Азбука Геншина

Кадзухе пять и Скарамучча — самый надоедливый мальчишка во дворе. Он кидается в него песком и грязью, камнями, оставляя на мелком бледном тельце синяки. Тянет его за волосы, за руки, за щёки, просто тянет куда-то постоянно, не отлепляясь ни на секунду, стоит ему выйти из дома погулять в одиночестве. Толкает его в спину, ставит подножки, и коленки его постоянно сбиты в кровь, а ладошки счёсаны. Кадзухе шесть и теперь Скарамучча не отстаёт от него ещё и в школе. Кидается песком, грязью, камнями, оставляет синяки и раны. Тянет за волосы, за руки, за щёки, тянет просто постоянно куда-то. Он слышит девчачьи визги из-за своей спины, а потом злобный удовлетворённый смех, пока сам ковыряет палкой землю, и понимает, что и его, вероятно, не обойдёт очередной раз очередное издевательство. Скар тянет его за хвост, чтобы обратить на себя внимание, а потом тянет его за футболку, чтобы поднять на ноги, и Кадзуха выдыхает устало. В его мелком кулаке что-то зажато. — А смотри, кто у меня тут есть, — насупив брови к переносице, ехидничает. В ладони оказывается гусеница. Большая, жирная такая, светлого салатового цвета. Она перебирает своими многочисленными лапками по коже, наверное, ищет еду, не понимая, где вообще оказалась. Насекомых Кадзуха не боится. Он хмурит брови, кинув быстро взгляд на выражение чужого лица, явно неудовлетворённое его молчаливой, слишком спокойной, реакцией. Ему хочется, чтобы это лицо больше его не трогало. И перестало так сильно раздражать. К несчастью бедной гусеницы, его желание утереть треклятому задире нос сильнее, чем брезгливость, потому что он забирает её из чужой ладошки и закидывает себе в рот. Насекомое бьётся на языке, перебирает лапками и только от этого немногочисленное съеденное на обед стремится наружу. Но округлившиеся в шоке глаза стоят слишком многого, поэтому он проглатывает, не отводя от них взгляда. Кадзухе семь и Скарамучча его больше не задирает. Теперь даже наоборот, он становится на его сторону, защищает и помогает подняться после чужой подножки или толчка в спину, а после непременно бежит и толкает в ответ. Всего-то стоило съесть одну гусеницу. Знал бы — сделал бы это раньше, ещё несколько лет назад, когда тот только-только к нему прицепился. Кадзухе восемь и Скарамучча всё такой же надоедливый мальчишка. Постоянно тянет и тащит его куда-то, вот сейчас на речку — плавать учить. Не стоит правда сильно переоценивать педагогические навыки девятилетки, потому что он просто толкает его с покошенного и самого по себе шаткого пирса, как щенка, в воду. Схожести с собакой, правды ради, у него мало, он скорее на кошку похож. И, вот не задача, котят обычно в реках топят. Он всё же как-то догребает до берега, набрав носом и ушами воды, мокрый и злой. В его кроссовках грязь и водоросли, в трусах грязь и водоросли, в волосах тоже грязь и водоросли. Он сам похож на противный, скользкий и мокрый комок грязи и водорослей. На заливистый смех Кадзуха молчит и дует губы. Злится. Но кофту его он возьмёт. Потому что холодно и сопливить потом не хочется. Кадзухе девять и они со Скарамуччей всё лето проводят на этой речке-безымянке, вонючей и заросшей. Не купаются, потому что плавать он так и не умеет, а к пирсу больше чисто принципиально не подходит ближе, чем на пять метров, но валяются на пледе. Он пытается впервые в стихи, собирая что-то про котят, грязь, водоросли и тёплую кофту, — искусства там мало, зато достаточно детской обиды, злости и недовольства, — а Скар рядом гоняет по экранчику Марио, облокотившись на его бок. И не гонит он его только потому, что постоянно мёрзнет, даже летом. Кадзухе десять и они со Скарамуччей держат в страхе всех задир их двора, их знают все продавцы ближайших ларёчков, в которых они ежедневно закупаются сухариками и газировкой, а бабушки печально качают головой, пророча им будущее на зоне. Оказывается, что дуэт из них выходит и правда неплохой. Грустно только, что следующие три недели они не смогут видеться, потому что он пошёл давать сдачи тем, кто отобрал и разбил его приставку. С ним делают точно так же, только в обратном порядке: сначала ломают, избивая сразу втроём, а потом отбирают, посадив под домашний арест. Но Скар всё равно приходит под его окно. Кадзухе одиннадцать и Скарамучча ведёт себя странно. Он всегда ведёт себя странно, но такое выходит за рамки его привычных странностей. Снова постоянно его тормошит, куда-то тянет, стремится взять за руку, за волосы потрепать. Не так как в детстве, не больно. Это, наоборот, приятно, немного щекотно. Но контакт постепенно становится привычным и обыденным. Они валяются вместе на его кровати, смотрят фильмы близко-близко, плечом к плечу, делают уроки за одним столом и пьют из одной бутылки. Так ведь у всех друзей всегда. Это нормально. Кадзухе двенадцать и он наблюдает из окна, как очередная девчонка, краснея и робея, протягивает Скарамучче розовый пахучий конверт со своими чувствами в придачу. Дела ему, тем не менее, до них нет. Отношения явно не то, что ему надо, как бы сладко и сопливо там не было описано. Скарамучча предпочитает этому всему пойти на барахолку вместе с Альбедо, купить там какой-то старый тостер или доисторический ноутбук, чтобы разобрать его вместе на запчасти и смастерить что-то новое. Он предпочитает снова схватиться за его руку и утащить на речку, чтобы там достать из кармана пачку сигарет и зажигалку. И где отрыл только? Скар красуясь достаёт одну из картонной упаковки и зажимает в губах. Спрашивает, всё же не сдерживаясь: — Не хочешь попробовать? — Фу, — вполне однозначно ему отзывается Казуха и воротит нос, на что получает лишь смешок. Они сидят дальше в тишине, пока Скарамучча подпаливает краюшек табачного изделия и затягивается, выдыхая дым прямо ему в лицо, заставляя закашляться. — И зачем ты балуешься этой дрянью? — он же видит, как ему самому это не приносит удовольствия. Только выпендриться перед ним пытается. Чего ради? — Целоваться хочу. — С сигаретой? — Кадзуха морщит нос и фыркает. — С тобой. Какая глупость. Кадзухе тринадцать и Скарамучча самый глупый мальчишка, с которым они снова повздорили на пустой почве. Он знает, что это всё глупости, знает, что они помирятся буквально сегодня же вечером. А ещё знает, что тот сидит на том покошенном пирсе и, вероятно баламутит воду носком своего кеда. И оказывается прав. Кадзуха подходит бесшумно и с мстительным удовольствием спихивает его в воду. Река оказывается не такой глубокой, какой казалась в детстве и лишь слегка занырнув, Скар встаёт на ноги и поворачивается к нему, занявшему его место. Он уже было думает, что тоже будет стянут за ним следом, но нет. Скарамучча лишь укладывает голову на его колени и обвивает мокрыми, холодными руками за бока. Вот же сволочь. Они смотрят друг на друга молча. Видно, как от холода, — середина октября на дворе, — дрожат чужие плечи, чувствуется, как подушечки пальцев впиваются в кожу сквозь тонкую ткань футболки под ветровкой. Капли воды стекают с тёмных волос и пропитывают светлые джинсы на коленках. — Ты целовался уже с кем-то? — спрашивает ни с того, ни с сего. — Нет. Конечно нет. Что за глупые вопросы вообще? — Ммм, — тянет, казалось бы, задумчиво, — и правильно. Не целуйся ни с кем. — Ладно, — ему ничего не стоит согласиться, потому что вряд-ли он будет. Какие же это глупости. Кадзухе четырнадцать и к Скарамучче цепляется совершенно раздражающий рыжий. Он высокий, весь усыпанный веснушками, противный. Катит к нему дёшево и открыто, никакой глубокой романтики. Он раздражает. А ещё раздражает то, что Скарамучча почему-то ведётся. Огрызается ему в ответ, но очередной раз уходит гулять с ним вечером, а потом возвращается со свежими засосами на шее и раскусанной губой. Бесит. Кажется, что та гусеница, съеденная ещё вечность назад, всё ещё там — в его животе. Она перебирает лапками по чувствительным стенкам, щекочет, сворачивается болезненным клубком. Какая же это гадость. Кадзухе пятнадцать и Скарамучча самый надоедливый мальчишка в его жизни. Он забрался в его голову и не выбирается. Мучает, заставляет чувствовать себя странно и плохо. Заставляет засыпать в задушливых слезах и просыпаться со стояком на утро. Их отношения с Аяксом процветают. Они грызутся как кошка с собакой, отпускают обидные и грубые комментарии в сторону друг друга. А ещё очень, очень много трахаются. И это бесит. От этого выворачивает. Ему завидно. Ему гадко. Ему хотелось бы, чтобы Аякс просто исчез. И самому исчезнуть хочется. И Скарамучча пусть тоже исчезнет. И гусениц своих, расплодившихся в его желудке, пусть тоже забирает. И каждый раз его сердце болезненно сжимается, стоит о нём подумать. Стоит вспомнить их давний, несколько вечностей назад, разговор: — И зачем ты балуешься этой дрянью? — Целоваться хочу. — С сигаретой? — С тобой. Пойми он всё немного раньше, возможно у него был бы шанс. Какая же это гадость.