Каталог цветов на минном поле

      Рук почти выронила телефон, прежде чем нажать зелёную кнопку и поднести к уху. Голос из трубки прозвучал не сразу. Сначала был гул двигателя и неровное дыхание Эммрика, как будто он только что остановился после долгой дороги. От этого звука спину пробрала мелкая дрожь.       — Рук, — наконец произнёс он, и в голосе, хриплом и лишённом привычной мягкой интеллигентности, проступила какая-то новая, грубая нота. — Я прочёл. Всё.       Она не могла вымолвить ни слова, только прижала телефон к уху так, что тот врезался в кость. Кровь шумела в ушах, а виски стучали глухим, паническим ритмом.       — Я прочёл, — повторил он. — И я сел в машину и ехал четыре с половиной часа. Я никому не сказал. Я даже забыл Манфреда. Просто сел и поехал.       Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, и тяжело осела на ковёр, привалившись к острому борту кровати. Воздуха не хватало, грудь сдавило ужасом.       — Куда? — выдохнула она.       — Сюда. Я не знаю точного адреса, только деревню. Стою у того самого почтового отделения, — он сделал паузу, и в трубке послышался звук открывающейся двери автомобиля, потом хлопок, и шум ветра усилился. — Я здесь, Рук… Потому что текста было недостаточно. — Пауза, его глубокий вдох. — После того как вы были честны, мне нужно увидеть вас и по-настоящему понять.       Рук ударило осознанием: он стоял там. В получасе езды по просёлочным дорогам, в центре ничем не примечательной деревни, в тёплом пальто, наброшенном на плечи, и, конечно, в своём неизменном жилете. Ветер трепал его аккуратно зачёсанные волосы, выхватывал ту самую прядку. Он приехал… Не стал отступать, не замер в раздумьях, привычно взвешивая все «за» и «против».       Эммрик приехал.       — Вы… Вы не должны были, — голос дрогнул, прорываясь сквозь слёзы, что она сдерживала весь день.       — Должен, — перебил он удивительно твёрдо. — Это был единственный возможный ответ, всё остальное — полумеры. Вы показали мне свою правду, и я должен ответить тем же. Мой ответ: присутствие. Даже если оно будет длиться пять минут, а вы скажете мне уезжать прямо сейчас.       Она сидела на полу, обхватив колени руками, и беззвучно плакала, молясь, чтобы он не услышал. Но Эммрик никогда не был слепцом.       — Рук, — голос снова стал мягче, почти нежным. — Прошу… дайте мне точные координаты вашего минного поля. Я не желаю врываться, пугать вас ненужным вниманием. Я лишь хочу быть рядом на случай, если вам понадобится, чтобы кто-то просто постоял у ворот.       Она колебалась. Это был последний рубеж, тонкая черта перед старой крепостью. Отдать ему координаты — это впустить в последнее, самое тайное убежище, где стены помнят её слёзы. Но разве она уже не сделала это письмом? Разве не распахнула перед ним все двери — одну за другой — оставив приоткрытой только эту, последнюю?       — Подождите, — выдохнула она, слепо хватаясь за мебель в попытках подняться. Ватные ноги отказывались слушаться. — Я не одна здесь. Мне нужно предупредить её…       — Понимаю. Я буду ждать у почты. Столько, сколько нужно, Рук.       Она сбросила звонок, вскочила — окрылённая, почти не чувствуя ног — и побежала по коридорам, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Бежала, врезалась плечом в косяк, не замечала ничего вокруг, хваталась за перила на лестнице, едва не упала, запутавшись в ковре. Ей казалось, что старый особняк, скрипя балками и ступенями, подбадривает её, шепчет вслед: «Лети же, птичка, лети».       Рук ворвалась в зимний сад, где Солона, как всегда невозмутимая, читала толстую книгу в кожаном переплёте, потягивая сигарету. Гюстав, развалившись на её коленях, даже ухом не повёл.       — Он здесь, — выпалила Рук, едва не врезавшись в столик с чайным сервизом. — В деревне, у почты. Он приехал, госпожа… Прочёл письмо и просто сел в машину.       Солона, положив закладку, прикрыла книгу. Затем сделала неторопливо затяжку — особенно глубокую — и выпустила дым. Лицо не выразило ничего, кроме сосредоточенной оценки ситуации. Рук едва успела заметить поджатые губы.       — И чего же он хочет?       — Увидеть меня. Говорит, что хочет по-настоящему понять.       — Рисковое предприятие, — констатировала Солона, кладя мундштук на подставку. Поправила рукав платья и подняла на окаменевшую девушку взгляд. — Для него и для тебя. Ты готова?       Рук глубоко вдохнула. Готова ли она? Нет. Конечно же нет! Разве к такому можно быть готовым? Но она искренне хочет. Пусть страх огромен, но желание увидеть его — по-настоящему, без экранов, этих «отчётов» и безопасной дистанции в сотни километров — сильнее.       — Да.       — Хорошо, — кивнула Солона, неторопливо поднимаясь с кресла. Гюстав, лишившись тёплого места, недовольно мяукнул и перебрался в лежанку под столом. — Пригласи его в сад, к беседке. Там уединённо, и я смогу наблюдать из окна библиотеки, не вмешиваясь.       Женщина подошла к Рук вплотную, взяла за запястье, но хватка оказалась мягкой, поддерживающей.       — Колотится. Как у загнанной птицы.       Девушка лишь покачала головой, и Солона отпустила руку, но не отошла. Смотрела прямо в глаза тем самым пронзительным взглядом, который не пугал.       — Хочешь чаю для храбрости? — спросила она буднично. — Могу предложить добавить немного сахара.       Обезоруживающее предложение — этот такой родной предлог помочь — выбило из Рук на секунду страх и сдержанность. Девушка рванулась вперёд и прильнула к Солоне всем телом, стискивая в объятиях.       — Вы же знаете, я сахар не люблю.       Растерянная женщина лишь аккуратно похлопала вздрагивающую подопечную по плечу.       — Конечно, знаю. Но я же должна была предложить этот маленький ритуал.       — Да. Спасибо вам, — шептала Рук, вздрагивая на груди наставницы.       — А теперь ступай. Он ждёт, — сказала Солона, отходя на шаг. — И, дитя, будь той, кто ты есть. Не притворяйся, ведь он приехал за правдой. Так дай ему её… Всю.

***

      Через тридцать минут, после короткого взволнованного звонка, Рук стояла у калитки в дальнем конце сада. За спиной тянулась тропинка к старой деревянной беседке, увитой плющом, а перед ней — каменная дорожка, ведущая к дому, который сейчас казался огромным свидетелем, притаившим дыхание. В груди теснилось так, что не вздохнуть, ладони взмокли, мысли наслаивались одна на другую:       «Что сказать? Как именно? Куда деть руки?»       Она услышала звук двигателя и колёс по гравию. Хлопок автомобильной двери.       «Что делать? Что мне делать?!»       Медленные, уверенные шаги по каменной тропинке. Рук слепо поправляла волосы, нервно кутаясь в белую шаль.       «А если не получится? Он разочаруется… Я же… Я…»       Потом он появился из-за поворота, лёгким поклоном благодаря за сопровождение хозяйку особняка. Солона кивнула в ответ и направилась в дом, не мешая моменту.       «Он… Я… Мы…» — слова рассыпались, не успев сложиться.       Он был даже выше, чем она представляла. Худощавый, почти аскетичный в своём костюме и чёрном кашемировом пальто, наброшенном на плечи. Волосы действительно слегка растрёпаны — ветер, дорога, почти пять часов за рулём. Седая прядь выбилась из привычной укладки, и это придавало ему почти мальчишеский, уязвимый вид. В одной руке он нёс небольшой кожаный саквояж. Эммрик шёл уверенно, лишь иногда поправляя очки и оглядываясь по сторонам.       А затем он увидел её и остановился в пяти метрах. Осторожно снял очки и опустил руки вдоль тела, пока она пыталась хоть сколько-то дышать.       И вот они смотрели друг на друга. Без всяких преград и «если».       Рук впервые увидела его лицо при дневном свете: морщины оказались глубже, усталость вокруг глаз — явственнее, а тонкая полоса усов растеряла свою идеальность. Во взгляде не было ни шока, ни жалости, ни даже любопытства, которое обнажает и судит. Был просто взгляд, слегка затуманенный влажной поволокой.       Он же смотрел на её высокую прямую фигуру в простых джинсах и толстом свитере, на пепельные, небрежно собранные в хвост волосы. Взгляд скользнул по лицу, задержался на широко открытых глазах — на обоих одинаково долго, потом на шраме, не моргая и не отводя взгляд. Эммрик увидел его и принял как факт и деталь пейзажа. Как ту самую трещину на асфальте, о которой они когда-то шутили.       И затем он улыбнулся. Оставил вежливую, академическую улыбку и подарил простую, тёплую, идущую от глаз, в которых отражалось весеннее солнце и облегчение.       — Элизабет, — тихо позвал он, и голос вживую оказался более мягким.       Она почувствовала, как внутри всё застыло. Настоящее имя, произнесённое вслух даже им, казалось по-прежнему чужим.       — Вообще-то, — ответила она с лёгкой, почти неуловимой твёрдостью, — я предпочитаю Рук.       Он легко кивнул, принимая поправку без тени удивления, с почтением к выбору.       — Рук, — повторил он, пробуя имя на вкус вживую. — Манфред говорил, что вы мне приснились. А вы… Вот вы — здесь. Со шрамом, с этим садом… С настоящей жизнью. Спасибо, что вы не сон.       Рук не смогла ответить, лишь кивнула, и губы — до этого стянутые в тонкую белёсую полоску — дрогнули в ответной улыбке, а слёзы застилали взгляд. Ей хотелось сказать так много, вырвать из души слова одно за другим, но всё накопленное застряло где-то в горле. А он — живой, улыбающийся, признающийся в страхе очнуться от этой встречи — казался ей лучше, чем она заслуживает.       — Я… — начала она, запинаясь.       — Знаю, — сказал он тихо, сделав шаг к ней. — Вы боитесь. Я тоже. В этом нет ничего такого, чего стоило бы стыдиться.       И этих слов оказалось достаточно. Она здесь. Он здесь. И оба они реальны.       Но следом пришёл другой страх, незнакомый: что делать с этим «здесь» и «сейчас»? В переписке была пауза — их безопасный период, в котором можно спрятаться, обдумать, притвориться, что ничего не случилось, а сейчас Эммрик стоял напротив и ждал. И Рук испугалась этого ожидания больше, чем самой встречи.       Но ждать вечно было преступлением по отношению к их общей смелости. Она сделала короткий, судорожный вдох и — не доверяя голосу — повернулась, жестом приглашая его следовать за собой по тропинке к беседке. Эммрик шёл позади, сохраняя дистанцию, обжигая присутствием. Вокруг ласково шелестели деревья, едва слышно пели редкие птицы, особняк провожал хозяйку и гостя молчанием. Первый, самый страшный шаг был сделан в этом саду, где весна только начинала робко отвоёвывать землю у зимы.       Беседка стояла на краю сада, у самой кромки леса: старое дерево, тёмное от времени и влаги, ажурная решётка, сквозь которую просвечивали ветки плюща и листья. Внутри стояли две скамьи, обращённые друг к другу, и небольшой столик.       — Прошу вас, — тихо пригласила она, указывая на одну из них.       — Благодарю, — отозвался он за спиной, и Рук вздрогнула плечами.       Она вошла первой, заняла дальнюю скамью лицом к дому. Эммрик остановился у входа, снял перчатки и неторопливо сел напротив. Между ними оказалось не больше метра — пустота, которую предстояло попытаться заполнить всем несказанным и непрожитым.       Он поставил кожаный саквояж на скамью рядом с собой. Любопытным взглядом — таким Рук его и представляла сотни раз — обвёл беседку, скользнул по мху на крыше, узору решётки и вернулся к ней.       — А в «Королевстве Ладьи» очень тихо, — произнёс он наконец, и вновь голос вживую звучал глубже, обретая новые обертоны в прохладном воздухе.       — Иногда даже слишком, — немного нервно ответила Рук. Собственный голос показался ей чужим, даже грубоватым после его бархатных интонаций. — Оглушает эхом.       Он кивнул, будто сказанное подтвердило то, что он и сам чувствовал. В беседке снова стало тихо. Где-то вдалеке крикнула птица, и этот звук показался Рук неестественно громким. Холодная мысль пронзила тело, безжалостно ворвалась в рассудок: а что, если они исчерпали всё? Все «отчёты», вопросы, всю игру, и теперь осталась только эта тишина, которую, на самом деле, попросту нечем заполнить.       Рук вцепилась пальцами в край скамьи, смотря на свои белеющие костяшки. Эммрик тоже молчал. Оба хорошо понимали: тишина в переписке была паузой, а здесь она превратилась в бездну, которую нужно перепрыгнуть, чтобы оказаться на том берегу.       — Я… — начали они одновременно и тут же замолчали.       — Простите, — сказал Эммрик, поправляя очки. — Вы первая.       — Нет, — выдохнула Рук, растерянно качая головой. — Я… я не знаю, что говорить. В сообщениях было проще. Там я могла подумать, удалить, переписать.       — Здесь тоже можно, — тихо сказал он, встречая её растерянный взгляд. — Вы же практик решения нестандартных задач, и наша встреча, Рук, — это просто новая задача. Немного нестандартная и без кнопки «Удалить».       — Да… — Рук невольно улыбнулась его таланту находить нужные слова.       Эммрик, будто почувствовав, что лёд тронулся, осторожно коснулся рукой саквояжа:       — Я привёз кое-что. Не подарок, скорее артефакты. Материальные доказательства того, что слова не останутся висеть в воздухе.       Он расстегнул пряжки и открыл его. Внутри, в углублениях из зелёного фетра, лежали разные предметы. Эммрик бережно достал первый и протянул его Рук. Это была фотография, напечатанная на матовой бумаге и уже слегка потёртая по углам. На ней молодой Эммрик, лет двадцати пяти, стоял в библиотеке в белом расстёгнутом халате, под которым виднелась рубашка. Он улыбался в камеру неловкой, счастливой улыбкой, а одной рукой обнимал за плечо учебного скелета, стоящего на подставке. Экспонат показался Рук серьёзным и совсем не похожим на уютного Манфреда в бархатном троне.       Подпись на обороте, рукой Эммрика: «Первый день в должности ассистента. Знакомлюсь с коллегой в библиотечных кругах».       — Это Одрик — мой первый немой напарник. Мы познакомились задолго до Манфреда. Я тогда был полон энтузиазма и свято верил, что смогу всех вокруг заразить любовью к остеологии.       Он по-доброму усмехнулся, глядя на фото, с теплом погружаясь в далёкие воспоминания.       — Одрик, надо сказать, относился к моим лекциям весьма скептически, предпочитая общество книг. Мне повезло, что Манфред более сговорчив.       Рук покрутила в пальцах фотографию, бережно касаясь потрёпанных мест. Молодое, ещё не тронутое морщинами лицо Эммрика с неловкой улыбкой рождало внутри что-то удивительно тёплое.       — Почему вы привезли это? — спросила она, поднимая взгляд.       — Потому что и вы показали мне своё прошлое, — он встретил взгляд мягкой улыбкой, глядя прямо на неё. — Разве могу я быть менее искренен?       Он достал второй артефакт — белый льняной платок, отороченный золотыми нитями и с аккуратной вышивкой в виде жука.       — Я не знаю, как долго вы будете в раздумьях, — сказал Эммрик, протягивая платок. Рук заметила, что пальцы его дрожат. — Но оставлю вам это на случай, если вы решите, что каталог стоит пополнить ещё одной вещью.       Она осторожно, с опаской развернула ткань и, увидев, поражённо отшатнулась. Билет. Внутри лежал пожелтевший, выцветший билет театра, где когда-то выступала Элизабет Торн.       — Это… — прошептала она, не в силах закончить.       — Это мой экземпляр. Я не могу с уверенностью сказать, что был на вашем выступлении, ведь прошло столько лет, но это точно тот театр и те годы. И когда вы прислали свой билет… — он на секунду прикрыл глаза, — я понял, что мы уже могли пересекаться. Очень давно. Ещё до всех мин… и цветов.       Два билета и две параллельные жизни, прожитые в одно время. Разделённые годами, а теперь снова рядом.       — Это… Я пыталась скрыть тогда. Спрятаться.       — И я понимаю почему, Рук. Это было опасно для вас, — он качнул головой и тут же поправил съехавшие на нос очки. — Но вы не одна.       Рук молчала, чувствуя, как внутри тает, ломается та ледяная скорлупа осторожности, что сковала её с момента отправки письма.       — А это, — он достал третий и последний предмет, — это уже про нас и... возможное «мы».       На листе плотной бумаги, сложенном втрое, была схема плана или чертежа. Эммрик осторожно развернул его и положил на стол между ними, удерживая за края. Рук с любопытством наклонилась.       — Это… подоконник? — догадалась она.       — Верно. Подоконник в масштабе. Придержите, пожалуйста, — вежливо попросил он, и Рук с удовольствием помогла. Эммрик указал пальцем на три чётко очерченных прямоугольника. — Вот здесь место для снежного шара. Здесь, с учётом вибрации от рояля, — для камертона. А здесь, — он обвёл самый большой прямоугольник, — должно быть достаточно места для шкатулки. Вам может показаться это смешным или пугающим, но я привык просчитывать всё: от нагрузки до того, не будет ли что-то мешать открытию окна.       Рук поражённо подняла на мужчину взгляд. Это был невероятно неожиданный ответ на письмо. Он принёс в тишину её мира схему возможного «мы», встроенную в свою реальность, подобно инженерной задаче, которую с трепетом решил.       — Вы… вы всё это продумали?       — Я — учёный, который занят изучением тела, его истории, — ответил Эммрик, и тёплая улыбка вновь коснулась взгляда, но спустя мгновение он смутился, словно осознав, что сказал что-то неуместное. — Оу… Наверное, говорить такое в первую встречу лишнее.       — Нет, — тут же торопливо помотала она головой, пряча в дрожащих ладонях лицо. — Это ведь… Просто вы. Обычный Эммрик.       Он несколько секунд молчал, поджимая губы.       — Да, наверное, вы правы. Моя работа — изучать последствия и делать заключения. Я прочёл ваше письмо как историю болезни — тяжёлую, с осложнениями, но не безнадёжную. И взял на себя смелость спланировать условия, в которых можно попытаться начать сначала.       Эммрик наклонил голову и внимательно смотрел на Рук. В глазах цвета ореховой рощи — она впервые вгляделась столь близко, поражённая сложной палитрой радужки — была твёрдая решимость учёного, нашедшего решение.       — Для этого потребуются правильные условия: тишина, исключающая изоляцию, контакт, но без натиска, и конкретное физическое место, — он лёгким жестом обвёл схему, — вот это.       Рук вгляделась ещё пристальней, не в силах удержать восхищённого вздоха. Солнце, пробившись сквозь облака, упало лучом в беседку, осветило седые виски, перепрыгнуло на длинные ресницы. Эммрик сощурился, но взгляда не отвёл.       — А если шум, который я принесу, окажется громче, чем вы рассчитывали? — спросила она, проверяя прочность его схем и конструкций. — Если ваши каштаны заполонят папарацци? Если вашу репутацию…       — Моя репутация, — мягким, но неопровержимым жестом перебил Эммрик, — пережила скандал со вскрытием известного политика, которое я проводил по просьбе семьи и которое затем стало достоянием прессы.       Рук удивлённо вскинула брови, ведь слышала об этом инциденте даже в своей глуши. На тот момент она не стала придавать значения именам из заголовков, посчитав очередным очернением невиновного.       — Меня обвиняли в непрофессионализме и продажности. Коллеги отворачивались. Я выстоял, потому что был прав и не собирался врать несчастным людям.       Он наклонился немного вперёд, и взгляд стал ещё более пронзительным.       — Ваша правда, Рук, — прошлое, шрам, история — не врёт. Я научен доверять именно тому, что перед глазами. Всё остальное — это шум, на который есть ставни, закон... Есть я и, полагаю, госпожа Солона, чью бдительность я ощущаю спиной весь наш разговор.       Он учёл даже Солону. Рук откинулась на спинку скамьи, пытаясь осмыслить услышанное.       — Я не знаю, когда смогу, — честно призналась девушка. — Испугаться я могу в любой момент. Захлопнуться, как раковина.       — Я знаю, поэтому и привёз схему. Воспринимайте это… Хм, как техническое задание без сроков. — Он поправил очки и вновь подарил улыбку, в которой была бесконечная мудрость. — У меня есть опыт общения с созданиями, которые не спешат. Манфред, например, никуда не торопится уже лет сто. Так что я вполне научен смиренному ожиданию.       Эммрик бережно вернул в саквояж фотографию, но схему и билет аккуратно сложил, протягивая Рук.       — На память и для сомнений. Когда будет страшно, посмотрите на неё с мыслями, что это чертёж возможного настоящего, которое можно построить по кирпичику. Начиная, например, с того, чтобы выпить со мной чаю. Если, конечно, госпожа Солона не против. Я и так ворвался столь невоспитанно.       Она почти не слушала, а взяла в дрожащие пальцы артефакты. Бумага схемы была плотной, а после его рук ещё и странно тёплой. Девушка сжала её в ладонях, ощущая чёткие линии сгибов.       — Чай… Да. Она, кажется, уже заваривает, — в голосе впервые за этот долгий, страшный, прекрасный день прозвучала лёгкая нота почти забытого чувства — надежды, смешанной с живым любопытством. — И, Эммрик… Спасибо за Одрика, билет и этот инженерный подход.       Он встал, взял саквояж, поправил пальто и очки.       — Моя учёность всегда к вашим услугам, дорогая, — ответил Эммрик с почти церемонным поклоном.       Они пошли обратно к дому по тропинке, сопровождая процессию лишь шорохом одежд и дыханием. Впереди был чай с бергамотом, светская беседа под присмотром взора Солоны и взволнованный гостем Гюстав, который тут же примется отстаивать своё право на третий стул. Рук, зажимая в пальцах артефакты, ощущала азарт, умиротворение и новую опору, мерно шагающую за спиной.

***

      Чай пили в гостиной, где Солона сидела в своём старом кресле у камина, не принимая прямого участия, но присутствуя для Рук стеной. Женщина наблюдала за Эммриком с тем же безоценочным вниманием, с каким следила за редкой птицей и поливала цветы.       Беседа двух была лёгкой, почти домашней, но под поверхностью ощущалась та же тщательная взаимная разведка, что и в их переписке. Они говорили о практических вещах: как он нашёл дорогу и — о чудо — заблудился только один раз; о климате — Эммрик заметил, что воздух здесь поразительно чист. Он с почтительным любопытством расспрашивал Солону о розах, которые та выращивала. Рук с удивлением слушала, как наставница отвечает скупыми, точными фразами и взаимно расспрашивает о городской жизни.       — Вот оно что. Значит, в Нюрнберге по-прежнему тишь и гладь, — понимающе кивала Солона.       Эммрик не пытался быть остроумным или очаровательным. Он был собой. Поправлял очки, когда те сползли на кончик носа, — жест, которого Рук не видела, но скромно представляла. Он пил чай, держа чашку обеими руками, греясь, и его длинные бледные пальцы контрастировали с тёмным фарфором. Эммрик слушал, кивая, а взгляд, то и дело обращённый на Рук, был лишён прежних экранных фильтров.       — У моего дома есть пруд, — вспомнил он, когда Рук рассказала о состоянии водных ресурсов в округе. — Летом люди берут напрокат лодки, кормят уток. Я смотрю на них из окна и думаю, что когда-нибудь… — мужчина замолчал, разглаживая усы, — что когда-нибудь, возможно, я тоже спущусь к воде.       — С Манфредом? — спросила она, пытаясь разрядить возникшее с паузой напряжение.       Эммрик прокашлялся, поправил воротник рубашки, задумчиво наблюдая за пляской огня в камине.       — Может быть... А может, мне бы хотелось компании, которая согласится считать это «экспедицией».       В этот момент Рук в очередной раз увидела в Эммрике уязвимость обычного человека, который, как и она, не решался, бесконечно сомневался, ждал момента.       — Компания — это замечательно, — сказала Рук, и голос прозвучал мягче, чем ей бы того хотелось. — Я вот ни плавать, ни грести не умею. Я даже лодку вблизи не видела.       Он улыбнулся как-то виновато, даже смущённо, подавшись слегка вперёд.       — Я тоже не умею. Мы могли бы… изучить этот вопрос вместе. Эмпирически.       — Утонете, горемыки, — бесцеремонно прервала их Солона, даже не поднимая глаз от своей чашки.       Они неловко засмеялись, наполняя комнату эхом. Гюстав, до этого дремавший на ковре, поднял голову, недовольно мявкнул на нарушителей покоя, чем вызвал ещё одну волну смеха. В приятной, тягучей беседе чай медленно остывал, домашнее печенье Солоны было съедено, и разговор сам собой иссяк, растворившись в тишине уютной гостиной. Эммрик аккуратно поставил чашку на блюдце и взглянул на часы.       — Мне пора возвращаться. Дорога неблизкая, а завтра ранняя лекция о патологиях хрящевой ткани… — печально выдохнул он, виновато улыбаясь. — Стоит выдвигаться уже сейчас, чтобы не попасть в пробки.       Рук, ещё не отошедшая от тепла этого странного, неожиданного уюта, растерянно кивнула. Облегчение и досада смешались в ней — присутствие Эммрика оказалось и глотком воздуха, и испытанием. После такой встряски нужно было время, чтобы всё переварить.       Мужчина встал, поправляя жилет и перекосившиеся на запястье часы. Солона поднялась вместе с ним.       — Я провожу вас до ворот, профессор, — сказала она, и Эммрик поклонился в благодарности.       Рук последовала за ними в прихожую, где мужчина надел пальто, снова натянул тёмные перчатки. А она стояла, не зная, что нужно сказать. «До свидания» или «Приезжайте ещё» не подходили к их странному, ещё не оформившемуся положению, а «Я рада, что вы сорвались» звучало оскорбительно, пусть и поразительно точно.       У двери Эммрик обернулся, прямо смотря на девушку, прижимающую платок с билетом к груди.       — Рук. Спасибо за чай и доверие. — Он посмотрел на Солону. — И вам, госпожа, спасибо за гостеприимство.       — Будьте осторожны, — качнула женщина головой.       Рук осталась стоять в дверях, провожая спину Эммрика взглядом, пока в ногах семенил Гюстав, радостным «мяу» оглашая победу над незнакомцем. Две фигуры неторопливо шли по дорожке, и их силуэты — высокий худощавый интеллигент и крепкая прямая наставница — казались странно гармоничными в сумеречном свете. У калитки они ненадолго остановились: Рук видела, как Солона что-то говорит, жестикулируя в сторону леса. Эммрик слушал, серьёзно кивая, и время от времени склонял голову.       — Эммрик, я… — фраза сорвалась с губ, так и не родившись.       Рук хотелось закричать «Постойте!», но она лишь отвернулась к косяку, пресекая детскую глупость. Девушка закрыла дверь и быстро поднялась в свою комнату, где всё было и прежним, и совсем другим. Теперь каждая вещь хранила отголосок гостя: голос, взгляд, запах, оставшийся на платке и билете. И ещё ощущение выбора, который лежал перед ней схемой.       И вдруг воспоминание пронзило её насквозь, заставив замереть. Шоколад. Тот самый шоколад, который она припрятала в шкатулку. Он ждал своего часа с первой улыбки в саду.       Рук выхватила его и бросилась вниз. Только бы успеть. Выбегая на крыльцо, она увидела его машину у ворот. Солоны рядом не было, только Гюстав, недоумённо проводивший взглядом мчащуюся сломя голову девушку.       — Эммрик, — позвала она, путаясь в собственных ногах. — Постойте!       Он уже был у машины и открывал дверцу. Но, услышав, как она произнесла его имя, замер, резко обернулся. В сгущающихся сумерках лицо казалось бледным, усталым, но глаза — те самые, которые она знала лучше собственных — смотрели с настороженным вниманием.       — Рук, что-то случилось? — забеспокоился он, подходя ближе.       И вот они вновь остановились в нескольких шагах друг от друга. Она, выравнивая сбитое дыхание, протянула руку, на раскрытой ладони которой лежал маленький зелёный свёрток.       — Я… Я обещала это вам, — сказала Рук, чувствуя, сколь глупо и наивно звучат эти слова. — Тогда, в переписке. «Карантинное лакомство».       Эммрик заметил дрожь её пальцев и вдруг перестал дышать на секунду, показавшуюся вечностью.       — Вы… Сохранили?       — Я берегла для… для этого момента.       Он медленно стянул перчатку с правой руки, обнажив бледные пальцы, и только потом осторожно взял свёрток. Их пальцы встретились на секунду — её горячие, немного влажные от волнения, его сухие и прохладные. Мимолётное прикосновение, которого Рук не смела воображать, оказалось таким обыкновенным и от этого самым невероятным.       — Горький шоколад, — сказала она, будто извиняясь и одёргивая руки. — Полагаю, вы не сладкоежка, судя по реакции на подарки студентов.       Эммрик развернул бумагу, перевёл взгляд от тёмного квадратика на смущённую Рук и широко, почти по-детски, улыбнулся. В уголках глаз собрались лучики-морщинки, а под стёклами очков блеснула непрошеная влага.       — Вы помните про мой заваленный конфетами стол?       — Да. Конечно. Я помню всё, — выпалила девушка, но тут же смутилась своему порыву, пряча руки за спиной. — Ведь это… страницы каталога.       — Верно… страницы каталога, — задумчиво протянул он после небольшой паузы, в любопытстве склонив голову. — Значит, мы всё ещё его ведём. Это обнадёживает, Рук. Очень.       Эммрик аккуратно завернул шоколад обратно в зелёную бумагу.       — Я попробую его дома, — сказал он, пряча свёрток во внутренний карман пальто. — В тишине и на зависть Манфреду. А заодно проверю, не исчез ли он, когда я проснусь.       Она рассеянно кивнула, чувствуя, как всё внутри скромно теплеет.       — Эммрик, это бессердечно по отношению к моему костяному другу.       — Ну что поделать. Я вдруг осознал, что чуть более жаден, чем может показаться.       На это Рук снова не нашла слов и только почувствовала, как щёки заливает жаром.       — Берегите себя в дороге, — попросила она, отступая на шаг.       — Обязательно, — ответил он, садясь в машину. — У меня теперь есть ради чего беречься. Спокойной ночи, Рук. И… спасибо за шоколад. Я сохраню часть до нашего чая на подоконнике.       Двигатель ожил, фары разрезали сумерки, и машина тронулась по гравию, медленно набирая ход. Рук стояла у ворот, глядя вслед удаляющимся огням, пока они не превратились в две красные точки.       А потом, когда они почти исчезли, она вдруг сделала шаг вперёд. И ещё один… И, словно рыба, выброшенная на сушу, глотала воздух, сгибаясь пополам. Осознание того, что встреча и вправду случилась, навалилось резко, подкосило ноги так, что она едва успела ухватиться за ограду. Это случилось. Здесь, на этой гравийной дорожке, в сумерках, пахнущих весной и его одеколоном с нотками шалфея.       Рук могла бы описать этот миг сотнями слов — теплоту взгляда, дрожь собственных пальцев, путаницу мыслей — но зачем?       Это случилось без всяких «если». И этого достаточно.       Она не помнила, о чём говорила с Солоной, какие именно задёргивала окна шторами и как вернулась в комнату. Под слепыми взглядами своих сокровищ Рук села за стол с телефоном в руках. Ей хотелось сказать так много о послезавтра.       Рук: «Дорога была спокойной? Хрящевая ткань не пострадала от гравия?»       Ответ пришёл почти через три с половиной часа — обратная дорога всегда короче, когда знаешь, куда едешь, но Рук всё равно успела подумать обо всём, что только можно, и сто раз проверить, на месте ли чертёж.       Эммрик: «Дорога была идеальной и куда тише моих мыслей. А гравий приятно стучит по защитному экрану авто. Манфред, кстати, передаёт: «Я обиделся». Говорит, его непутёвый профессор уехал без него, а он так хотел познакомиться и взглянуть на ваши артефакты. Пришлось обещать, что в следующий раз он поедет в багажнике».       Рук: «И он согласился?»       Эммрик: «Если бы! Он возмущённо изрёк: «В багажнике — это неподобающе профессорскому скелету». Так что теперь я должен думать, как разместить его на пассажирском сиденье, не пугая несчастных свидетелей. Вы не представляете, какие у нас теперь сложности».       Рук улыбнулась. Всё было почти прежним. Встреча не сломала их безопасного кода, не украла уютного Манфреда. Отныне за каждой шуткой стояло реальное присутствие Эммрика: взгляд, движения и голос, который теперь она слышала не только в трубке. А ещё схема подоконника на её столе и шоколад, лежащий во внутреннем кармане его пальто.       Рук: «Передайте Манфреду, что я скучаю. И спасибо за чертёж, Эммрик. Я его рассмотрела, и расчёты выглядят безупречно».       Пауза перед ответом была долгой. Наконец пришла короткая фраза, для неё оказавшаяся бездонной по смыслу.       Эммрик: «Договорились, Рук :-)».       И всё. Никаких намёков, давления. Простое, твёрдое «Договорились» — как обещание продолжать каталог и верить в завтрашний день. Привычный страх неизвестности притаился где-то на периферии, но в центре стражами держались ладья и чертёж.       И эхом звучало слово «Договорились», у которого были все краски и была теперь плоть.       За окном ветер гонял по небу редкие облака, укрывая звёзды. Где-то там, по адресу улицы Дутцентайхштрассе, мужчина в пальто уже вошёл в свою тихую квартиру. А здесь, в особняке на краю леса, девушка медленно закрыла глаза, кутаясь в одеялах.       Рук уснула с чертежом на краю стола и с чужим билетом в руке. Впервые за долгие годы её не преследовал страх перемен, не мешали призрачные мыши в стенах. Во сне был только тихий пруд, лодка и чьи-то длинные пальцы, сжимающие вёсла.