Подарок для Ким Сынмина

Дверь открылась, и в комнату буквально влетел Минхо. На нем были мягкие спортивные штаны и просторная футболка, волосы слегка влажные, будто он только что из душа. Он выглядел бодрым, собранным и настроенным на дело. Его глаза сразу нашли черную коробку на столе, и он одобрительно кивнул. — Ну вот и отлично, — сказал Минхо, закрывая за собой дверь. — Нечего тянуть. Чем быстрее научишься, тем быстрее будешь правильно применять. Минхо окинул его критическим взглядом, оценивая экипировку. — Ты чего так укутался? — спросил он, слегка нахмурившись. — Это же будет неудобно. — Раздевайся. В ушах Сынмина зазвенело, он кивнул, слишком быстро, почти судорожно. Он не мог вымолвить ни слова. Дрожащими пальцами он стянул с себя худи, отбросил его на кровать. Потом наступила очередь футболки под ним. Комната была прохладной, и по его коже побежали мурашки, но он их почти не чувствовал. Затем он снял штаны вместе с носками. Остановился он лишь на мгновение, глядя на последний рубеж — темные боксеры. Взгляд его мельком скользнул по Минхо, который был увлечен электронным устройством. Зажмурившись и сделав последний, решающий выдох, Сынмин стянул с себя и боксеры, стоя теперь перед Минхо полностью обнаженным, сгорая от стыда, холода и дикого, безумного ожидания. — Так, вот эта кнопка включает пульсацию, а эта... — Минхо наконец оторвался от массажёра, повернулся к Сынмину с наглядным примером и замер. Вся его деловитость и сосредоточенность разбились в дребезги о недоумение. Его брови почти исчезли под чёлкой, глаза стали круглыми, как блюдца, а рот приоткрылся. Он молча смотрел на Сынмина, потом на аккуратно сложенную на кровати стопку одежды, потом снова на Сынмина, его уши начали розоветь. — Я... — его высокий голос дал трещину. — Я имел в виду... просто кофту снять. Он сделал паузу, его взгляд медленно спустился вниз и мгновенно метнулся обратно к лицу Сынмина. — Для массажа шеи снимать трусы ... необязательно… В комнате повисла густая, взрывоопасная тишина, нарушаемая только тихим жужжанием массажёра, который Минхо в нервном напряжении случайно включил. Звук казался невероятно громким. Сынмин понял всё. Абсолютно всё. И ему тут же захотелось провалиться сквозь пол, схватить свои вещи и бежать, но он был прикован к месту ледяным ужасом и стыдом. — Ладно, — сказал Минхо, пытаясь вернуться в русло «мастер-класса», которую тут же разрушали его бегающие глаза и красные кончики ушей. — Ладно. Прежде всего... одевайся. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало почти умоляюще. Сынмин двинулся с места, как автомат, механически нагнулся за своим бельем. Каждое движение ощущалось как замедленное, выставленное на всеобщее обозрение. Он чувствовал на себе взгляд Минхо, который, отчаянно пытался сделать вид, что смотрит в окно, все же украдкой следил за ним периферийным зрением. — Я... я просто подумал... — начал Сынмин, надевая штаны, голос его предательски дрожал. — Ты сказал «раздевайся»... и я... — Я понял, что ты подумал, — быстро, почти перебивая, сказал Минхо, сжимая переносицу пальцами. Он глубоко вздохнул, и его плечи слегка задрожали. Сынмин со смертельным ужасом осознал, что Минхо... пытается не засмеяться. — Давай... давай сядем, — предложил Минхо, указывая на кровать. Сам он остался стоять, как будто нуждался в тактическом преимуществе высоты. Он все еще сжимал в руке массажёр, как эстафетную палочку от одного нелепого момента к другому. Сынмин послушно сел на край кровати, уставившись в свои колени. Он был готов услышать что угодно. — Послушай, — начал Минхо, его голос стал мягче. — Это... — он поднял устройство. — Это массажёр. Для шеи. И плеч. Я приобрел его у знакомого врача, потому что ты в последнее время так напрягаешься перед записями и ходишь, как скованный. Я хотел помочь. Чтобы голос лучше звучал, чтобы не болело. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба, где была похоронена вся романтическая интрига Сынмина. Он кивнул, не поднимая глаз. — Сынмин-а, — снова позвал Минхо, и теперь в его голосе прозвучала неподдельная, тихая забота, смешанная с изумлением. — Почему ты... то есть... что заставило тебя предположить, что я... — он не находил слов, снова помахал массажёром. — Что я дарю тебе такую вещь? И... приду показывать, как ей пользоваться? Это был вопрос на миллион. Сынмин закрыл лицо руками. Сквозь пальцы он пролепетал: — Не было инструкции. А форма... ну, она очень... своеобразная. И ты так странно смотрел на меня тогда, у ёлки. И сказал «для твоих потребностей»... Из груди Минхо вырвался странный звук — нечто среднее между смешком и стоном. Он опустился на корточки перед Сынмином, стараясь поймать его взгляд. — Так вот в чем дело, — тихо выдохнул Минхо. Он отложил массажёр на пол, как будто это было теперь неважно. Минхо не сказал ничего больше. Он видел теперь не просто смущенного младшего, а человека, который из-за своих чувств совершил этот нелепый, отчаянный и бесконечно красноречивый поступок. Наступила густая, звенящая пауза. Сынмин, всё ещё пылая, не смел поднять глаз, ожидая насмешки или бегства. Но вместо этого он почувствовал, как пальцы Минхо мягко, но решительно прикоснулись к его подбородку, заставляя поднять голову. — Сынмин, — произнес Минхо, и его голос звучал низко, почти шепотом, но с новой, незнакомой Сынмину твердостью. — Ты самый невероятный человек на свете. Знаешь? И прежде чем Сынмин успел что-то ответить, Минхо потянулся, чтобы поймать его губы своим поцелуем... Теплое, сухое прикосновение его губ к губам Сынмина. Это был не страстный порыв, а скорее ответ на тот немой вопрос, который висел в воздухе комнаты с рождественского вечера. В этом прикосновении было и «ты мне нравишься», и «хочу быть с тобой», и даже чуть-чуть «какого черта, мы оба идиоты». Сынмин отстранился первым, всего на пару сантиметров, его дыхание смешалось с дыханием Минхо. — Я… — начал он, но голос сорвался. — Молчи, — мягко прервал его Минхо, не отводя рук от его лица. Большие пальцы осторожно провели по его пылающим скулам. — Просто… дай мне секунду. Чтобы понять, что это не сон. Он снова приблизился, но на этот раз просто прижался лбом ко лбу Сынмина, закрыв глаза. Это было даже интимнее, чем поцелуй. В этом прикосновении была беззащитность, которую Сынмин никогда раньше не видел в своем всегда уверенном и немного безумном хёне. — Ты представляешь, — отстранившись, с легкой смеющейся ноткой в голосе, начал Минхо, — я неделю ходил и думал, как же тебе понравится этот идиотский массажёр. А ты… — его плечи слегка затряслись от беззвучного смеха. — А ты решил, что я тебе намекаю на что-то с помощью… э-э… игрушки для взрослых. Сынмин фыркнул, и этот звук, нелепый и счастливый, разорвал остатки напряжения. Он тоже засмеялся. — Он и правда очень странной формы! — выпалил он в свое оправдание. — Да я знаю! Поэтому инструкцию и положил! Ну, то есть, положил, пока не потерял! — Его улыбка была ослепительной. — Боже, нам нужно срочно улучшать коммуникацию. Начиная с базовых вещей. Например, со значений слов «раздевайся» и «потребности». — Я уже понял! — заявил Сынмин, чувствуя, как смех и счастье наполняют его, вытесняя весь прежний ужас. — Надеюсь, — Минхо вздохнул, но улыбка не сходила с его лица. Он опустил руки и, наконец, встал с колен, выпрямляясь. — Потому что теперь у меня в голове навсегда запечатлена… очень специфическая сцена. — Хён! — Шучу, шучу, — Минхо поднял руки в знак сдачи, но глаза его все так же лукаво блестели. — Знаешь что? Нет, — сказал он решительно, возвращаясь в центр комнаты. — Откладывать уже поздно. Он взял гладкое устройство, и его пальцы уверенно нашли маленькую кнопку включения. Раздалось тихое, ровное жужжание. — Садись, — мягко скомандовал Минхо, указывая на стул перед зеркалом. — И повернись ко мне спиной. Сынмин, сердце которого только-только начало успокаиваться, снова почувствовал приступ нервозности. Но это было сладкое, тревожное ожидание. Он послушно сел, положив руки на колени, и уставился на своё отражение. В зеркале он видел, как Минхо встаёт у него за спиной, его выражение было сосредоточенное и серьёзное. — Расслабь шею, — прошептал Минхо, и его свободная рука легла на плечо Сынмина, чтобы мягко отвести его назад. Первое прикосновение массажёра к коже было неожиданным. Это была гладкая, тёплая поверхность, которая легла на самое напряжённое место у основания шеи. Затем началась вибрация — не резкая и поверхностная, а глубокая, проникающая, будто растворяющая каменные узлы зажимов. Сынмин невольно выдохнул, и этот выдох был таким громким и полным облегчения. — Видишь? — голос Минхо прозвучал прямо у самого уха, тихо и с оттенком гордости. — Уже лучше? Массажёр медленно двигался вдоль мышц шеи, а палец Минхо указывал ему путь, слегка надавливая, чтобы задать направление. — Здесь болит больше всего, да? — Минхо нащупал особенно твёрдый узел, и жужжание устройства стало чуть интенсивнее. — М-м, — мог только промычать Сынмин, закрывая глаза. Волны тепла и глубокого расслабления расходились от шеи по всему телу. Его голова, наконец отпустившая напряжение, безвольно склонилась вперёд, давая Минхо полный доступ. — Так и знал, — в голосе Минхо слышалась та самая, знакомая, чуть раздражающая убеждённость, но сейчас она звучала невероятно нежно. — Ты слишком сильно стараешься. Всегда. Жужжание внезапно стихло. Но пальцы Минхо не убрал. Они сменили точность прибора на живое тепло. Большие пальцы упёрлись в основание черепа и начали медленно, невероятно сильно разминать оставшееся напряжение уже без всяких устройств. Сынмин медленно открыл глаза, встретив в зеркале взгляд Минхо. Тот смотрел на него с таким выражением, от которого в груди снова стало тесно и горячо. Дыхание Минхо у его шеи стало чуть глубже. Там, где секунду назад работали только его большие пальцы, теперь прикоснулись губы. Сначала это было просто тепло — легкое, едва уловимое прикосновение к только что размягченной коже. Потом — мягкий, открытый поцелуй чуть ниже, у позвонка. Сынмин вздрогнул, мурашки побежали по всему телу. — Минхо-хён… — выдохнул он. Минхо не ответил. Его губы скользнули вдоль мышцы шеи, медленно, неспешно, оставляя след из легкой влаги и жгучего огня. Он нашел пульсирующую точку у основания шеи, прильнул к ней, и Сынмин почувствовал, как его собственное сердце колотится прямо в том месте, где сейчас были губы Минхо. Затем путь лежал выше — по боковой, чувствительной стороне шеи к выпирающему кадыку. Минхо обхватил его губами, нежно, почти осторожно, почувствовал, как тот сместился, когда Сынмин сглотнул, и отпустил с тихим, одобрительным звуком. Его путь был преднамеренным, неторопливым. От кадыка он двинулся по линии челюсти к подбородку, оставляя легкие, пылающие поцелуи. Каждое прикосновение было обжигающе нежным и невероятно растянутым во времени. Сынмин больше не видел себя в зеркале. Он закрыл глаза, откинув голову назад, полностью отдаваясь этому наслаждению. Его руки вцепились в края стула. Когда губы Минхо наконец нашли его губы снова, это был голодный, глубокий поцелуй. Минхо одной рукой взял его за подбородок, чтобы лучше поймать этот угол, а другой вцепился в его волосы. Сынмин ответил с такой же силой, приоткрыв рот, теряя дыхание, растворяясь в этом поцелуе. Они оторвались только когда воздуха не осталось совсем. Минхо тяжело дышал, его лоб снова прижался ко лбу Сынмина. — Такого в инструкции точно не было, — хрипло прошептал он. Но в его голосе уже звучала досада, он посмотрел на часы на стене за спиной Сынмина и застонал. — Нет. Нет-нет-нет. Мне нужно идти. Прямо сейчас. — Он говорил это, но его губы снова коснулись уголка рта Сынмина, как будто не в силах оторваться. — Что? Почему? — Сынмин был ошеломлен, вырван из нового, только что открывшегося мира. — Съемки. Забыл. Черт, я совсем забыл, — Минхо отстранился, и в его глазах бушевала настоящая буря: страсть, досада, сожаление. Он провел рукой по лицу, пытаясь собраться. — Мне правда нужно идти. Он сделал шаг назад, затем два, его взгляд прилип к Сынмину, который сидел растерянный, с опухшими губами и горящей кожей. — Завтра, — выдохнул Минхо. — Я освобожусь после обеда. Мы закончим этот… урок. Без перерывов. И без одежды, если захочешь. Сынмин мог только кивнуть, словно парализованный. И с этими словами Минхо развернулся и почти выбежал из комнаты, оставив дверь распахнутой. Сынмин остался сидеть, прикасаясь пальцами к своим губам, к шее, где еще горели следы его поцелуев. Массажер валялся на столе, забытый и ненужный. Самый главный прибор для снятия напряжения только что ушел, пообещав вернуться. И до завтра оставалась целая вечность.