Азбука Геншина

В — это взгляды. Долгие и изучающие, когда он чем-то занят и точно не может, — не может ведь? — заметить их. Потом порозовевшие щёки и поджатые губы, когда всё же заметил. Смотреть на Чун Юня с давних пор вошло в привычку. Когда весело, хочется посмотреть, чтобы убедиться, что ему тоже. Когда грустно, посмотреть, чтобы поднять себе настроение или узнать так же ли ему и, если что, переключиться на его, совершенно забыв про своё паршивое. Когда злостно или страшно, посмотреть, чтобы успокоиться. Разглядывание красивых приятных черт, светлых густых кудрей, сбивающихся иногда на глаза, из-за чего тот мило морщит брови. Смотреть, как дрожат его ресницы, когда солнечные лучи попадают на спящее, расслабленное лицо. Смотреть, как перекатываются под кожей мышцы рук и спины, когда он поднимает тяжеленный клеймор. Смотреть прямо в глаза, когда столкнулись взглядами. И отводить его стыдливо и смущённо будто бы уже неправильно, как-то немного не по-дружески. Тянуться к нему и целовать его, потому что смотреть на мягкие губы больше совершенно нет сил, тоже как-то не по-дружески. Но об этом стоит подумать позже.

***

В — это валентинка.

***

С того случая прошла неделя и они оба эту тему не поднимали. Он видел, как иногда, когда между ними повисала тишина, раннее комфортная — сейчас натянутая и напряжённая, Чун Юнь мялся, теребил пальцы одной руки в другой и, наверное, хотел бы обсудить тот их недопоцелуй, — недо- потому что его так и не произошло, они оба застыли в моменте, — но Син Цю всегда подхватывал какую-то другую тему для обсуждений, максимально избегая разрешения того странного напряжения. Он же далеко неглупый и сам прекрасно видел и осознавал, что их отношения не похожи на дружеские. Даже на очень близкие дружеские. Син Цю прекрасно знает, как сам относится к своим друзьям. И знает, что то, что происходит между ними, выходит за рамки. До недавних пор это совсем не смущало. Было приятно валяться в одной кровати, держаться за руки, читать книгу, пока он лежит на его коленях. Гладить по волосам, говорить комплименты и видеть, как чужие щёки и уши стремительно розовеют. Смотреть друг на друга. Иногда, когда весь окружающий мир отходит на задний план, между ними висла такая приятная и вязкая тишина. И не имело значения ничего, кроме голубых глаз напротив. Син Цю неглупый, он прекрасно знает и видит, как Чун Юнь относится к своим друзьям. Пожалуй, да. Пожалуй, это давно перешло все рамки. И, пожалуй, им всё же стоит поговорить. Син Цю подходит тихо, совсем бесшумно к задремавшей около их дерева знакомой фигуре в светлых одеяниях. Резко касается плеча и довольно смеётся, когда Чун Юнь моментально подлетает на ноги, потянувшись за спину, чтобы призвать оружие. Его лицо смягчается, когда в «нападавшем» он узнаёт своего друга. — Ты меня напугал. — Прости. Но ты такой забавный, когда пугаешься. Не удержался — он получает недовольный тычок в бок и присаживается рядышком с вернувшимся на своё прежнее место Чунем. Тот вновь прикрывает глаза и внутри Син Цю неприятно колет осознанием того, что светлая макушка не сваливается по привычке ему на плечо. — Хэй, Чунь, — зовёт его тихо. Ждёт, пока он не откроет глаза и не посмотрит в ответ. — Что? Взгляды. Они сами собой лепятся друг к другу и в груди так панически бьётся сердце, словно скоро оттуда всё же выберется. Покинет отчий дом, клетку из рёбер, и постучит жить свою самостоятельную, независимую от него жизнь. Их пальцы переплетаются друг с другом, тела двигаются на встречу. Бледные щёки розовеют и Чун Юнь слегка поджимает губы, явно нервничая. Вместо того, чтобы сорваться, Син Цю держится на последних каплях самообладания: придвигается вплотную и жмётся устами к скуле. — Будешь моей валентинкой? По тому, как судорожно и сдавленно Чун Юнь выдыхает, как кожа под его губами становится ещё горячее, мало чего понятно. Но как же много значит то, что он не отодвигается и одёргивает свою руку. Они молчат. Молчат и не смотрят друг на друга, потому что страшно. Страшно увидеть в глазах недовольство, замешательство или злость. Ещё страшнее — отвращение. Син Цю оставляет ещё несколько чмоков на чужой щеке, восхищается мысленно тем, насколько же она мягкая и приятная, боже. Боже, ему нужно было попробовать сделать это раньше. Вместо ответа Чун Юнь отодвигается и Син Цю почти готов оплакивать эту потерю. Сердце, жалкое сборище мышц, отчаянно щемит в груди, тоскует по утерянному контакту, и он искренне пытается смириться с отказом, правда, но это не так просто. А потом Чун Юнь его целует. Это получается глупо и неловко, далеко не так, как пишут о первых поцелуях в романах. Его губы не сладкие, но мягкие и приятные. На вкус, как разбитое и собранное обратно за десять секунд сердце. Его рука слегка дрожит и потеет, а ещё они неловко стукаются зубами, но, боже, как же это всё неважно. Потому что после первого их неловкого чмока, Син Цю укладывает руку на его щёку и целует ещё раз. Осторожно, неспеша, растягивает собственное наслаждение на долгие-долгие вечности. Когда дыхание окончательно сбито, а губы, слегка покрасневшие от безостановочных поцелуев на протяжении, по меньшей мере, получаса, они всё же отстраняются. — Это значит «да»? — тихо посмеивается Син Цю, заставляя чужие уши приобрести совершенно новый и совершенно очаровательный оттенок розового. — А сам как думаешь? — Ммм… Не знаааю, — тянет абсолютно сволочно и уже в открытую смеётся со смущённого и растерянного выражения лица, — шучу. Думаю, что всё вполне очевидно. На душе становится так хорошо и спокойно. Он прикрывает глаза и расслабляется, улыбаясь счастливо. В груди так трепещет. — А ты? — Что? — Ну. Будешь моей валентинкой? — А сам как думаешь? — Думаю, что… — он не видит его выражения лица, но готов поспорить, что Чун Юнь смущённо улыбается, — это всё ещё стоит закрепить. Понимаешь, мне нужно быть уверенным и всё такое… Вот же жук. Он вновь смеётся и поворачивается к нему, глядя прямо в глаза. Их взгляды вновь сталкиваются, сплетаются друг с другом. Син Цю улыбается и наклоняет голову, кокетничая с ним, целует переплетённые со своими пальцы. — Тогда давай закрепим. И тогда уж, я надеюсь, у тебя не останется никаких сомнений…