Крест в подсобке.

Аризона, поляна в лесу за Уикенбургом, через час.       Лес поглощал свет, краски и звуки. То, что днём казалось просто чащей под Уикенбургом, с приближением заката превращалось в иную реальность — плотную, дышащую, враждебную. Воздух не просто пах сыростью и хвоей. Он вкусил сталью, ознобом и древним, забытым страхом — тем самым, что оседает в костях на века.       Дин шёл первым, расчищая путь мачете, которое в его руках выглядело неестественно обыденно. Сэм сзади сверялся с наспех нарисованной Эммой картой-схемой, его взгляд метался между бумагой и стволами деревьев, на которых при свете фонарика проступали те самые руны. Гипнос двигался бесшумно, как тень, его красная кожанка казалась в этом полумраке кровавым пятном. Эмма замыкала шествие, её бледное лицо было напряжённой маской, пальцы то и дело касались браслета.       — Здесь, — её голос прозвучал так тихо, что его почти заглушил треск ветки под сапогом Дина. Они вышли на поляну. Вернее, на то, что от неё осталось.       Земля здесь была… выжжена. Не огнём, а чем-то иным. Трава лежала по спирали, стволы деревьев по краям были обуглены и вывернуты неестественными дугами, образуя жутковатый, несовершенный круг. А в самом центре, на голой земле, тёмным пятном выделялась запекшаяся смесь — кровь и молоко.       Эмма и Гипнос вышли вперед, как и обговаривали в машине. Гипнос — приманка, идет самым первым на ту треклятую поляну, Эммануэль сразу за ним, как самая опытная в подобного роде боях. Сэм и Дин позади, на подхвате. Их мощи не хватит, они будут немыми наблюдателями. Как Хугин и Мунин.       По догадкам Эммы, которая уже успела позвонить «своим ребятам», «Зверь» может быть ограничен какой-то территорией. Определенная поляна, сам лес или круг из тех символов. Осталось понять что из этого по-настоящему ограничивает «Зверя».       Из-за одного из деревьев послышался тихий шелест листьев. Кто-то выходил из-за дерева.       — Вы изволили припоздниться, потомки, — раздался голос. Механический, будто скрип ржавых петлей, но с неожиданно чёткими, почти учтивыми интонациями и тем самым немецким акцентом. Он вещал не из Ада, а словно из глубины заброшенной рыцарской залы. Эмма подумала о худшем. Она думала что «Зверь» — это реальный зверь. Не человек.       Послышалось грубое лязганье металла, будто кто-то встал в очень тяжелых доспехах. Из-за дерева медленно выплыл высокий человек в ржавых доспехах. «И это «Зверь»?» — мелькнуло в головах этой четверки.       — Кто вы? — Эмма инстинктивно немного закрыла собой Гипноса. Она всё ещё переживала, что «Зверь» сожрёт его быстрее, чем они успеют среагировать. Она знала его. Видела в тех запретных книгах из неучтённого фонда библиотеки. Арес. Третий по силе.       Там описывали его. И его некогда блестящие обсидиановые доспехи, и его, наверняка, прекрасное лицо, скрытое за рыцарским шлемом с длинной, ярко-алой копной декоративных волос на нем. Сейчас же она даже не была уверена — тот ли Арес стоит перед ней. Некогда блестящие доспехи покрылись царапинами, трещинами и вековым слоем пыли, будто у хозяина не было возможности двигаться вот уже две сотни лет. А длинная, конская грива на его шлеме была небрежно отрезана по плечи. Ей стало почти жаль его потрёпанный вид — таким красавцем, наверное, он был…       Существо в доспехах склонило голову в шлеме, словно приветствуя её. Жест был исполнен усталой, окаменевшей учтивости.       — Вы меня знаете, сударыня, — отвечал он, и вдруг перешёл на тот самый древний язык, которому её обучила мать. Эмма поняла каждое слово. — Та ведьма, коей вы обязаны жизнью, наверняка описывала меня как не писанного красавца. И, вижу, вы также склонны к лести в мыслях своих. — тут Эмма и осознала свою оплошность. Он читал мысли. Если всё пойдёт так и дальше… у них не останется выбора, кроме как отдать Гипноса. А Гипнос нужен её матери. Нет. Ей он нужен в первую очередь. Остальные подождут. — Яблоко от яблони, сударыня, падает недалече. Сей принцип неумолим.       — К чему вы клоните, мессир? — Эмма старалась поддерживать диалог. Это был ее запасной план: если «Зверь» окажется тем самым интеллектуальным существом из книг, вступить в переговоры, извлечь выгоду, предложить иную кровь или союз. Хотя о союзе в чем — она так и не додумала.       Он медленно, с лязгом, вытащил широкий меч из земли, где тот, видимо, служил ему опорой, и сделал два мерных шага вперёд. Не угрожающе, а словно демонстрируя своё право стоять здесь. Гипнос отступил на шаг, безнадёжно надеясь, что у Эммы есть план «Д» — для дебилов, которые думали, что справятся. У нее не было плана «Д». Даже плана «Б» не было.       — Вы столь же прямолинейны, как и ваша родительница, Эммануэль, — произнёс он, и в механическом голосе послышался отзвук чего-то похожего на уважение. — Спешу огорчить: я отнюдь не та картина, что она нарисовала вам в своих манускриптах. — он сохранял дистанцию, остановившись в трёх шагах. — Я — урод. Лик, что вы лелеете в своём воображении, разительно отличен от того, что скрывает сей шлем.       — Что от меня требуется? — нахмурилась Эмма, пытаясь уловить скрытый мотив. — Вы так и не ответили на вопрос. Кто вы?       Рыцарь замер, будто рассматривая формулировку. Потом легко взмахнул мечом, вонзив его прямо перед собой. Жест был полон утраченного достоинства.       — Если вы вопрошаете об имени, данном мне Деаболусом, то оное вам ведомо, — произнёс он с театральной паузой. — Если же о имени, данном при рождении… то звать меня Арес. Имею честь представиться, Эммануэль Калашникова.       Он совершил короткий, чёткий поклон — не придворный реверанс, а скорее кивок командира перед равным по статусу противником. Именно так кланялись друг другу рыцари перед поединком на тех дурацких турнирах из её книг. Эмма, вспомнив всё, что знала о придворном этикете, ответила ему лёгким наклоном головы. Если он будет играть в эти игры — шанс договориться есть.       — Честь взаимна, Арес, — сказала она, мысленно представляя, какие сейчас, наверное, смешанные чувства написаны на лицах парней позади неё. Арес, будто уловив эту мысль, тут же её озвучил.       — Не извольте беспокоиться, сударыня. Выражение лиц ваших спутников… поистине достойно кисти мастера, — произнёс он, и в его голосе зазвучала сухая, словно труха, усмешка. Эмме едва удалось сдержать улыбку, которая рвалась наружу. В приличном обществе того века (какой там век на дворе был? 18?) она бы прикрыла её веером, но такой роскоши у них сейчас не было. — Я ведаю, зачем вы пожаловали в мои… апартаменты. Вести переговоры.       Он выпрямился во весь свой внушительный рост, и даже в потрёпанных доспехах в нём чувствовалась неистреблённая мощь.       — Но переговоры, дитя моё, ведутся не с позиции страха или надежды, — его голос потерял последние оттенки игривости, став холодным и ясным, как горный воздух. — Их ведут с позиции силы. Или её отсутствия. Давайте же оценим ваши активы и мои… требования.       Арес оперся на эфес ладонями в ржавых перчатках. Поза часового, который никуда не торопится. А им бы стоило. С каждой секундой он становится все сильнее.       — Договариваться, — повторил он, и в его механическом голосе проступила тонкая, как лезвие бритвы, усмешка. — Слово, достойное купцов и политиков. Мы же с вами, сударыня, существа иного порядка. Мы ведём переговоры. Как полководцы. Как державы.       Он повернул голову в шлеме, и щель забрала на мгновение поймала последний багровый луч заката.       — Ваша матушка, Силена Калашникова, описывала меня красавцем? — его тон стал задумчивым, почти ностальгическим. «Перевёл тему? Зачем?». — Весьма лестно. В те времена, когда клинки ещё звенели, а не ржавели в земле, подобные эпитеты… ценились. Ныне же, — он обвёл рукой себя. — Я есть лишь напоминание. Напоминание о цене мятежа и о силе того, кто меня сюда вверг.       Арес обошел свой меч и сделал к Эмме шаг. Всего один. Эмма непроизвольно напряглась, но не отступила.       — Вы спрашиваете, что от вас требуется. Прямота — качество, коего я не встречал в этом новом мире. От вас, прелестная Эммануэль, требуется решение. Вы привели ко мне то, что я жажду. Кровь Стража. Плоть и дух сына моего тюремщика. — голос Ареса потерял последние следы игривости, став холодным и звонким, как тот самый обсидиан его доспехов. — Отдайте его мне. И я, быть может, позволю вам и вашим… спутникам, — он небрежно кивнул на Винчестеров, которые пытались понять что сейчас от них требует этот рыцарь в ржавом. — Покинуть сию поляну. Вам же нужен лишь он для отчёта перед вашими господами, не так ли? Мёртвый или живой — какая для них разница?       Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к буре в голове Гипноса.       — А ты… мальчик. — он перешёл на привычный английский, обращаясь к Гипносу, который до сих пор верил в поменявшиеся планы Эммы, про которые она просто их не оповестила. — Сын Деуса. Ты думаешь, что страх твой — острый и свежий. Для меня он сладок, как старое вино. В нём — вкус двухсотлетнего ожидания.       Теперь он обратился ко всем, его голос набрал силу, заполняя поляну, как набат:       — Вот мои условия, и они неоспоримы. Кровь Стража — для восстановления моей силы и разрыва последней цепи. Или… — он выдержал паузу, давая ужасу проникнуть в их кости. — Или я возьму её сам, а заодно и ту силу, что прячется в девичьей плоти и в упрямых душах этих охотников. Выбор, как говаривали в былые века, за вами. Но времени на раздумья… отнюдь не века. До последней капли солнечного света. — его голос звучал как гром.       Он слышал их мысли, знал как они думают. В особенности он думал об Эммануэль. Она была… слишком интересной. Даже для обычного предвкушения битвы. Он побоялся своих мыслей. «А вдруг, сей момент — порыв того, незабвенного, нежного чувства, про который пишут в книгах? — думал Арес, оставляя свой меч воткнутым в середине поляны, — Любовь… Во истину красивое слово.»       Эммануэль холодно смотрела на меч, воткнутый перед ней. Арес, где-то на заднем плане, уселся поудобнее на траве, под деревом, разглядывая небо.       Она думала о том, как ей одолеть Ареса. Она знала что он в курсе того, что первый… первое недоразумение она не примет. А до второго она попросту не дотянется. Не осилит его. Гипноса она точно не пустит в бой. Дина, а уж тем более Сэма, и подавно. Всех их Арес убьет быстрее, чем они поймут. А она не хочет видеть их смерть. У них, в отличии от нее, хотя бы есть шанс на нормальную жизнь.       — Идите. — отрешенно сказала Эмма, смотря на воткнутый обсидиановый меч. Лезвие Мора тоже создано из обсидиана. Интересно, кто сломается первее: меч Ареса или ее катана?       — Я с места не сдвинусь. — уверенно возразил, как бы то странно не звучало, Дин. Из обрывков ее диалога он понял — этот «Зверь» хочет чтобы Эмма отдала Гипноса добровольно и, может быть, они уйдут с поляны живыми. А, судя по ее тону, условие «Зверя» она принимать не собирается. — Ты умрешь быстрее, чем мы подумать успеем.       — У меня есть план. — плана не было. Она просто хотела чтобы они свалили. Может, хоть так в ней разглядят потенциал? Может, мама ее похвалит?       — И какой же?       — В котором ты, Дин, не фигурируешь. — ее голос стал холоднее якутских ночей. — В котором никто из вас не фигурирует.       — Ты не справишься. — Гипнос просто констатировал факт, который всем был уже известен.       — А кто справится? — она развернулась на брата по несчастью. — Ты? Он тебе не по силам. — буднично вещала девочка. Она надеялась на их благоразумие. И надеялась что Гипнос поймет двусмысленный намек на звонок маме. Только она сейчас справится с Аресом. Их он размажет. — Если в краце, Арес сказал что без твоей крови отсюда не уйдет.       — Хорошо. Я согласен на первый вариант. — Гипноса захлестнули воспоминания про первое дни в поместье Калашниковых. Холод его «старших сестер», наигранная доброжелательность Силены. И его тоска по дому. Где мама обрабатывала им с Танатосом коленки, когда, в порыве эмоций, они дрались прямо на острых камнях. Может, ему тоже в тот день надо было погибнуть?       Голова Эммануэль взорвалась от его слов. Она тут их кожи вон лезет, а он согласен на простой вариант? Да он…       Она не успела додумать, как вдруг Гипноса резко развернули и дали кулаком в нос. Дин решил действовать на опережение — прежде чем они перестреляют друг друга. Им тут только дуэли между Онегиным и Ленским не хватает. С летальным исходом у Ленского. Тогда точно будут как герои из «Евгения Онегина».       — Ты совсем крышей поехал, Чацкий? — Дина никто держать не собирался. Сэм тоже из последних сил держался, чтобы не налететь на него с кулаками. Эмма все еще стояла в шоке от слов Гипноса. Нет, ну надо же быть таким долбаебом!       — Это ты крышей поехал, придурок! — из носа Гипноса хлынула алая кровь. Арес отвлёкся от своих размышлений о чувствах глубоких.       Эмма повернулась полубоком непрерывно смотря на меч, воткнутый в землю. Широкий двуручный меч, напоминающий ей Венедикту. С двуручными мечами она на «ты». Она бросила взгляд на Ареса, ожидая разрешения на дальнейшие действия. Арес легонько кивнул. Он ждал интереснейший спектакль.       Одной рукой вынув высокий меч в ее рост, она прикинула сможет ли размахивать им как зубочисткой.       На заднем плане перепалка Дина и Гипноса уже переросла в полноценную драку, где лидировал Дин, загоняя Гипноса в угол своим опытом в реальных боях. Сэм ошарашено надеялся что она не убьет кого-нибудь из них.       Нет, он слишком тяжелый и длинный. Еще и ребра у нее все еще напоминают о себе время от времени. Размахивать придется аккуратно. Она мысленно скривилась от осознания что не сможет нормально функционировать до тех пор пока ребра не срастутся.       Дин, тем временем, уже повалил Гипноса на землю, намереваясь избивать его сидя, но вдруг что-то побудило его развернуться. Там, в последних лучах заката стояла Эмма, которая разглядывала меч «Зверя», держа его в одной руке. Он ужаснулся. «А что если ее снова взял под контроль тот чувак в синем?»       Гипнос, смотря сквозь ноги Дина, увидел ту же самую картину. Только что он понял. Понял, что теперь она и впрямь на миссии. На миссии по охоте за ним. Он оцепенел. Что делать?       Эммануэль времени не теряла. Она сделала вид, что снова под контролем парня в синем. Только так она отпугнет их и они в страхе побегут звонить «Менеджерам», сестрам или, на крайняк, маме. Хотя, последняя наверняка не возьмет — ее не волнует состояние «испорченного» инструмента.       Дин отскочил как ошпаренный, непроизвольно закрывая собой Сэма, который тоже был в оцепенении.       — Эмма?.. — Эмма не ответила. Ответила Эммануэль на охоте.       — Если хочешь жить — беги. — она говорила с холодным расчетом на то, что Гипнос снова сбежит. Он ведь всегда так делал. — Я не смогу долго сдерживать его волю. — она замахнулась, заводя меч за спину. Так дрался Танатос — она знала это из информационного кода Мора. Прочла его еще в первые три дня побега. «Надеюсь, Менеджеры будут ехать недолго».       И он послушался. Сорвался с места, хватая на ходу за руку Дина и Сэма, которые тоже подумывали отступить, пока она еще добрая. Напоминанием их пребывания здесь осталась мачете Дина, лежащая на земле.       Тишина на поляне была густой, хоть отрезай кусочек и суй в рот. Арес бесшумно встал, хлопая в ладоши.       — Браво, Эммануэль. — он не сходил с демонического диалекта. — Но игра не стоила свеч: они придут сюда с подмогой.       — Я знаю, Арес. — она тоже перешла на древние диалекты. До этого она просто надеялась что из ее обрывков фраз они поймут хоть что-то.

***

      Эмма лежала на спине в центре выжженного круга, не в силах пошевелиться. Каждое дыхание было похоже на вдох раскалённых игл — рёбра, едва начавшие срастаться, снова дали трещину, а то и сломались. Но хуже физической боли было чувство полного, унизительного поражения. Она даже не успела вынуть Мор, понять, как он двигался. Один момент — меч Ареса описывал в воздухе сложную, невесомую дугу, следующий — стальная латная перчатка сдержанно, почти вежливо толкнула её в грудь. Толчок, несущий в себе сокрушительную тяжесть веков, отбросил её, как пушинку.       Теперь она смотрела в темнеющее небо, чувствуя, как холод земли просачивается сквозь одежду, смешиваясь с жаром стыда. Она проиграла.       Лязг доспехов приблизился. Тяжёлые, мерные шаги. Арес остановился рядом, блокируя звёзды своим тёмным силуэтом. Потом, к её удивлению, он не стал убивать ее. Он просто воткнул в землю меч, она почувствовала как рядом с ее ногой воткнулось что-то высокое и широкое, разрезавшее ее штанину и задев ногу. Шрам будет. Раздался скрежет и лязг, и рыцарь опустился на корточки, приведя уровень своих глаз на уровень её глаз. Его шлем был повёрнут к ней, щель забрала — чёрная, непроницаемая полоса. Он будто смотрел ей в душу.       — Ну вот, — произнёс он. Его голос теперь звучал без прежней театральности, без металлического скрежета. Он был очень уставшим и… человечным. — Я же говорил. Не по силам тебе была сия задача, дитя.       Эмма попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она сглотнула ком горечи. Мало того что слабачка, так еще и разговаривать не может. Никчемная.       — Молчи, не трудись, — Арес махнул рукой в перчатке. — Ты и так всё сказала. Своей отчаянной, прекрасной глупостью. Своей готовностью принять удар за тех, кто… кто бежал. — он помолчал, будто прислушиваясь к далёкому эху зверей. — Он ведь сбежал снова, твой Гипнос. Как и тогда. Это в его природе — спать, прятаться, бежать. А ты… ты рождена, чтобы стоять. И умирать на ногах. Но умирать сегодня — неупотребительно расточительно.       Он немного отклонился. Снова раздался лязг металла и… на нее посмотрело человеческое лицо Ареса. Он снова склонился над ней. Что-то в этом было… Романтичное. Как в тех сопливых книжках, которые она использовала как дрова на одной из своих миссий.       — Знаешь, что я видел, когда ты взяла мой меч? Не позу, не угрозу. Я видел отчаяние. Ослепительное, чистое, как пламя. И под ним — сталь. Не тупую, грубую сталь солдата. Сталь лезвия, которое пытаются сломать об наковальню, не понимая, что оно и есть алмаз, требующий иной огранки.       Эмма зажмурилась, чувствуя, как по вискам бегут предательские горячие струйки. Она не плакала с тех пор, как Силена впервые назвала её «инструментом». После первой проваленной миссии в Архангельске. Как она ненавидела Архангельск…       — Ты — ошибка, Эммануэль Калашникова, — продолжил Арес, и его слова падали, как холодные капли, обжигая сильнее любой раны. Его глаза, темно-карие, почти черные в закатных сумерках, смотрели, изучали ее. — Прекрасная, великолепная ошибка природы… или Провидения. В тебе смешалась кровь. Нет, — он поправился, — Не смешалась. Она воюет. Сила Деуса — его неукротимая воля, его дух, что даже в тюрьме не сломался — она в твоём упрямстве. В этой безумной идее спасти того, кто тебя не стоит. — он двусмысленно намекал на троих охотников, которые пришли за ней следом. — Это — от него. А ум… хладнокровный, аналитический, видящий слабые места и просчитывающий риски на десять шагов вперёд… даже этот саморазрушительный план «стать приманкой» — это от твоего отца. — она не посмела распахнуть глаза после его упоминания. Это было выше ее сил. — От Александра. Ты унаследовала их лучшие, самые острые черты. А что дала тебе Силена?       Он выждал паузу, дав вопросу повиснуть в ледяном воздухе. Эмма поняла, что кроме тренировок — ничего. Пустое и тихое ни-че-го.       — Она дала тебе клетку. Долг. Звание «инструмента». Она взяла алмаз, рождённый между молотом ярости Деуса и наковальней холодного ума Калашникова, и бросила его в ящик с надписью «полезные вещи». Она не даёт тебе огранки. Она лишь шлифует тебя об асфальт очередных миссий, сдирая с тебя блеск, оставляя одни шрамы. «Ромашка» на твоей шее — не символ верности. — от упоминания клейма ее бросило в дрожь. Это клеймо ей высекла Вера — ее сестра — когда Эмма впервые провалила задание. Раскаленная добела «Ромашка». Ей тогда строго настрого запретили кричать от боли. А очень хотелось. — Это клеймо собственности. А ты… ты достойна быть не инструментом, а госпожой.       Слёзы текли по вискам Эммы теперь уже ручьями, смешиваясь с пылью и кровью на щеках. Она не всхлипывала. Она просто лежала и плакала от того, что какая-то древняя, проклятая тварь сказала вслух ту правду, которую она сама от себя прятала годами. Правду, от которой сжималось горло по ночам и от которой хотелось снова бросится в отрезвляющие воды зимнего Байкала. Ах, Байкал…       — Я искал достойного противника со времён, когда Деус сковал меня, — голос Ареса стал задумчивым, далёким, почти ностальгическим. — Я бросал вызов Деаболусу в его дворцах из скорчившихся душ. Я сражался с легионами ангелов, пришедших усмирять наш мятеж. И все они… были предсказуемы. Сила против силы. Ярость против ярости. А потом… темница. Века тишины. И вот теперь — ты. Не сила. Не ярость даже. Неогранённый алмаз, решивший, что его предназначение — быть булыжником в чужой стене.       Он медленно поднялся, костяшки его доспехов жалобно заскрипели. Но когда он заговорил снова, в его тоне не было ни насмешки, ни жалости. Было предложение.       — Месть Гипносу… она внезапно померкла. Показалась мелкой, суетливой сделкой. Кровь испуганного мальчика — что она даст мне? Миг насыщения. А потом — снова пустота. Снова ожидание следующего века в этой ржавой оболочке. — он сделал паузу, и в ней слышался поворот судьбы. — Я предлагаю тебе иной контракт, Эммануэль.       Эмма открыла глаза, сквозь пелену слёз видя его тёмную фигуру.       — Я… не могу дать тебе свободу, — отчаянно прошептала она. Ее голос предательски дрожал, и как бы она не пыталась снова закрыться той «маской» у нее не получалось. Арес словно смотрел в суть ее души. Главных и тайных скелетов в шкафу.       — Свобода — иллюзия. Мне нужна цель. Ты — моя новая цель.       — Чего ты хочешь?       — Я хочу стать твоим… точильщиком. Твоим архивариусом. Твоим советником в искусствах войны, которые мир уже давно забыл. Я научу тебя читать не только память предметов, но и память битв, застывшую в земле. Я научу тебя языкам, на которых составлялись договора до того, как появилось человечество. Я отточу ту силу, что в тебе есть, и помогу обуздать ту, что тебя пугает. Дам тебе знания, чтобы ты перестала быть инструментом и стала Архитектором.       Он снова опустился на одно колено, чтобы быть с ней наравне. Романтика, ах, романтика…       — А взамен… ты даёшь мне шанс. Не свободу. Пристанище. Ты заключаешь меня не в темницу, а в арсенал. — он ткнул на ее руку. Ту что с браслетом. — Твой браслет — якорь твой души, ты с ним не расстанешься. Но твой клинок… «Мор», что пьёт души. Его ножны пустуют? Помести меня туда. Даруй мне в нём угол. Я буду тенью за твоим плечом. Голосом в минуту сомнения. И буду наблюдать. Наблюдать, как неогранённый алмаз превращается в легенду, которая затмит и меня, и Деуса, и Деаболуса, и всех этих мелких сошек, по типу Мундуса. — в голове всплыли дни, когда она пыталась победить в бюрократической войне Мундуса. Она проиграла ему с треском, но запомнила на будущее — Мундус боится ее матери. И боится потерять место бухгалтера Ада. Она как-нибудь точно надавит на эту рану. — Это — мой новый договор.       Он протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы помочь подняться. Ладонь в ржавой перчатке лежала в воздухе между ними как воплощённый вопрос.       — Что скажешь, Алмаз? Примешь ли ты в союзники своего тюремщика? Или предпочтёшь снова лечь, ожидая, пока Силена найдёт тебя и вернёт в свой ящик с «полезными вещами»?       Эмма смотрела на протянутую руку. Ржавая сталь, вековая пыль, следы сражений, о которых никто уже не помнил. Её собственная рука лежала беспомощно на холодной земле, пальцы непослушно подрагивали. Слёзы высыхали на щеках, оставляя стянутые, солёные дорожки.       Пристанище.       Архитектор.       Легенда.       Эти слова висели в воздухе, такие же чуждые и невероятные, как сам этот демон в доспехах, предлагающий стать её… наставником? Союзником? Ещё одной цепью, но на этот раз — добровольной?       — Почему? — её голос сорвался, хриплый и разбитый. — Почему я? Из жалости? Из-за того, что я проиграла?       — Проиграть может каждый, — ответил Арес, не убирая руки и смотря в даль густого леса. Туда, куда сбежали охотники. — Жалкие — скулят. Глупые — лелеют месть. Сильные — учатся. А великие… меняют правила. Ты пыталась изменить правила, отдав себя вместо него. Это был плохой ход, но смелый. А смелость, помноженная на отчаяние, рождает… потенциал. Я не видел такого потенциала со времён, когда твой «контрактный» отец, Деус, впервые усомнился в природе нашего мира. Он был первым демоном, который выбрал сострадание. Глупость высшего порядка. И величайшая сила.       Он наклонил голову.       — В тебе — его дух. Но без его слепоты. В тебе — ум Калашникова, его холодная логика. Но без рабской преданности системе. Ты — единственная в своём роде, Эммануэль. — его голос был почти ласковым. Будто он объяснял дочери самые простые вещи. — И Силена, и Гипнос, и даже эти охотники… они видят в тебя осколок чего-то большего. Я же вижу целое. Незавершённое. И это… прекрасно. Мир стал скучным. Предсказуемым. Ты — непредсказуема. И в этой непредсказуемости — смысл.       Эмма медленно, с мучительным усилием, приподнялась на локте. Боль в груди закричала протестом, но она заставила его замолчать. Она смотрела на его руку, потом на свой браслет, потом в темноту леса, куда скрылись те, кого она попыталась спасти.       Сбежали. Как и всегда.       Но в этом побеге была и её ложь. Её манипуляция. Она заставила их бежать. Была ли это сила? Или ещё одна форма слабости?       — Если я соглашусь… — начала она, голос набирал твёрдость, отливаясь в холодный, аналитический тон, так похожий на тон её матери на переговорах. Может, впервые в ее голове мелькнула мысль о ненависти к ней. Арес словил эту мимолетную мысль, закрепляя у себя в голове. В глубине души она все еще лелеет надежду на нормальную жизнь. Он может поклясться своим мечом и честью. — Ты обучишь меня. Всему, что знаешь. Без утайки. Без попыток переписать мою волю. Я не буду сосудом для твоих амбиций.       — Естественно, — Арес кивнул. — Моя единственная амбиция отныне — наблюдать, как ты оттачиваешь себя. Я буду советником. Библиотекой. Точильным камнем. Не более.       — А что ты получишь, кроме «наблюдения»?       — Избавление от скуки. Цель. И… напоминание, — его голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Напоминание о том, что даже в самой тёмной стали может отражаться свет. Что ярость можно направить не только на разрушение, но и на защиту того, что хрупко. Ты напомнила мне об этом сегодня. Этим своим отчаянным, глупым, прекрасным стоянием между мечом и тем, кто тебе дорог. Я забыл, каково это.       Эмма замерла. В его словах не было лжи. Не было того маслянистого, коварного подтекста, который она чувствовала в речах «Менеджеров» или даже сестёр. Здесь была… усталая честность существа, прожившего слишком долго и увидевшего слишком много.       — Ножны «Мора», — наконец сказала она. — Ты будешь пребывать там. Не как пленник. Как… хранитель клинка. Ты будешь чувствовать всё, что чувствую я. Ты будешь видеть то, что вижу я. Но без права управлять. Без права говорить со мной против моей воли. Только когда я позволю. — голос ее был тверд как сталь, и холоден как вечная мерзлота. Арес отметил, что даже после поражения она пыталась закрыться той «маской». Интересно, когда она ее снимет?       — Справедливые условия, — Арес склонил голову в знак согласия. — И мой голос будет звучать только для тебя. Никто более не услышит меня и не узнает о нашем договоре.       — А если… если я передумаю? Если решу, что это ошибка? — она сомневалась. А вдруг она повелась на ловушку?       — Тогда ты вынесешь клинок на солнечный свет ровно в полдень и разобьёшь ножны о церковный порог. И я буду изгнан. Без сопротивления. — в его тоне была абсолютная уверенность. — Договор — это взаимность. И доверие. Я даю тебе своё.       Эмма глубоко вдохнула, игнорируя пронзительную боль. Она посмотрела на свою руку, затем медленно, будто противясь невидимому давлению, подняла её и положила свою ладонь в его огромную, закованную в сталь руку.       Контракт не был написан кровью. Не было вспышек света или раскатов грома. Просто в тот момент, когда её кожа коснулась холодной руки, по всей поляне пронёсся лёгкий, почти неосязаемый вздох — будто сам лес, сама земля, пропитанная древним ужасом, облегчённо выдохнула. Давление, висевшее в воздухе с их прихода, рассеялось.       Арес очень осторожно, с невероятной для его вида нежностью, помог ей подняться на ноги. Она шатнулась, и его рука тут же стала опорой, твёрдой и непоколебимой.       — Первый урок, Алмаз, — произнёс он, и его голос теперь звучал чуть иначе — не в ушах, а прямо в её сознании, тихим, ясным эхом. — Не принимай боль как врага. Прими её как учителя. Она говорит тебе о пределах твоего тела. Слушай её. Уважай её. И тогда ты научишься двигаться сквозь неё.       Он отпустил её руку и сделал шаг назад. Его фигура начала терять чёткость, как бы растворяясь в сгущающихся сумерках. Не исчезая, а перетекая.       — Ножны ждут, — прозвучал его голос в её голове. — И я жду. Когда будешь готова.       И прежде чем она успела что-то ответить, тёмная масса его доспехов схлопнулась в поток чёрного дыма, который устремился не в небо, а вниз, к её ногам. К её поясу, где в импровизированных ножнах висела катана «Мор». Остался лишь его меч, так и стоящий в полуметре от нее.       Эмма посмотрела вниз. Обсидиановые ножны её клинка, обычно матовые и холодные, теперь словно бы пульсировали тёмным, глубоким бархатным блеском. Как будто в них поселилась сама ночь. И в этой ночи теплилась одна-единственная, спокойная и древняя, точка осознанности. Его осознанность.       Она осторожно дотронулась до ножен. Металл был… тёплым. Не горячим. Как живое тело, заснувшее после долгого пути.       Тишина на поляне была теперь иной. Не враждебной. Ожидающей.       Эмма выпрямила спину. Боль никуда не делась. Страх — тоже. Но к ним прибавилось что-то новое. Не уверенность. Не сила.       Цель.       Она повернулась и, не оглядываясь на место своей неудачи и рождения нового договора, а заодно и прихватив меч Ареса (надо же как-то доказывать трем идиотам о том — что Арес мертв? Они убьют ее быстрее, чем она договорит им про контракт со «Зверем»), зашагала прочь из леса. Хромая, держась за бок, но — твёрдо.       А в глубине её сознания, тише шепота, прозвучал голос, полный странного, почти отеческого удовлетворения:       «Хороший первый шаг, дитя. Теперь иди. Их мир ещё не готов для тебя. Но он будет. Мы сделаем его готовым».       И где-то на краю восприятия, в тёплой тяжести у её бедра, древний «Зверь», обретший наконец не свободу, а смысл, впервые за двести лет улыбнулся.       Эмма усмехнулась. Во-первых, не такой уж он и урод, как утверждал до этого. Нормальный. Не Леонардо ДиКаприо, конечно, но и не Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери». На это Арес отозвался вибрацией ножен. Может, ударить хотел, может, по стенам клетки ударил.       А во-вторых, она тоже по своему его переиграла. Он до сих пор разбирается в новом сленге, правилах, законах и локациях, которые довольно сильно изменились с его последнего визита в ту, или иную усадьбу. Ха. Умора.

***

      Лес принимал Эмму не как победительницу. А как раненого зверя. Каждый шаг сопровождался болезненным уколом в левый бок. Левой рукой она несла тяжелый и почти неподъёмный для ее состояния меч Ареса.       Это была сухая расчетливость и… его просьба. Сохранить хотя бы, как артефакт, а не воспоминание о нем. Он лично кувал его. Каждый камешек сам искал и огранял. Она сочла неуважением к нему не взять и частичку его души, хоть и в лице огромного двуручного меча.       Но внутри, поверх того ледяного расчета реакции Гипноса, Сэма и Дина, бушевало еще кое что другое. Вихрь, нет, тайфун, из чужих многовековых воспоминаний. Эмма видела сны наяву: лики давно умерших сильных и не очень демонов, призраков, духов, джиннов. Вспышки сражений под горячим небом Ада, слышала мысли Ареса и его стратегии. Она видела почти перед собой сложные ритуальные и алхимические круги, которые складывались перед ней сложным пазлом, который она прекрасно понимает. И, сквозь этот ураган из эмоций, стратегий, боев и знаний одновременно, слышался голос Ареса, который словно изучал каждую молекулу ее тела под микроскопом.       — Левые ребра, третье и четвертое, но не смещены, второе — почти срослось. Правое, шестое — полный перелом, осколок в миллиметрах от плервы. — он кидался медицинскими терминами, которые она не сильно понимает, но для общего состояния пойдет, она не прирекается. — Остановись. — она послушно встала как вкопанная, опираясь на ближайший ствол дерева. Закусив губу, Эмма попыталась отвлечься от пульсирующей боли в боку. «Да что ж за напасть-то такая?» — подумала она, не ожидая что ей ответят. Обычно, Арес не отвечал на ее вопросы в голове, хотя прекрасно знал ответы.       — Внутреннее кровоизлияние. Не критично, но еще рывок, и он может оказаться для нас летальным. — ее смутила формулировка «нас». Это подбешивало — она единственная и неповторимая, а он всего лишь подселенец в ее голове. — Используй то, что уже знаешь. Сожми мышцы. Представь лед. Не магию. Волю.       Она послушно представила лед. Это было похоже на попытку сдвинуть гору силой мысли. Поток воспоминаний на какое-то время прекратился. Вышло отвратительно плохо, (по ее личной оценке), и из активной пульсирующей боли она перешла в тупую, фоновую.       — Превосходные результаты, Эммануэль.— похвалы от него она не ожидала. Думала, что он, как и сестры, скажет ей что она — ничтожество, которое почти ничего не смогло.       — Спасибо… — в ее руку стрельнула боль. Потянула запястье. Меч Ареса, тащившийся до этого по земле, глухо упал наземь. — Черт… — она прислонилась головой к сволу высокой, тонкой сосны. — Можно эту махину как-нибудь безболезненно перенести? В машину, в ножны, да куда угодно. — отчаянье в ее голосе прослеживалось хорошо. Она почти билась головой о сосну, когда, после долгого молчания, Арес ответил.       — Никак. — после его ответа, она с размаху ударила голову о дерево. По лбу потекли капельки крови. — Отодвинь голову от ствола, можешь заработать какую-нибудь инфекцию.       — Да срать уже на инфекцию… — прошептала она, послушно подкладывая рабочую руку под лоб. Ее кровь была холодной. — Знаешь, не тебе эту махину тащить двадцать километров. — она перешла на грубый русский. Он был и побогаче, и разговор шел на русском легче. Она иногда путалась в английских словах, что усложняло вещание.       — Мы можем попробовать забрать часть моих сил из меча.       — А че ты раньше не сказал? — возмутилась она. — Я тут иду, надрываюсь, пытаюсь эту громадину до обочины дотащить, а ты, зная как мне тяжело, молчал об этом?       — Не серчайте, Эммануэль. Я только сейчас про это вспомнил. Когда меч упал. — коротко ответил Арес, чем-то шурша за кадром. — Сейчас нам нужно всего лишь сделать маленькое жертвоприношение и, может быть, он отдаст нам мою силу.       — Я че, охотиться ещё должна? Ты ахуел там случаем, я не пойму? — она прикрыла глаза, принюхиваясь к запаху вокруг.       — Эммануэль, без резких движений, возьми сейчас мой меч и попробуй оглушить этого зверька. — Эмма прислушалась. Тишина была неполной. Запах хвои и сырой земли перебивало что-то острое, мускусное, животное. Она услышала едва уловимое шуршание лап по опавшей хвое в двухстах метрах позади. Пума. Чуяла кровь. Её кровь.       В её голове Арес был спокоен, как тёмная вода.       — Не паникуй. Она не нападает первая. Она оценивает. Ты для неё — раненое, странно пахнущее существо с куском железа. Инстинкт говорит ей быть осторожной. Используй это.       — Оглушить? — прошептала Эмма по-русски, глядя на рукоять меча Ареса. Лезвие у ее левой ноги было холодным и мёртвым, но в самой глубине металла чувствовалась спящая вибрация, словно низкочастотный гул. — Ты с дуба рухнул? Я еле на ногах стою!       — Сила не в мышцах, Алмаз. В намерении. Меч — часть меня. Он помнит ритм битвы. Дай ему понять твоё намерение. Не тащи его — веди.       Эмма зажмурилась. Боль, страх, ярость на себя и на всю эту ситуацию — всё это было хаосом. Арес требовал фокуса. Она представила не удар, а толчок. Короткий, резкий импульс, исходящий не от мышц плеча, а от самого центра тяжести, от той самой воли, которую он в ней разглядел. Она вспомнила его собственное движение на поляне — не размах, а сокрушительную, сконцентрированную точность.       Раздался низкий, предупреждающий рык. Жёлтый глаз мелькнул в кустах в тридцати шагах. Пума решилась.       Сейчас.       Эмма не стала размахивать. Она выбросила меч вперёд, как копьё, отпустив рукоять в последний миг. Но не концом лезвия. Плоской стороной широкого клинка.       Движение было уродливым, неуклюжим, лишённым всякой грации. Но в нём была вся её отчаяная решимость не умереть здесь, не стать добычей.       Обсидиановый клинок, казалось, на миг ожил. Он не светился. Он… утяжелил воздух на своём пути. Раздался глухой, костяной тук, как будто ударили по полому бревну, и отчаянный, пронзительный визг.       Пума, собиравшаяся для прыжка, получила двадцатикилограммовым монолитом по черепу. Её отбросило в сторону, она кубарем скатилась в овраг, издавая жалобные, шипящие звуки, а затем умчалась прочь, ломая кусты.       Меч, описав короткую дугу, с тяжелым стуком воткнулся в землю в паре метров от неё, вертикально, словно надгробие.       Эмма стояла, тяжело дыша, опираясь о дерево. Адреналин заглушил боль на несколько секунд.       — Ну… и? — выдохнула она. — Где твоя сила? Меч как стоял, так и стоит. — ей было откровенно лень думать, чтобы понять что делать.       — Проведи рукой по лезвию. Там, где он коснулся зверя.       Эмма, кряхтя, подошла к мечу. На плоской стороне клинка, у самого основания, осталось несколько тёмных, липких волосков и капелька крови пумы — тёплая, почти живая на холодном обсидиане.       — Жертвоприношение, говорил? — она фыркнула, но послушно провела пальцами по пятну.       В тот момент, когда её кровь на ссадинах ладони смешалась с кровью зверя на лезвии, произошло не вспышка, а… втягивание. Меч словно вдохнул. Тёмный обсидиан на мгновение стал глубоким, как бездонный колодец, а затем вернулся к своему обычному глянцевому виду. Но что-то в мече изменилось. От него перестало тянуть холодной тяжестью. Теперь это была просто… огромная, невероятно прочная дубина.       Она увидела в нем отражение себя. Мертвецки бледная, грязная с синяком на подбородке и раной на лбу. Ее новая майка была грязной и, похоже, уже не отстирывающейся. Штанина в одном месте была порвата. «Надо ж было так неаккуратно меч в землю втыкивать, Арес» — пожаловалась она, но Арес не отреагировал.       — Прекрасно. Он отдал малую толику, необходимую для облегчения веса. Теперь он просто очень качественный кусок металла. Тяжёлый, но подъёмный. Возьми.       Эмма осторожно ухватилась за рукоять. Меч поддался. Он всё ещё весил как здоровенная железная балка, но теперь это был вес, который можно было нести, не надрывая связки. Она перекинула его через плечо, как рыбаки носят вёсла. Впрямь легче стало.       — Ладно… — пробормотала она, снова делая шаг. Боль вернулась, но уже не такая острая. Может, отвлеклась. Может, его «воля» и правда что-то заморозила. — Так ты теперь будешь каждую проблему решать через «маленькие жертвоприношения»? У меня крови на всех не хватит.       — Только на начальном этапе. Пока ты не научишься черпать силу из других источников. Из напряжения в воздухе перед грозой. Из тишины в самом сердце хаоса. Из… чужого страха.       — Звучит как дешёвая мистика, — отозвалась Эмма, продираясь через чащу.       — Это самая практичная из наук. Наука выживания. И первое правило: не трать энергию на ненужные движения. Ты сделала три лишних шага, чтобы обойти тот валун. Видишь корень сосны слева? Он вывернут бурей. Можно было использовать его как ступеньку и перешагнуть.       Эмма посмотрела на указанный корень. Да, можно было. Она не увидела.       — Я не ты. У меня не твои очи, сударь.       — Но теперь они у тебя есть. Смотри. Не глазами. Намерением.       Она вздохнула и попыталась. Это было похоже на попытку смотреть на мир через толстое, мутное стекло, которое кто-то потихоньку начинает протирать. Очертания деревьев, камней, неровностей почвы стали чуть чётче, обрели не только форму, но и… потенциал. Вот этот сук — хрупкий, наступишь — сломается. А вот этот выступ скалы — прочный, можно на него опереться.       Она шла дальше, уже не просто продираясь, а выбирая путь, как шахматист ходы. Медленнее, но с меньшими затратами сил. Арес молчал, лишь изредка подавая тихие, одобрительные импульсы, когда она делала верный выбор.       Через полчаса она вышла на старую лесную дорогу. Вдали уже мерещились огни трассы. Эмма остановилась, переводя дух. Меч на плече стал невыносимо тяжёлым, но она знала — нести можно.       — И что теперь? — спросила она, пиная камень под ногой. Угораздило же ей пойти по «короткому пути». — Приду в номер, брошу этот… трофей им под ноги и скажу: «Всё, детишки-ребятишки, проблема решена, я его кокнула, вот его меч»? Гипнос сразу меня пристрелит.       — Гипнос боится. Его страх застилает ему восприятие. Он почувствует эхо моей силы в мече, но примет его за остаточные явления — за «тлеющие угли». Ну, если он, конечно, может различать это «эхо». Для Винчестеров же меч будет просто артефактом, опасным сувениром. Главное — твоя уверенность. Скажи, что развеяла его якорь к этому миру, использовав его же ритуал против него. Это будет правдой… если не вдаваться в детали нового якоря.       — То есть, соврать, не соврав.       — Именно. Высшая форма истины.       Эмма усмехнулась. Горько.       — Ладно, Тони Старк. Дальше-то что? «Менеджеры»?       — Они уже в пути. Но теперь у нас есть преимущество. Они будут искать «Зверя», высвободившегося и яростного. Они не будут искать тихого, хитрого советчика, притаившегося в ножнах у полумёртвой девочки. Им нужен отчёт. Дай им отчёт. Меч — как доказательство «нейтрализации». А твоё состояние — как доказательство цены. Они любят баланс. Ты заплатила кровью. Это зачтётся.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Иначе с меня три шкуры спустят.       — Я знаю, как играют в эти игры. Мои советчики были такими же. Они консервативны. Предсказуемы. В своей бюрократической неповоротливости. А мы с тобой… — в его мысленном голосе прозвучала та самая, опасная усмешка, — …мы теперь непредсказуемы. Иди, Алмаз. Пора закладывать первый камень в фундамент нашей легенды. И не забудь про меч. Он ещё пригодится. Если не как оружие, то как… очень убедительный аргумент.       Эмма вздохнула, поправила меч на плече и зашагала по дороге к огням, к людям, к новой лжи, которая должна была стать её правдой. А в ножнах у её бедра, в тёплой глубине обсидиана, древнее сознание готовилось к новой, самой интересной за много веков игре. Игре, где фигурой и игроком была одна и та же хрупкая, страшная девочка с волей из алмаза.