Азбука Геншина

Д – это друг. Такое, казалось бы, тёплое и по-своему для каждого важное слово. Скарамучча его ненавидит.

***

Когда это началось? Сколько не думал об этом, какой-то определённый момент выделить было невозможно. Просто внезапно, лет в двенадцать или тринадцать, мысли стал переполнять его друг. Простые прикосновения стали жечься так, что поражённый чужими пальцами участок кожи хотелось сорвать и больше не думать о том, насколько это странно и плохо. И всё равно хотелось трогать большее. От бледной полоски живота под футболкой во рту сохло, а щёки пекло, хотя, чёрт возьми, он видел его голым сотни раз. Спать в одной кровати стало как-то чужеродно и жарко. Но так ведь было всегда, они всегда спали вместе, ещё с первой их ночёвки. Когда им было ещё по восемь и девять, у Кадзухи дома просто не оказалось гостевого футона, потому что в гости к нему никто и не ходил. Тогда полуторная кровать их спокойно двоих вместила и никого это не смущало. А почему должно было? Дети же. Постепенно срочность и в общем надобность в нём пропала. В течении следующих пяти лет, конечно, кровать стала тесной и вмещала в себя двоих подростков с трудом. Они не сваливались с неё только потому, что Кадзуха привык к тому времени спать в щели между матрасом и стенкой, так что для него места было достаточно. Но дурные, сложные чувства улеглись третьим лишним и заняли слишком много пространства. Слушать его тихое сопение под боком стало невыносимо, когда тебе так сильно хочется коснуться, погладить, прижаться к его губам своими. Но было бы как-то странно, после пяти лет вот таких совместных ночёвок в притык, сказать: «Знаешь, я, наверное, посплю сегодня на полу. Футона у вас всё ещё нет, это нормально, я посплю на коврике. Почему? Ну, знаешь. Может тогда ты хотя бы немного вылезешь из моей головы и мне не придётся перед сном переживать, что ты увидишь утром мой стояк?» Пубертат, короче, ударил по нему знатно. Очевидно, что дело было не только в нём, но осознавать и обдумывать свои чувства, — боже упаси, рефлексировать о них, — Скарамучча не умел и учиться этому навыку не хотелось. Он просто решил это игнорировать. Помогало слабо, ведь чем больше ты стараешься не думать о чём-то, тем больше мыслей в голову об этом «чём-то» там появляется. Агрессивные напоминания себе, окружающим и самому Кадзухе о том, что они друзья только сильнее раздражают. Словно бельмо на глазу. Проигрыш, ошибка, которая мельтешит перед глазами каждый день, а когда не мельтешит перед глазами, то маячит в голове. Просто так бывает. Так бывает, что ты любишь человека, хочешь с ним, там, время проводить вместе, за руки держаться, творить, в общем, всю эту романтичную хуйню. Просто так бывает, что ты любишь человека, а он тебя нет.

***

Со временем даже получилось себя обмануть, что это всё была подростковая дурость и всё это несерьёзно. Со временем получилось переключиться на рыжего дурака, который так и норовил сказать что-то похабное, о чём в приличном обществе даже думать не принято. Чайлд был похож на псину. А ещё был так сильно им озабочен, что Скар позволил себя в это утянуть. Пить с ним пиво на лавочке вечером было приятно, потому что каким бы противным мудаком Чайлд не был, отрицать, что он весьма умный, было бы глупо. С ним было о чём поговорить. Целоваться с ним тоже было приятно, обниматься или заниматься сексом. Зарабатывать себе всё новые красные и синие пятна на шею. Хотя и глубоких чувств там не было. Но он был настолько на него непохож, что ощущался свежим глотком воздуха. Потом, правда, стал ядовитыми облаками дыма в лёгких, но это формальности. Скарамучча прекрасно понимал, что поступает, как ублюдок, потому что не смотря на отношения с Чайлдом в животе каждый раз переворот, стоило им спонтанно с Кадзухой просто столкнуться коленями. Но и сам Чайлд далеко не белый и пушистый. Они были близки, их много что связывало, да и отношения их, пусть и были дерьмом тем ещё, до определённого момента обоих устраивали. Но Каэдэхара чах на глазах. Небольшая его частичка даже радовалась тому, что он испытывал то же самое, что и Скарамучча в своё время. Всё остальное, подавленное и задушенное бесконечными «друзья» и «долбоебизм», выло и тянуло хоть что-то сделать. С ним, с собой, с Аяксом, наконец.

***

Ехать пьяным, шатающимся, только после разрыва с Чайлдом к нему ощущалось неправильно и неуместно. Поэтому он едет домой и отсыпается сначала, заявляясь под чужие двери только к следующему вечеру. И Кадзуха пропускает его в дом без слов и лишних вопросов, хотя и очевидно замечает странное состояние товарища. Ещё бы, он же его как облупленного знает. Они садятся на небольшой уютной веранде и открывают по банке лимонного пива, предусмотрительно принесённого ранее. — Опять с Аяксом разошёлся? — догадывается Каэдэхара, потому что таким видел его много раз за последнее время, и только дурак бы не догадался. А он не дурак. — Мгм, — утвердительно мычит, вновь приложившись к банке. — Ну ничего. Помиритесь ещё. — Нет. — Почему так категорично? — Потому что не люблю я его. Да и не любил, наверное, никогда. Ну, в плане.. съехаться с ним и умереть в один день я точно никогда не планировал. Всегда знал, что мы разойдёмся рано или поздно. — Ммм, — понятливо кивает ему Кадзуха и отворачивает голову в противоположную сторону. Скарамучча чиркает зажигалкой и закуривает, привлекая его внимание к дымящемуся огоньку на кончике сигареты. В голове всплывает давний диалог, который он так много раз прокручивал в голове. Вряд-ли Скар тоже его так помнит, но всё же.. — Хэй. — М? — И зачем ты балуешься этой дрянью? На его лице за секунду сменяется несколько эмоций, начиная от непонимания и подозрения его в деменции или идиотизме, заканчивая болезненной ностальгией и тоской по прошлому. — Целоваться хочу. — С сигаретой? Между ними виснет недолгая тишина, пока Скарамучча выдыхает дым и наблюдает, как уголочек чужих губ слегка подрагивает и медленно ползёт вниз. — С тобой.