Каталог цветов на минном поле

      После отъезда Эммрика в особняке поселилась странная тишина. Дни больше не рассыпались на осколки, а тянулись сплошным полотном, которое они старательно заполняли долгими разговорами, новыми фотографиями и обрывками мыслей. Собирали мозаику образов друг друга заново, теперь уже по живым, неотретушированным деталям.       На первый взгляд, ничего не изменилось: Эммрик и Рук по-прежнему были теми, кому можно доверить свои мысли или пожаловаться на пустяки. Но с каждой новой фразой на месте прежней смутной фантазии рождалась реальная картина. Встреча, которой они так боялись, не разрушила их хрупкий мир, а стала новой ступенью, притягивая друг к другу сильнее прежнего.       Иногда — чаще, чем она готова была признаться, — Рук ловила себя на том, что прокручивает в памяти детали, словно раз за разом пересматривая один и тот же кадр. Новые и старые беседы хотелось перечитать, отыскивая заложенное между строк.       И в этом поиске, в попытке ухватить сокровенное, Рук поражалась простоте открытия: есть в Эммрике нечто, что не укладывается в образ «профессора» из её фантазий. Она заметила это не сразу, а обрывками, как в их фотоотчётах — деталь за деталью.       Свет, падавший на его седые виски в беседке, делал их серебристыми, почти благородными. Когда он поправлял очки, её взгляд каждый раз падал на переносицу, где темнела чуть асимметричная родинка. На фото этой детали не было видно. Теперь Рук ловила себя на том, что закрывает глаза и пытается воспроизвести её в памяти: точное расположение, размер, даже то, как луч солнца касался её края. Маленькая «неидеальность», которую он, возможно, даже не замечал, стала для неё едва ли не самым ценным открытием.       «Не стану я просить его сделать фото, где родинку будет видно», — боролась она с глупым, горячим любопытством рассмотреть поближе. Боролась так усердно, что пять раз стирала написанное сообщение, так и не отправив.       На фото также не было видно блеска взгляда, того, как в беседке его глаза отражали робкий весенний свет и теряли всякую академическую пелену. В них было что-то такое, от чего Рук теперь краснела, стоило только вспомнить.       «Приди в себя, сумасшедшая! Что он подумал бы, узнай о твоих мыслях? Стыд-то какой!»       Но это наваждение никак не отпускало, перекидываясь с одной детали на другую. Мысли путались, кружили, вырывали из памяти всё новые моменты.       «Руки... Его длинные изящные пальцы... Интересно, как выглядят они во время игры или работы?»       Ей, когда-то жившей в мире музыки и сцены, они казались совершенными. В каждом жесте чувствовалась почти магическая грация, как в той мелодии, что Эммрик однажды прислал и которую Рук заслушала до дыр.       Даже тонкий, почти худощавый стан профессора был не недостатком, а отражением внутренней собранности: экономия на внешнем ради богатства внутреннего.       Рук прокручивала эти открытия за завтраком, обедом и ужином, во время уборки и полива цветов, помогая Солоне и то и дело раздражая наставницу своей рассеянностью.       — О чём ты вечно думаешь? — спросила женщина, пропалывая палисадник с нежными фиалками. — Смотришь в одну точку уже полчаса. Зальёшь мне цветы.       Рук растерялась, едва не выронив лейку, и покраснела, сама не зная почему.       — Ни о чём. Просто… думаю.       Солона выпрямилась, разминая затёкшую спину до хруста, и стянула садовые перчатки с нелепым цветочным узором. Рук встретилась с ней взглядами, и поспешила отвести глаза, точно зная: женщина видит её насквозь.       — Думаешь о нём, — констатировала Солона и подошла к широкому окну оранжереи, распахивая и впуская свежий воздух. С улицы потянуло влажной землёй и первой зеленью. — О профессоре.       На небольшой яблоне, что росла прямо у стекла, устроился маленький грач и принялся деловито чистить клюв о ветку. Гюстав, дремавший в мелиссе, вытянул шею и принялся стрекотать, не отрывая от птицы взгляда.       Рук, понимая, что отвертеться от наблюдательной Солоны не получится, вздохнула.       — Да. Он… вовсе не такой, как я себе представляла.       — А каким ты его представляла? Сутулым книжным червём в заляпанном халате? — Солона отогнала кота, который с разбегу попытался выпрыгнуть в окошко к птице. — Он, конечно, из-за своей худобы напоминает червя учёного, но халат у него, как выяснилось, белый. И держится он… прямо.       — Он красивый, — задумчиво протянула Рук и тут же мысленно усмехнулась: шестнадцатилетняя дура в теле взрослой женщины. Но слово уже вылетело.       Солона, вновь склонившись над грядкой, замерла с пучком сорняка. Рук, смущённая своей же откровенностью, смотрела, как наставница медленно поворачивает к ней голову.       — Красивый? — женщина произнесла это так, будто пробовала на вкус кулинарный «шедевр» подопечной. — Дитя, сколько ему? У него морщины, седина и, не сомневаюсь, целый букет академических болезней спины и зрения. Это вряд ли красота. Скорее… износ.       — Это не износ! — неожиданно пылко возразила Рук и надула губы. — Это следы, и на них видно, сколько он прожил, о чём думал, сколько… — она запнулась, отыскивая слова, — сколько в нём осталось достоинства. Я знаю, как выглядит человек, который сдался. Он не такой. И в этом есть его настоящая красота.       Солона посмотрела на неё так долго, что Рук уже хотелось провалиться сквозь землю за этот наивный порыв. Потом, ухмыльнувшись, женщина бросила сорванный сорняк к остальной кучке подвявшей травы.       — Вот, значит, каким ты его видишь. Да, что-то в этом профессоре есть. Не сломался и не озлобился, смог сохранить ум и, как ни странно, чувство юмора. Для своих лет и профессии — достижение.       — Это… сбивает меня с толку, — вздохнула Рук, усевшись прямо на землю, и печально уронила голову на грудь.       — Гюстав, отойди, иначе получишь тростью, — ругала женщина любопытного кота, не глядя бросая траву. — Рук, не сиди на земле. Застудишь что-нибудь.       Под собственные вздохи девушка поднялась и мялась с ноги на ногу у клумбы, не зная, что ещё сказать. Разговор был с самого начала неловким, а они обе только-только учились говорить друг с другом без прежних стен.       — Дитя, — вдруг позвала Солона, когда Рук уже собиралась сбежать. — Я попрошу тебя кое-что не забывать.       Девушка подняла внимательный взгляд на наставницу, которая по-прежнему приводила цветы в порядок и даже не поднимала глаз.       — Между вами не просто годы, а целая жизнь. Его жизнь со своим грузом и устоявшимися привычками, которые с возрастом сложно переменить. Твои взгляды и чувства… для него не какая-то проблема. Они действительно важны. Но ты входишь не в пустой дом, — Солона небрежно отмахнулась от белой бабочки, за которой тут же погнался пушистый рыцарь. — А в его дом, где мебель уже давно расставлена по своим местам. Сдвинуть её будет очень сложно, если вообще возможно.       Рук смиренно слушала, и жёсткие, мудрые слова Солоны остужали её внезапную откровенность. Как бы горько ни было признавать, но сказанное было правдой: Эммрик — иногда неловкий, искренне удивлённый комплименту его усам, который Рук как-то ляпнула в переписке — был взрослым, по-своему красивым мужчиной, с огромной разницей между ними. За его плечами был целый мир, о котором она знала лишь обрывки.       — Я понимаю...       Иногда, в тишине, её накрывало: «А что я могу дать ему взамен?» У неё не было его мудрости, спокойной уверенности, устоявшейся жизни. У Рук была только она сама — растерянная, шрамами отмеченная, до сих пор не научившаяся дышать.       Но Эммрик всё равно оставался.       — Прекрасно понимаю, — тихо сказала Рук, теребя в пальцах травинку. — Я не ребёнок, чтобы не видеть этого, но когда он смотрит, когда говорит… возраст или любая другая причина куда-то пропадают. Остаётся только он. И я.       Солона улыбнулась уголками губ и хмыкнула, принимая аргумент.       — Чувства — вещь сложная. Особенно после долгой темноты первый луч света всегда кажется ослепительным. Просто помни: свет может обжечь или осветить не только хорошее.       — Знаете, он обижается на Манфреда, — негромко сказала девушка, глядя на свои испачканные руки. — И всерьёз с ним спорит, когда тот «осуждает». Ещё он ворчит на студентов за прогулы, а на прошлой неделе искал, где купить кости подешевле для коллекции... — продолжала она, не замечая раздражённого вздоха наставницы, — он совсем не идеальный, госпожа. И мне… мне это нравится.       Солона смерила её долгим взглядом, потом чуть заметно кивнула, поджимая губы.       — Уже неплохо, что ты это признаёшь. А что он думает о твоей красоте?       Рук растерянно замялась, лихорадочно перебирая в памяти его слова, но разочарованно покачала головой.       — Он… он ничего такого не говорил.       — И не будет, — уверенно заявила Солона на удивлённый взгляд. — Умён и не станет пугать тебя комплиментами, которые могут показаться навязчивыми.       Плечи девушки опустились, она вся сжалась, будто пыталась стать меньше.       — Но когда ты не видела, смотрел он на тебя… мягко. Я не слепая, а твой профессор плохо скрывает.       — Он не мой… — вздохнула она, скрещивая руки на груди и поддевая носком калоши землю.       — Посмотрим, — сказала Солона, срывая последнюю травинку у стеблей красно-белых роз. Гюстав, отпустивший с миром бабочку, крутился рядом, обнюхивая свежую землю.       Рук хотела уже вернуться к работе, но бросила короткий взгляд на яблоню, где всё ещё сидела птица. Бусинки-глазки блестели на солнце, пёрышки отливали синевой.       — Вы прикормили грача? Наверное, ему здесь нравится, раз не боится кота.       Солона выпрямилась, опираясь на лопату, и проследила за взглядом.       — Кто знает, что у пернатых на уме, — говорила она с едва заметной улыбкой. — Посмотрим, захочет ли остаться или просто греется под весенним солнцем, пока не придёт время лететь дальше.       Рук не ответила, смотря на птицу, которая вдруг легко сорвалась с ветки и уселась на раму открытого окна. Гюстав поднял уши, но тревожить не стал, опасаясь получить от всевидящей хозяйки, и только проводил пернатого равнодушным зевком.       — Гюстав, пожалуйста, не обижай его. Пусть греется, — наставляла Рук, отряхивая колени. — Может, и правда решит остаться.       — Возможно, — согласилась Солона, поправляя перчатки. — Если найдет для себя место.       — А если не найдёт?       — Значит, не его дом.       Рук промолчала, наблюдая за прыгающей туда-сюда птицей, которая так и не решалась залететь внутрь или упорхнуть подальше.       — Скоро розы нужно будет прививать, — сказала Солона буднично, возвращаясь к прополке. — Одной парой рук не обойтись.

***

      Вечерами, после ужина, Рук убегала в свою комнату и с головой уходила в их с Эммриком беседы. Она смеялась вслух, перечитывала сообщения, ловила себя на том, что улыбается просто потому, что он существует где-то там… и ждёт, продолжая их игру, аккуратно выстраивая что-то настоящее между строк.       Эммрик присылал фото своих завалов на столе с подписью:       «Мой костяной друг утверждает, что хаос — это просто неупорядоченный порядок. Я склонен ему верить, но дедлайн по гранту, увы, не так благосклонен».       Рук отвечала фотографией своей неудачной попытки испечь бисквит. Итог больше напоминал обугленный кирпич, который она шутливо оправдывала:       «Локальная катастрофа в области кондитерского искусства. Королевство Ладьи разочаровано, но не сдаётся».       Как-то раз, когда они с Солоной устроили масштабную уборку второго этажа, Эммрик позвонил не вечером, а днём. Рук, вытирая пыль с карниза, увидела на экране его имя и замерла. Подняла на Солону вопросительный взгляд, и та, не отрываясь от протирки картины, равнодушно кивнула. Девушка умчалась в свою комнату — подальше от внимательных глаз и острого слуха — и, захлопнув дверь, прижалась к ней спиной. Дрожащим пальцем едва попала по зелёной кнопке, гадая, что могло случиться.       — Добрый день, Рук. Простите за внезапный звонок.       Услышав его голос, улыбка на растерянном лице расползлась сама собой.       — Всё хорошо. Здравствуйте, Эммрик.       На фоне раздался непривычный гул из голосов, шагов и звона посуды.       — Где вы? — спросила Рук, сама не понимая, зачем поправляет спутанные волосы и отряхивает испачканную пылью одежду.       — В университетской столовой, — ответил Эммрик с лёгкой усталостью. — Думал, что после выходных соскучился по шуму и студентам, но, просидев здесь десять минут, понял, что ошибся. Чуть не стал жертвой «шального» пудинга, который нерадивый ученик решил отправить в последний полёт, — беззлобно проворчал он, и Рук не сдержала улыбки, представив эту картину.       — А разве у профессоров нет отдельной комнаты для спокойного обеда? — спросила она, торопливо расхаживая по комнате и касаясь случайных предметов.       — Вы совершенно правы. Есть. Там тихо и чисто, как в лаборатории. И пахнет гораздо приятнее.       — И что же это за запах? — Рук подошла к своему столу, пробежалась пальцами по дереву, цепляясь взглядом за мирно лежащий чертёж подоконника. — Или это тайна вашего профессорского братства?       Эммрик сдавленно рассмеялся, и Рук почувствовала внутри тепло, от которого уголки губ всегда тянутся вверх.       — Это тайна, но с вами я готов поделиться секретным ингредиентом будней научной элиты моего университета, — его голос перешёл на очень низкий шёпот, и Рук пришлось напрячь слух. — Только никому, моя дорогая. Хорошо? Секретный ингредиент будней нашей научной элиты — кофе.       Рук прижала ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться, но смех прорывался сквозь пальцы.       — Я догадывалась, но всё же ставила на чай. Или цикорий, — после небольшой паузы ответила она, дрожа в плечах. — Но спасибо за доверие.       — Оу... догадывались? Неужели утечка данных? — театрально вздыхал он. — Нужно будет поговорить с коллегами о системе безопасности. Хотя, честно говоря, даже лучший кофе и наиароматнейший чай не спасают от их разговоров о хворях и пенсионных накоплениях. А это…       Он замолчал, и на пару секунд Рук показалось, что связь оборвалась, но Эммрик продолжил:       — Там было совсем тоскливо, а здесь, по крайней мере, есть надежда, что овощной салат окажется съедобным.       Рук провела кончиками пальцев по линиям чертежа на столе. От одного взгляда на него внутри разливалось тепло, а прикосновение к бумаге отзывалось в голове тихим, приятным гулом. Особенно сейчас, когда автор этого проекта был на телефонной линии и так внезапно нашёл время поболтать ни о чём.       — И как вам ваш овощной салат?       — Я ещё не решил. Кажется, у столовой сменился персонал, и листья сегодня пахнут… странно.       — Ох, сочувствую, — тихо отозвалась Рук.       — И знаете, чтобы исправить казус моего сомнительного салата, я подумал… Немного стыдно признаться, но мне вдруг захотелось услышать голос «Королевства Ладьи». Подумал, что это исправит плачевное положение.       Она вздрогнула всем телом. Звонок, потому что захотел, а для Рук это звучало почти как «соскучился». Или это и впрямь было так... От этой мысли она даже растерялась, отдернула руку от стола.       — Рук? Вы здесь? — взволнованно звал мужчина. — Всё хорошо?       — Ой, да. Всё хорошо, Эммрик. В «Королевстве Ладьи» сегодня щебет птиц и масштабная уборка, — сказала она, подходя к подоконнику со своими сокровищами. — Гюстав, вместо помощи реальной, принёс моральную — прячет новые шишки тут и там. Сдаётся мне, он на вас по-прежнему обижен. Всё так же обнюхивает кресло, в котором вы сидели, и не упускает случая потереться об него. И даже там шишки оставил.       Эммрик зашелся сдавленным смехом, прерываясь на резкий вдох и выдох.       — Что за прелестное создание. Доблестный рыцарь «Королевства». Спешу заметить, что оборона вашей крепости в надёжных руках… Ох! Вернее, в лапах!       Их смех — его по-прежнему сдержанный, её неконтролируемый — заполнил теплом всё вокруг. Рук не знала, сколько ещё они болтали о пустяках, пока Эммрик вдруг не вспомнил о лекции, на которую уже точно опоздал. После тысячи извинений и «как приятно было с вами говорить» — и её тихого, смущённого «мне тоже было очень приятно» — он сбросил звонок. Рук ещё долго стояла у окна, глядя, как птицы скачут с ветки на ветку, переговариваясь на своём языке, а по небу мерно плывут причудливой формы облака.       Очередной день после их встречи прошёл прекрасно — в разговорах, улыбках, в тепле, которое никак не удавалось спугнуть. А вечером, когда она уже устроилась в постели с книгой, пришло сообщение.       Эммрик: «Рук, спасайте! Манфред застал меня за неподобающим занятием».       Девушка перебрала в мыслях все возможные варианты — от приличных до неприличных — и, так и не решив, на что ставить, сдалась.       Рук: «Что случилось?»       Эммрик: «Я сдержал слово. Отломил самый крошечный уголочек шоколада — помните, я обещал сохранить почти всё? — и держал на языке, закрыв глаза. Манфред меня застукал в этом состоянии: сижу, блаженствую от горечи, сдерживаю себя, чтобы не проглотить остальное. Его безмолвное осуждение было столь красноречивым, что я вынужден был пояснить: это не чревоугодие, а исследование! И я сдержу обещание сохранить остальное».       Рук хлопнула себя по лицу, закатывая глаза, и рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, не в силах остановиться, вздрагивая плечами. Наконец, вытирая выступившие слёзы, набрала:       Рук: «Он поверил?»       Эммрик: «Конечно же, нет... Но он отступил, когда я клятвенно пообещал сохранить остатки для официальной дегустации в вашем присутствии. Так что почти весь шоколад в безопасности и лежит в столе, дожидается».       Рук: «Почти...»       Эммрик: «Один маленький кусочек — мой скромный укус, пусть и чуть больше положенного, — пал смертью храбрых. Признаю свою вину. Готов искупить её в виде дополнительной спонтанной, совершенно случайной поездки или запланированного чаепития».       Рук прочитала это сообщение дважды, улыбаясь его самоиронии. Потом прижала телефон к груди, представляя: Эммрик в тихом кабинете отламывает крошечный уголок, закрывает глаза, и горечь её шоколада растекается по его языку... От этой картины по спине пробежали мурашки, а кончики пальцев закололо. Она помотала головой, прогоняя наваждение, и набрала ответ, пряча смущение за привычной игрой.       Рук: «Намерения будут приняты, но только при условии, что Манфред составит мне компанию. Мне нужно с кем-то посмеяться над вами, когда вы действительно распробуете этот шоколад».       Пауза. Телефон молчал ровно столько, чтобы Рук успела подумать: не слишком ли много она себе позволяет? А потом вибрация, прогоняющая тревоги.       Эммрик: «Манфред уже пакует чемоданы. Понятия не имею, зачем ему восемь бабочек, если он даже не носит рубашки, но они заняли половину багажа. Я же постараюсь всё же отыскать его колпак к следующей случайной встрече. Спокойной ночи, Рук :-)».       Она ещё раз перечитала его последнее сообщение, где огоньком был их неизменный смайлик. Всё тот же, что в самом первом диалоге.       Улыбка не сходила с лица, даже когда Рук провалилась в дремоту. Ещё один хороший день подходил к концу, в котором Солона давала колкие советы, Манфред следил за порядком, Гюстав охранял покой, заняв вторую половину кровати. А Эммрик попробовал шоколад и показывал Рук свою обыденную, совсем не героическую повседневность. Для затворницы, столько лет прожившей в тишине и воображавшей «ту, нормальную жизнь» как нечто гладкое, идеальное, без единой трещины, видеть хаос реальности — его пудинги-убийцы, дедлайны, ворчливых коллег и один маленький украденный кусочек шоколада — оказалось лучше любых грёз.       Потому что это было настоящее, в котором был он.