с тобой что-то не так, — он смотрит в сторону, подбирая слова, потом снова на Рики. — Ты хороший. Правда. Ты умный, дерзкий, живой. Иногда слишком. Но для меня ты… — он запинается, хмурится. — Ты младший. Буйный, странный, бесящий, иногда невыносимый, но младший, — Сону усмехается без веселья. — Я переживаю за тебя. Злюсь на тебя. Защищаю тебя. Но я не влюбляюсь в тебя. И я не могу это из себя выдавить, как бы ни хотел, чтобы тебе не было больно. Рики слушает молча. Кивает один раз. Потом ещё. — Понял, — говорит он ровно, слишком ровно. — Спасибо, что не врёшь, — он достаёт телефон, смотрит на экран, быстро печатает. — Давай отсюда уедем, — добавляет он уже тише. — Если я ещё немного пройду с тобой, я, скорее всего… — он хмыкает и качает головой. — Ну, ты понял. «Разрыдаюсь», — осталось где-то внутри. Они стоят на остановке, каждый в своём пузыре тишины. Машины подъезжают и уезжают. Сначала приезжает такси для Рики. Он открывает дверь, оборачивается напоследок. — Прости, — говорит просто. — И… напиши, когда будешь дома. В наш чат. Чонвон уже спрашивал, как мы там. Сону открывает рот, чтобы ответить — что напишет, что всё нормально, что… Дверь захлопывается раньше. Машина трогается и исчезает в потоке света. Ким остаётся стоять под фонарём, с телефоном в руке и тяжёлым ощущением в груди, будто он сделал всё правильно и всё равно кому-то сломал что-то важное.