Тайны умирают в лужах бензина

Джей выходит из автобуса на полупустой остановке, и двери с шипением закрываются за его спиной, будто отрезая прошлые часы — работу, разговоры, шум. Ночной город принимает его без вопросов. Слякоть под ногами тянется липкими полосами, асфальт мокрый, отражает жёлтые фонари. Холод не злой, уже терпимый, но он всё равно пробирается под куртку, цепляется за запястья, за шею. Джей идёт размеренно, не спеша. На нём чёрная куртка, уже немного потертая на манжетах, под ней худи, чёрные джинсы. Рюкзак привычно тянет плечи назад — в нём рабочие инструменты, блокнот, пара карандашей, которые он забывает вытащить уже третью неделю. Волосы растрёпаны ветром: чёрные, отросшие, уже такие, что их спокойно можно собрать в хвост, если будет не лень. Чёлка лезет в глаза, и каждый порыв ветра сбивает её ещё ниже, заставляя его машинально морщиться и заправлять прядь за ухо. Та всё равно выбивается новым порывом. Он выглядит уставшим, собранным из последних спокойных сил. Одному Богу известно, сколько Пак прямо сейчас несёт за своих плечах на самом деле. Город живёт своей жизнью: где-то смеются, где-то хлопает дверь подъезда, машина проезжает по луже, обдавая тротуар грязной водой. Джей не вздрагивает, ведь он давно научился быть частью фона. Перед маленьким круглосуточным магазином он останавливается, заходит внутрь. Тепло и резкий свет бьют по глазам. Внутри пахнет сладким, пластиком и кофе из автомата. Джей берёт печенье с шоколадной крошкой не задумываясь. Потом чипсы. Потом тянется к холодильнику. Кола без сахара — себе. Кола с сахаром — Чонвону. Это не обсуждается. Он знает. На кассе он расплачивается спокойно, без суеты, коротко кивает кассиру. Пакет в руке шуршит слишком громко для тишины, и Джей сжимает его чуть крепче, будто так звук станет тише. Снова улица. Снова холод. Он идёт дальше — по ночному февральскому городу, где всё кажется временным: свет, тепло, люди, даже собственные шаги. Где легко представить, что если остановиться слишком надолго, город просто продолжит жить без тебя. Джей не останавливается. Впереди квартира Чонвона. Тепло. Свет. Громкий голос. Присутствие действительно любимого человека. И пока он идёт туда, пакет с печеньем и колой кажется странно важным, как доказательство, что он всё ещё умеет выбирать простые, живые вещи. Джей идёт дальше, и шаги постепенно становятся тише — не потому что город затихает, а потому что мысли начинают звучать громче. План появился не сразу. Он не родился из крика, ярости или желания немедленно что-то разрушить. Это было бы слишком просто, слишком похоже на них. План начал складываться медленно, почти незаметно — как пазл, который ты сначала собираешь не потому, что хочешь увидеть картинку, а потому что руки должны быть заняты. Дневник бабушки лежал тогда на столе раскрытым слишком долго. Имена. Фамилии. Короткие пометки на полях — неровным почерком, иногда почти стертым. Люди, которые вышли. Люди, которые знали, как выглядит та часть мира, где Минхо и Бора не были «родителями», «бизнесменами», «уважаемыми». Где они были частью структуры, которая не прощает ошибок и не отпускает просто так. Джей запомнил эти имена сразу. Он всегда запоминал важное с первого раза. Некоторые были зачеркнуты. Некоторые обведены. Рядом с парой стояли короткие слова: жив, уехал, молчит. Он уже проверил часть — аккуратно, без следов. Старые номера, сменившиеся адреса, фирмы с новыми вывесками, люди, которые сделали всё, чтобы выглядеть обычными. У них получилось. Почти. Джей пока никому не звонил. Не потому что боялся. А потому что знал: один звонок — и всё сдвинется с места. Один вопрос, заданный правильным тоном, и цепочка начнёт тянуться сама. Люди, пережившие такие вещи, редко отказываются говорить. Им просто нужен повод. И он у него был. План не был про кровь. Не был про физическую расправу. Джей не хотел их смерти. Смерть — это слишком быстро. Слишком окончательно. Слишком легко. Он хотел, чтобы у них забрали всё, чем они прикрывались. Репутации. Связи. Тишину. Он знал, где искать: архивы, старые контракты, фиктивные фирмы, исчезнувшие партнёры. Он знал, какие вопросы задавать и кому. Он знал, как выглядят люди, которые привыкли быть недосягаемыми, когда начинают понимать, что прошлое снова дышит им в затылок. Это все было скрыто в старых книгах бабушки, которые он перевернул от корки до корки. Это был бы не взрыв. Это было бы медленное разрушение. И всё это, он понимал, не имело права пересекаться с Чонвоном. Вот это было самым сложным. Чонвон не должен был знать. Не должен был быть частью этого. Не должен был чувствовать вину за вещи, которые сделал не он. И всё же Джей шёл сейчас к нему. С пакетом в руке. С печеньем. С колой с сахаром, потому что Чонвон её любит. Он ловит себя на этой мысли и почти усмехается. Несколько вечеров. Несколько ночей. Ещё немного времени, где Чонвон будет смеяться громко, материться, шутить мерзко и тянуть его за рукав, чтобы тот остался. Где можно будет притвориться, что всё нормально. Что они просто двое людей, которым повезло встретиться не в то время и не в том месте. Джей знал — он не имеет на это права. Он знал — это эгоистично. Он знал — это опасно. Но он всё равно собирался провести с Чонвоном ещё несколько вечеров. Посидеть на кухне. Услышать, как тот злится на преподавателей. Поймать этот момент, когда Чонвон становится тихим — редкий, почти интимный. Запомнить, как он смотрит, когда думает, что его никто не видит. Потому что когда первый звонок будет сделан — пути назад не будет. Когда план выйдет из стадии мыслей — мир обязательно станет уже. Жёстче. Опаснее. И Джей хотел, чтобы у него было что держать внутри, когда всё начнёт рушиться. Он идёт дальше по ночному городу, и холод уже почти не чувствуется. Только ровное дыхание. Тяжесть в груди. И чёткое понимание: он всё решил. А пока — ещё один вечер. Ещё немного тепла. Ещё немного жизни, на которую он, возможно, не имеет права. Дверь открывается почти сразу, будто Чонвон стоял прямо за ней и считал секунды. — Ты чего тут… — Джей не успевает закончить предложение. Чонвон влетает в него всем телом, обнимает резко, крепко, без предупреждения, утыкаясь носом куда-то в шею и ключицы. Тепло сразу накрывает — не абстрактное, а очень конкретное: кожа, дыхание, чужое присутствие. От Чонвона пахнет гелем для душа с ароматом табака и ванили, тёпло и немного дерзко, как и он сам. Волосы светлые, ещё чуть влажные, растрёпанные, падают за ворот худи, пахнут шампунем. Он явно мылся второпях и не особо старался выглядеть аккуратно — и от этого становится только хуже. — Чонвон, — Джей выдыхает, автоматически кладя ладонь ему на плечо. — Отойди. Я тебя сейчас испачкаю, только же из душа вылез. — Да ты издеваешься, — бурчит Чонвон, но всё-таки нехотя отступает на полшага. — Ты чего, из сахара? — Он тут же тянется к пакету, вырывает его из руки Джея и заглядывает внутрь, морща нос. — Ты серьёзно? — возмущается он. — Ты опять деньги на это потратил? Хён, блин, я вообще-то пиццу заказал! — Я чувствую, — спокойно отвечает Джей. — Но ты потом всё равно будешь ныть, что у тебя живот болит, вот и купил. — Это клевета, — фыркает Чонвон. — Я выносливый. — Как жизнь, Вон-и? — спрашивает Джей с самой тёплой, но одновременно с нотой грусти, улыбкой. — Хоть за хуй держись, — отвечает мигом Ян. — О, у тебя есть прекрасная возможность. Джей сам удивляется сказанному. Кажется, он впервые настолько смутил Чонвона, что тот открывает и закрывает рот, будто рыба. Ян стоит посреди прихожей в домашней футболке, которая на него явно не рассчитана — длинная, мягкая, сползает с одного плеча и скрывает половину бедра. Чёрные пижамные штаны болтаются на бёдрах, никакой дерзости, никакой агрессии — только уют и что-то почти неприлично тёплое. Не хаос на ножках. А дом. Джей ловит себя на том, что смотрит слишком долго. Он тихо хмыкает, отворачивается, снимает куртку и аккуратно вешает её на вешалку. Потом так же аккуратно ставит ботинки на полку. Проходит в квартиру, чувствуя, как напряжение, которое он нёс весь вечер, медленно начинает отступать. Где-то за спиной Чонвон продолжает бурчать про пиццу и «нормальных гостей», но голос у него мягкий, тёплый и совсем не злой. И Джей вдруг понимает, что именно этого момента он и ждал. Пак садится на диван, который мягко пружинит под весом. Он откидывается назад, рюкзак ставит у ног и только тогда по-настоящему оглядывается. Бардак. Не грязь, а именно бардак, живой и честный. На столе разложены тетради: какие-то раскрыты, какие-то с загнутыми углами, исписанные быстрым, резким почерком. Рядом — ручки, половина без колпачков. На полу у дивана — книги, брошенные так, будто их читали и никогда не складывал на места. Провода спутались в один клубок, кейс от наушников валяется отдельно, будто его кинули с раздражением. Пачка чипсов открыта и явно наполовину опустошена. Три грязные кружки на подоконнике — разные, ни одной из набора. Джей смотрит на всё это и неожиданно ловит себя на тёплом чувстве. Ему нравится видеть Чонвона таким. Не собранным, не дерзким на показ, не колючим. Настоящим. Живущим. — Ты чего так смотришь? — доносится из глубины квартиры. Джей не успевает ответить. Чонвон выныривает из своей комнаты внезапно, а в руках скомканная домашняя одежда и полотенце. И в следующую секунду всё это летит прямо в Джея. — Иди в душ, работяга, — заявляет он безапелляционно. Одежда приземляется ему на грудь, полотенце сползает на колени. Джей фыркает, ухмыляется краем губ. — Командир нашёлся, — бормочет он, но не спорит. Подбирает всё, аккуратно складывает полотенце поверх одежды, поднимается. — Воду там придётся долго настраивать, — добавляет Чонвон уже из кухни. — И не трать её как псих. — Ты сам псих, — отзывается Джей. — Не тебе говорить. Он уходит в ванную, закрывает за собой дверь. Моется быстро по привычке. Вода шумит ровно, почти успокаивающе. Сквозь шум он слышит, как в квартире включается музыка. Что-то громкое, не совсем в атмосфере этого вечера. Чонвон подпевает мимо нот, уверенно, будто ему плевать. Потом что-то глухо падает. — Блять! — раздаётся из кухни. Джей усмехается, проводя рукой по мокрым волосам. Где-то за стеной Чонвон живёт. Шумно, неловко, по-настоящему. И Пак понимает, что давно не чувствовал себя настолько… на месте. Джей выходит из ванной с полотенцем на плечах, в чистой футболке и домашних штанах, которые Чонвон сунул ему без комментариев. Волосы влажные, чёлка снова лезет в глаза, и он машинально откидывает её назад. И сразу останавливается. Гостиная изменилась. На столике стоит бутылка вина, уже открытая, рядом два бокала, один из которых явно «чонвоновский» — с каким-то дурацким принтом. Пицца в коробке, крышка приоткрыта, сыр разложен на тарелке, чипсы, те самые, что он купил, уже пересыпаны в миску. Гирлянда тёплым светом обрамляет окно, основной свет выключен, и вся квартира будто утонула в мягком, уютном полумраке. На телевизоре пауза. Какой-то фильм, который обещает быть длинным, медленным и абсолютно не тем, что они досмотрят до конца. Чонвон лежит на диване, закинув ноги на подлокотник, в своей огромной футболке и пижамных штанах, и выглядит так, будто этот вечер был спланирован не пять минут назад, а всю жизнь. Он замечает Джея и почти подпрыгивает. — Эй! Мгновение, и он уже сидит, широко раскинув руки, без тени стеснения, как ребёнок, которому жизненно необходимы объятия. Джей замирает на секунду. Потом улыбается по-настоящему, мягко и подходит. — Ты вообще знаешь, что так не нападают? — говорит он тихо, обнимая Чонвона. — Знаю, — Чонвон утыкается ему в плечо. — Но мне можно. Джей обнимает крепче. Чонвон тёплый, пахнет тем самым гелем и чем-то ещё своим, домашним. Несколько секунд они просто стоят, покачиваясь, как будто никуда не спешат. Как будто у них есть время. — Ты мокрый, — бормочет Чонвон. — Ты сам меня в душ выгнал. — Это не отменяет факта. Они отстраняются, но не сразу — будто оба не хотят быть первыми. Потом Чонвон плюхается обратно на диван, хлопает ладонью рядом с собой. — Садись, математик. Сейчас буду тебя кормить, чтобы ты не умер от переработки. — Я вообще-то ел, — возражает Джей, но садится. — Врёшь. — Ладно, вру. Чонвон тянется за пиццей, открывает коробку полностью. — У меня сегодня была такая пара… — начинает он с набитым ртом. — Прекрасное начало истории, — замечает Джей. — Заткнись. Короче, препод опять нёс какую-то хрень про реакции, которые теоретически возможны, но практически — нет. Я спросил, зачем нам это, если оно не работает. — И? — Он сказал: «Потому что наука». — Аргумент. — Я сказал: «Потому что это бред». Меня выгнали. Джей смеётся тихо, прикрывая рот ладонью. — Ты неисправим. — Зато честный, — он тянется за вином, разливает по бокалам. — А у тебя? — спрашивает Чонвон уже спокойнее. — Работа как работа. Клиенты странные. Один попросил «сделать красиво, но чтобы не было видно, что красиво». — Гениально. — Я сказал, что это философский запрос, и взял надбавку. — Гордость человечества, — кивает Чонвон. Они пьют, жуют, фильм тихо идёт фоном, но никто за ним не следит. Разговор течёт сам — о ерунде, о парах, о дедлайнах, о том, как Чонвон опять забыл сдать отчёт, а Джей поспать. — Я, кстати… — Чонвон крутит бокал в руках. — Я завтра могу не пойти на пары. — Я так и знал. — Не начинай. Просто… — он пожимает плечами. — Хочу остаться с тобой подольше. — Тебе правда рано вставать. — Тебе тоже. Они смотрят друг на друга. В этом взгляде нет шутки, только честность. Голая честность, которая бывает только у людей, которые понимают, что времени осталось совсем мало. — Я могу остаться, — говорит Джей наконец. — Если ты не против. — Я буду против, если ты уйдёшь. Чонвон улыбается — чуть криво, но искренне. Джей чувствует, как внутри что-то отпускает, будто он наконец выдохнул. Вечер тянется медленно. Вино заканчивается. Фильм так и остаётся недосмотренным. За окном ночь, февраль, слякоть, а здесь тепло, светло и удивительно спокойно. И им обоим кажется, что сейчас квартира Яна именно то место, где они должны быть. Чонвон какое-то время молчит. Фильм давно идёт сам по себе — диалоги с экрана тонут где-то на фоне, гирлянда тихо мигает, отражаясь в стекле. Джей сидит рядом, плечо к плечу, и это спокойствие почти пугает Чонвона. Слишком хрупкое. Слишком хорошее. — Ты сейчас… — начинает он вдруг и замолкает, хмурясь, будто подбирает правильные слова, но это не про Чонвона. Он никогда не подбирает. — Ты сейчас вообще незаконно красивый. Джей моргает. — Что? — Я серьёзно, — Чонвон разворачивается к нему полностью, садится боком, поджимает ноги. — Вот так сидишь, волосы мокрые, этот тупой домашний шмот… — он фыркает. — Я ненавижу, что это мне так сильно нравится. — Чонвон… — Нет, дай договорю, — перебивает он резко, но без злости. — Я не умею нормально. Я либо молчу, либо несу херню, либо ору. Но сейчас я не хочу ни первое, ни второе, ни третье, — он смотрит прямо, слишком открыто. — Я боюсь тебя потерять. Очень. Слова повисают между ними. Джей замирает. Его будто на секунду выбили из привычной траектории — той, где он всегда собран, где он держит дистанцию, где эмоции аккуратно сложены по полкам. В груди что-то неприятно дёргается — старый, знакомый страх: если привяжешься — потеряешь. Но он отталкивает эту мысль почти сразу. Смотрит на Чонвона — на его дерзкую линию рта, на напряжённые плечи, на глаза, в которых сейчас нет ни бравады, ни вызова. Только страх. — Я тоже, — говорит он тихо. — Боюсь. Чонвон выдыхает, будто держал воздух слишком долго. Джей подаётся ближе и почти невесомо целует его в макушку — туда, где волосы ещё пахнут шампунем. Не как обещание. Как факт. Чонвон тянется рукой неосознанно и его пальцы натыкаются на запястье Джея. Туда, где кожа уже почти зажила, но всё ещё хранит тонкий след. Он замирает, потом медленно, осторожно проводит подушечками пальцев по этому месту. — Больно? — спрашивает тихо. Почти шёпотом. Джей не отвечает сразу. Смотрит куда-то в сторону, в полумрак комнаты, и молчит так долго, что Чонвон уже собирается отдёрнуть руку, извиниться, отшутиться, как обычно сбежать от неловкости. — Ты меня лечишь, кот, — наконец говорит Джей. — С тобой не больно. У Чонвона перехватывает дыхание. Он отворачивается, резко, будто ему просто стало неудобно, и часто моргает. Глаза щиплет. Он ненавидит это чувство, когда эмоции подступают слишком близко. — Ты вообще понимаешь, какой ты… — он замолкает, сглатывает. — Ладно. Забей. Джей не даёт ему сбежать. Он берёт Чонвона за подбородок, мягко, но уверенно, заставляя повернуться обратно. Взгляд у него спокойный, но глубокий — тот самый, от которого Чонвон всегда теряет почву. — Эй, — говорит он тихо. — Я здесь. Куда отворачиваешься? И целует. По-настоящему нежно. Медленно. Без спешки. Поцелуй тянется, будто время растягивается вместе с ним. Джей кладёт руку Чонвону на талию, притягивает ближе. Чонвон отвечает сразу — жадно, но не грубо, пальцы цепляются за ткань его футболки, будто он боится, что Джей исчезнет, если отпустить. Это не про страсть. Это про остаться. Когда они наконец отстраняются, Чонвон прижимается лбом к его лбу и тихо смеётся — выдохом, дрожащим. — Если это химическая реакция, — бормочет он, — то она точно выйдет из-под контроля. Джей улыбается. — Тогда будем считать, что эксперимент уже начался. Чонвон улыбается — своей фирменной, дерзкой улыбкой, от которой у Джея каждый раз внутри что-то щёлкает, как выключатель. — Чего ты так смотришь? — тянет Ян лениво. — Я вообще-то ещё не закончил. И прежде чем Джей успевает что-то ответить, Чонвон тянет его за ворот футболки на себя. Резко, без предупреждения, как всё у него — честно и с напором. Они теряют равновесие вместе, диван скрипит, и в следующую секунду Джей уже оказывается сверху, упираясь ладонями по обе стороны от головы Чонвона. — Ты вообще опасный, — выдыхает Джей, усмехаясь. — Ты только сейчас заметил? — Чонвон хмыкает и, не давая паузы, целует его первым. Поцелуй другой, не тихий и не осторожный. Живой. Смелый. Чонвон целует так, будто ему мало, будто он всё время догоняет что-то ускользающее. Джей отвечает, глубже, увереннее, будто принимает этот вызов без слов. — Поцелуй на троечку, — бормочет Чонвон между вдохами. — Можно лучше. — Провоцируешь? — Джей приподнимает бровь. — Всегда. Джей улыбается и снова целует, уже без шутки. Медленно, выверенно, будто изучает. Его губы скользят ниже, к щеке, к линии челюсти. Чонвон замирает на секунду, а потом выгибается навстречу, дыхание сбивается, становится рваным. — Джей… — имя срывается почти случайно. Губы касаются шеи, и Чонвон вздрагивает. Большая футболка сползает с плеча, открывая ключицы — острые, красивые, слишком уязвимые для такого человека, как он. Джей целует там легко, почти невесомо, но от этого только сильнее. Чонвон гнётся под ним, пальцы цепляются за его волосы, путаются в них, тянут ближе, будто он боится потерять контакт хоть на секунду. Он дрожит, но не от холода, а от переполненности, от этого странного сочетания дерзости и нежности, которое возможно только с Джеем. — Ты… — он смеётся выдохом. — Ты меня с ума сведёшь. — Уже, — тихо отвечает Джей. Он поднимает голову, смотрит сверху — взгляд тёплый, сосредоточенный, такой, от которого Чонвону хочется замолчать и просто быть. Их лбы почти соприкасаются, дыхание смешивается. Это не аккуратно. Не правильно. Но по-настоящему. И в этом беспорядке, в этом падении на диван, в этих поцелуях без счёта — вся их буйная, живая, невозможная любовь. Они снова садятся, почти одновременно, будто по негласной договорённости. Диван скрипит, пружины жалобно вздыхают снова, но им всё равно. Они сидят слишком близко: колено к колену, плечо к плечу, так, что любое движение — уже прикосновение. Чонвон первым нарушает тишину, фыркает, будто только сейчас вспоминает, что умеет говорить. — Мы вообще фильм собирались выключить, — тянет он, щурясь. — Или это был просто предлог, чтобы я тебя утащил? — Очевидно второе, — Джей косится на экран, где фильм так и застыл на первых минутах. — Ты всегда слишком честный в своих преступлениях. — Зато не скучно, — Чонвон поворачивается к нему всем корпусом, подбородок чуть приподнят. В глазах тот самый огонь: живой, колкий, опасно тёплый. — Скучно — это не про нас, да? Джей смотрит на него долго. Слишком долго для обычного ответа. Потом усмехается: — С тобой вообще ничего обычного не происходит. — Вот именно, — довольно кивает Чонвон и тянется за второй бутылкой вина, но вместо того, чтобы открыть, просто крутит её в руках. — Знаешь, ты сегодня какой-то… другой. — В смысле? — Спокойный, — Чонвон пожимает плечами. — Но глаза у тебя… как будто ты сейчас или смеяться начнёшь, или заплачешь. — Это ты на меня так влияешь, — спокойно отвечает Джей. Чонвон замирает на секунду. Потом тихо смеётся, но уже без дерзости — мягче, ниже. — Опасно такие вещи говорить, хён, а то точно подержусь за то, что ты мне предложил. — Я знаю. Между ними снова возникает пауза — густая, напряжённая, но не тяжёлая. Джей чуть подаётся ближе, их плечи соприкасаются плотнее. Чонвон не отстраняется, наоборот, будто специально не даёт расстоянию появиться. — Ты опять пары прогуляешь, — говорит Джей почти буднично. — Ага, — сразу. — Уже решил. — Я так и знал. — Не притворяйся, что тебе это не нравится, — Чонвон щурится, наклоняясь ближе. — Ты же тоже не хочешь уходить. Джей выдыхает. Медленно. Честно. — Мне… нужно здесь быть, — говорит он тихо. — С тобой. Чонвон смотрит на него внимательно, без шутки, будто запоминает каждую деталь лица. Потом кивает, так же тихо. — Тогда сиди, — говорит он. — Я никуда тебя не отпускаю. И в этом нет приказа. Только просьба и огонь в глазах, который они оба слишком хорошо понимают. Тишина лопается резко. Не постепенно, а так, будто её ударили чем-то тяжёлым. Щёлк. Звук замка звучит слишком громко, неуместно, чуждо. Чонвон вздрагивает всем телом и мгновенно отскакивает от Джея, будто его обожгли. Сердце ухает куда-то в горло, дыхание сбивается. Он смотрит на дверь широко раскрытыми глазами и в этом взгляде нет ни капли ожидания. Только чистый, животный испуг. — Ты… — начинает Джей, но не заканчивает. Следом — шорох куртки. Медленный, уверенный. Чужой в этом уюте, в гирлянде, в недопитых бокалах и недосмотренном фильме. Джей поднимается первым. Почти инстинктивно делает шаг вперёд, закрывая Чонвона собой. Плечи напряжены, челюсть сжата. Он не оборачивается, но чувствует, как Чонвон за его спиной дрожит. И это не фигура речи, это реальная, мелкая дрожь, передающаяся через воздух. Щёлкает выключатель. Яркий, беспощадный свет заливает гостиную, стирая полумрак, уют, безопасность. В дверном проёме стоит отец Чонвона. Минхо. Их взгляды сталкиваются. На лице Минхо — холодное раздражение, будто он зашёл не в квартиру собственного сына, а в помещение, где его откровенно разочаровали. Он оглядывает комнату быстро, оценивающе: диван, вино, второй человек. Губы сжимаются тонкой, злой линией. — Пап… — голос Чонвона срывается, он делает шаг вперёд, но тут же замирает. — Как ты… как ты вошёл? Минхо медленно снимает куртку, будто этот момент вообще не заслуживает спешки. — Я давно сделал дубликат ключей, — отвечает он спокойно. Слишком спокойно. — На случай, если ты снова перестанешь отвечать на звонки. У Чонвона подгибаются колени. Дубликат ключей. Конечно. Почему бы и нет. Почему бы и не лишить сына личного пространства? — Уходи, — Минхо переводит взгляд на Джея. Холодный, оценивающий. — Я не разрешал тебе здесь находиться. Джей не двигается. — Я сказал — уходи, — Минхо делает шаг ближе и тянется рукой, будто собирается взять Джея за локоть, как в прошлый раз. Привычно. Властно. Но Джей не позволяет. Он перехватывает руку — не грубо, но жёстко. Его пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы остановить движение. Он смотрит мужчину прямо в глаза. Молчит. И в этом молчании всё. Не страх. Не подчинение. Только напряжение, звенящее, как натянутая струна. Минхо хмурится. — Ты забываешь своё место. — Нет, — отвечает Джей тихо. Голос ровный, но в нём слишком много веса. — Я его как раз отлично помню. Чонвон стоит позади, будто вмёрзший в пол. Он хочет закричать. Хочет сказать отцу уйти, выгнать его, разбить этот момент на куски. Но перед глазами вспышка. Тёмная фотография. Перевёрнутая машина. Два тела. Родители Джея. Горло сжимается так сильно, что воздух не проходит. Руки немеют. Всё, что он хотел оттянуть, всё, от чего бежал, настигает его здесь — в собственной гостиной, под гирляндой, которую он включил для уюта. Тайна больше не за дверью. Она стоит напротив. С лицом его отца. — Чонвон, — Минхо переводит взгляд на сына. — Ты выйдешь со мной поговорить. Чонвон делает вдох. Рваный, болезненный. Он не отвечает сразу. Только смотрит — на отца, на Джея, на свою жизнь, которая трескается по швам. И понимает: момент всё-таки пришёл. Джей не даёт Чонвону сделать и шага. Он ловит его за запястье резко, почти рефлекторно, и тут же снова встаёт впереди, закрывая собой. Не как раньше, не осторожно. Сейчас намеренно. Жёстко. — Нет, — говорит он, не оборачиваясь. — Он никуда с вами не пойдёт. Чонвон дёргается, пытается вырваться, но рука Джея держит крепко. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на всю комнату. Минхо смотрит на них несколько секунд. Потом усмехается — коротко, без радости. — Интересно, — тянет он. — А ты в курсе, Чонвон, что камеры в доме работают круглосуточно? У Чонвона перехватывает дыхание. — Камеры… — повторяет Минхо. — Я видел, как ты заходил в мой кабинет. Слова падают, как бетонные плиты. Чонвон открывает рот, но не может выдавить ни звука. Воздух застревает в груди, руки холодеют. Он пытается сказать что-то, оправдаться, солгать, закричать, но выходит только хрип. Джей резко оборачивается к нему. — Кабинет? — в его голосе чистое непонимание. — Чонвон?.. — Не просто Чонвон, — перебивает Минхо. — Чонвон вместе со своим другом. Шим Джейком, кажется. Проник в мой кабинет и увидел то, что видеть не должен был. Щёлкает что-то внутри. Чонвон вдруг выпрямляется. Дрожь не исчезает, но теперь в ней появляется злость — острая, бешеная, почти сладкая. Он ухмыляется. Криво. Неприятно. — Ну да, — тянет он. — И что? Хочешь медаль мне вручить? «Сын года: залез туда, куда нельзя»? Минхо смеётся. Настояще смеётся — громко, сухо. — Господи, — он качает головой. — Ты идиот, Чонвон. Всегда был. Думаешь, если ты что-то увидел, то вдруг стал умнее? Джей делает шаг вперёд. — Не смей с ним так говорить. Минхо тут же переводит взгляд на него. Подходит почти вплотную — слишком близко, вторгаясь в личное пространство намеренно, давя. — А ты вообще кто такой? — тихо, ядовито. — Мальчик, который решил поиграть в героя? Думаешь, ты понимаешь, во что влез? Он говорит завуалированно. Слишком завуалированно. И Джей понимает. Понимает больше, чем должен был бы. — Я понимаю достаточно, — отвечает Джей. Голос ровный, но под ним — сталь. — Достаточно, чтобы знать: вы не имели права. Минхо прищуривается. — Есть вещи, которые делают ради выживания, — произносит он медленно. — Ради семьи. Ради будущего. Не всем дано это понять. — Я видел достаточно людей, — тихо говорит Джей, — которые оправдывали этим всё. Пусть я и не помню их лично. Но одну знаю и она вырастила меня тем, кем я являюсь. Чонвона как будто стукнули чем-то тяжелым по голове. Ему трудно дышать, весь мир кружится. Он хочет просто не слышать всего этого, не понимать, не видеть, как у отца на лице расплывается мерзкая улыбка, как у маньяков в ужасах. И не видеть, как Джей старается сохранять спокойствие, но его мелко трясёт Минхо наклоняется ближе, почти шепчет: — Уйди. Не мешай жить моему сыну. Ты — временная ошибка в его жизни. Джей даже не отступает, держится стойко, будто сейчас если отступит, если сделает хоть шаг назад, то просто развалится вместе со всей вселенной. — Единственная ошибка Чонвона, — говорит он ясно, — это его родители. Тишина взрывается. Чонвон всхлипывает — звук вырывается сам, неконтролируемо. Он хватается за футболку Джея сзади, сминая ткань в кулаках, будто это единственное, что держит его на ногах. Мир плывёт, слова смешиваются, лица искажаются. Он больше не понимает, где он. Кто прав. Что будет дальше. Есть только рука Джея впереди. И отец напротив. И правда, которая больше не прячется. Комната словно сжалась. Минхо замер на месте, держа телефон так, будто демонстрация картинки — это ритуал, а не угроза. Он медленно поднимает экран, едва заметно дергая рукой, чтобы Джей увидел только краем глаза. Но Джей видит. Холодный комок в груди мгновенно сжимается — он понимает, что это. — Нет! — вырывается из него, резко хватая руку Минхо. Шипение разрезает воздух. — Чонвон не должен видеть это. Он не… не готов. В тот же момент Чонвон рвано выходит вперёд, голос прорывается из груди, полный ужаса и беспомощности: — Джей! Не смотри! Не верь! Уходи! Пожалуйста! Сердце Джея колотится так, что кажется, оно отдаёт удар в каждом углу комнаты. Он слышит, как Чонвон кричит, видит слёзы, скатывающиеся по чужим щекам, слышит хрип его дыхания. Но Минхо не отступает. Он лёгким движением отталкивает Чонвона в сторону. Уверенно, точно. Чонвон падает на колени, но не перестаёт тянуться, цепляться за Джея, умоляя глазами, руками, голосом. Джей, не понимая, как так быстро всё сорвалось, но всё равно держит хватку на руке Минхо. И вот экран телефона оказывается прямо перед лицом Джея. Взгляд падает на изображение. Тело. Два тела. Знакомые, но давно потерянные в памяти. Его родители. Мёртвые. И каждая деталь, каждый изгиб, каждый ужасный отпечаток, который невозможно забыть. Чонвон кричит, цепляясь за Джея, пытаясь вырвать взгляд, перекрыть боль. Слёзы текут рекой, дыхание — хаотичное, ломающееся. — Я… знаю всё, — тихо, ровно, почти шёпотом говорит Джей Чонвону, словно сам себе запрещая дрожать. — Всё знаю. Чонвон замолкает. Словно кто-то перекрыл ему горло, сердце остановилось, а глаза всё ещё полны слёз. Он резко останавливается, руки дрожат, но он больше не кричит. Просто смотрит на Джея. На того, кто держит его сейчас и знает правду. И впервые за весь этот вечер тишина становится не пугающей, а тяжёлой, плотной, почти материальной. Тяжесть понимания, что мир, который они знали, разрушен. И что теперь они остались друг у друга. Одни. Нет больше родителей, нет друзей, нет никого, кто мог бы сейчас прийти и задержать мир от землетрясения. Ни-ко-го. Джей сжал кулаки, дыхание ровное, глаза ледяные. Он повернулся к Чонвону, наклонился, взял его за плечи, чтобы Чонвон хоть немного успокоился, но взгляд всё равно был направлен на Минхо. — Прости, кот. Прости за всё, что сейчас услышишь. Чонвон моргнул, кивнул, пытаясь подготовиться, но тело дрожало, а сердце билось слишком быстро. Джей резко обернулся к Минхо, голос низкий, шипящий: — Думаете, если показали моих мёртвых родителей, то я сломаюсь? Нихуя подобного, урод. Минхо смеётся, звук резкий, безумный, точно как псих. Чонвон не узнаёт отца. Он отползает в дальний угол комнаты, обнимая колени и пытаясь хоть как-то прикрыться от этого смеха. Ян никогда не видел ужасного детства, никогда не прятался от ссор родителей. Ему неизвестно, как на самом деле чувствует себя ребёнок в такой атмосфере. Но он сейчас, в девятнадцать лет, закрывает уши руками и чувствует себя самым маленьким и беспомощным ребёнком в мире. — Чонвон бы и так узнал правду, — произнёс Минхо, глаза блестят жестокой холодной радостью. — А вот тебе, Джей… вы уж подумали, что ваши родители умерли спокойно? Нет. Они страдали. Они мучились. И всё это, потому что… — он останавливается, глядя на Джея, — они решили быть мягкими, доверчивыми. Чонвон ощущает, как сердце в груди сжимается. Всё, что он догадался, теперь подтверждено: его родители… правда была ужаснее, чем он мог предположить. Минхо делает шаг ближе, наклоняется, шепчет прямо в лицо Джею: — Никогда ты не получишь своего счастья, пока держишься за этого мальчишку. Пока общаешься с ним… Я убью тебя в ближайшей подворотне. Джей лишь хмуро сжимает челюсти. Он не кричит, не плачет, не дрожит — он просто грубо отвечает, голос холодный, как лед: — Попробуйте. Только не думайте, что я дам вам хоть шанс сломать меня. Я разрушу вас. За то, что вы сломали жизнь. Не моей семьи, а мою и своего сына. Он чувствует, как внутри всё горит, как тело хочет сорваться, разорваться на куски эмоций, но он держит себя. Не ради Минхо. Ради Чонвона. Чтобы тот не слышал, не видел, не чувствовал всей этой грязной правды, пока Джей может её сдерживать. Чонвон сидит в тени комнаты, взгляд испуганный, но всё же прикован к Джею. Он чувствует силу рядом, хоть и пугающую. И понимает, что Джей — его якорь, его щит, и что ни один Минхо, ни одна правда не смогут забрать этого. Тишина растягивается, как струна на пределе, и только дыхание Джея и тихий рёв сердцебиения Чонвона заполняют пространство между ними. Чонвон больше не мог сдерживать себя. Он резко оттолкнул Джея, сам оказался между Минхо и диваном, и в глазах у него вспыхнуло пламя. Сердце стучало так громко, что казалось — его слышит весь мир. — Что ты сделал с нашими жизнями?! — крикнул он, и голос рвался из груди, пронзал воздух. — Я хочу знать правду! Хочу! Он шагнул вперёд, не думая о последствиях, ударил кулаком в грудь отца. Минхо отшатнулся, но лишь слегка, с издевкой, сказал: — Ах, Чонвон… такой же идиот, как всегда. — Меня не интересует, кто ты и какой! — кричал Чонвон, пальцы сжимали рубашку Минхо. — Я хочу всё! Хочу, чтобы ты сказал! Что с ними было, что вы нас только подставили?! Джей бросился к Чонвону, пытаясь удержать его, взять за плечи, обнять, но Чонвон буквально рвался из рук: — Отстань! — кричал он, рыча. — Я хочу это знать! Минхо смотрел с ухмылкой, как его сын взорвался. — Ты думаешь, я скажу тебе всё сразу? — тихо, но с жестокой убедительностью сказал Минхо, шагнув ближе. — Так не бывает. — Я хочу! — чонвон ударил его ещё раз, грудь раздалась от глухого удара. — Я хочу правду! Я не боюсь! Джей, сжимая челюсти, пытается мягко, но настойчиво успокоить Чонвона: — Чонвон… дыши. Не сейчас. Спокойно… Но Чонвон не слушает. Он кричит, бьёт, хватается за руки отца, пытаясь вырвать ответы. Всё тело горит от злости, глаза полны слёз, голос рвёт горло. Он как будто рвёт на части самого себя, одновременно уничтожая страх, боль и обиду, которые копились годами. — Я хочу знать всё! — почти шепотом, но с таким накалом, что кажется, будто мир вот-вот лопнет. — Всё, что вы сделали! Джей прижимает Чонвона к себе, его руки крепко охватывают буйное тело, но и этого оказывается недостаточно. Чонвон — поток хаоса, стихия, которая не остановится, пока не получит то, что ищет. Джей лишь может стоять рядом, дышать в унисон, молча наблюдая, как человек, которого он любит, сгорает изнутри, рвётся на части и ищет ответы в чужой жестокости. Минхо сделал шаг вперёд, руки в карманах, взгляд холодный, почти без эмоций, но голос — ровный, каждый звук отточен. — Чонвон… ты думаешь, что мы просто были заняты бизнесом? — начал он, и его слова разрезали воздух. — Нет. Мы с твоей матерью… мы не бизнесмены. Мы те, о ком шепчутся в преступном мире. Мы — одна из самых известных и… страшных пар, которые когда-либо были. Чонвон задергался, глаза расширились, дыхание сбилось. — Ты о чём, пап? — вырвалось у него сквозь зубы. — Ты что, с ума сошёл?! — Родители твоего друга… — Минхо сделал паузу, как будто выбирал каждое слово, — они были в другой группировке. Они мешали нашим планам. Их нужно было уничтожить, чтобы разбить вражескую структуру. Это была война, Чонвон. Мы сделали то, что нужно было сделать. Чонвон дернулся, будто ударом током, пальцы сжали кулаки. — Ты убил их?! Ты сказал это, как будто это мелочь! — кричал он, глаза горели, губы трещали от злости. — Это родители Джея! — Именно поэтому мы были рады, когда ты отказался продолжать наш «мебельный бизнес», — Минхо усмехнулся с холодной уверенностью. — Это не бизнес. Это маска. И твой путь никогда не был нам интересен. Чонвон заорал снова, шагнул вперёд, его тело трясло от ярости. — Никогда?! — голос рвался, чуть ли не плакал одновременно с криком. — Ты говоришь, что не могу быть с ним, потому что он сын ваших жертв?! Что это за хуйня?! Джей стоял рядом, все тело сжатое, но держался, лишь глаза метали молчаливую тревогу. — Я хочу знать, — рявкнул Чонвон, — Всю правду! Не уводи взгляд, не лги, не скрывай ничего! Минхо усмехнулся, почти с издевкой, и шагнул ближе: — Ты слишком поздно пришёл, Чонвон. История уже написана. Ты — сын моих ошибок. Джей никогда не будет твоим. Он всегда будет моим козырем, даже если ты думаешь иначе. Чонвон дернулся, хватая Джея за руку, глаза мокрые от слёз, голос дрожащий: — Я скажу тебе, что делать не буду, — он выдохнул резко, — я буду с ним, черт возьми, ты меня не остановишь! Минхо лишь смеётся, а Чонвон рвётся вперёд, пытаясь прорваться к отцу, к истине, к той хрупкой части себя, которая всё ещё верила, что можно любить и быть любимым. Джей крепко держит его, словно пытаясь удержать не только Чонвона, но и часть мира, который вот-вот развалится на куски. Мир вокруг сжимается до одного момента — Чонвон против своего отца, Джей рядом, и правда, которая обжигает сильнее любого огня. — Чонвон, — бросил Минхо уже с порога, не оборачиваясь. — Ты мой сын, но никогда не был любим мной, — он усмехнулся, коротко, зло. — С Джеем тебе быть я не дам. Потому что он — сын этих тварей, — Минхо повернулся в последний раз, взгляд — тяжёлый, липкий. — А ты, Джей… оглядывайся. Я уничтожу всю семью Пак. Щёлкнул замок. Тишина рухнула следом. Она была не спокойной, она давила. Гулкой, ватной, такой, в которой даже собственное дыхание звучит чужим. Чонвон сделал шаг вперёд — и ноги просто не выдержали. Он рухнул на колени посреди гостиной, ладони упёрлись в пол, плечи ходили ходуном. Дыхание рвалось — короткое, неровное, как после удара под рёбра. — Блять… — выдохнул он, и это слово развалилось на куски. Его трясло. Не красиво, не драматично — по‑настоящему. Так, будто тело не понимало, как дальше существовать в этом пространстве. Джей остался стоять секунду — одну, вторую, а потом резко сел рядом, почти упал, колени к коленям. Он не знал, куда деть руки. Не знал, можно ли трогать. Не знал, что говорить. Он видел такое раньше. Истерики. Потери. Людей, которым ломали жизнь одним предложением. Но не так. Не когда это — из‑за него. — Чонвон… — тихо. Почти неслышно. Тот не ответил. Только глубже согнулся, уткнувшись лбом в собственные пальцы, будто хотел исчезнуть прямо здесь, между ковром и остывшей пиццей. Джей сел ближе. Очень медленно, будто любое резкое движение могло добить. Его плечо коснулось плеча Чонвона — осторожно, вопросительно. — Я… — голос сорвался. Он сглотнул. — Я не знаю, что делать. Это было честно. Голо. По‑настоящему. Чонвон всхлипнул — резко, зло, будто сам себя ненавидел за этот звук. — Он… — выдохнул, — он всегда такой был. Просто… я думал… Фраза оборвалась. Мысль не сложилась в единое предложение. На самом деле, Ян даже не знал, что именно хотел сказать. Джей опустил голову. В груди стояла тяжесть — знакомая, старая. Та самая, что появляется, когда понимаешь: прошлое снова тебя догнало, и теперь оно тянет за собой всех, кого ты успел полюбить. — Это из‑за меня, — сказал он глухо. Не как обвинение. Как факт. — Нет, — Чонвон дёрнулся резко, поднял голову. Глаза красные, дикие. — Не смей. Не смей так говорить, — он схватил Джея за худи, пальцы сжались судорожно. — Это он. Они. Вся эта хуйня. Ты здесь ни при чём. Джей посмотрел на него — долго, внимательно, будто запоминал. Потом осторожно обнял. Не сильно. Не закрывая. Просто был рядом. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Не сейчас. Чонвон выдохнул ему в плечо — тяжело, надломленно. И впервые за весь этот вечер позволил себе не быть сильным. Просто быть сломанным девятнадцатилетним парнем, родители которого оказались монстрами.