Себестоимость

      «Монопсония — ситуация на рынке, при которой одному покупателю противостоит большое число продавцов.»       И к чёрту эту холодную войну. Снесите эту стену.       Побитый асфальт, о который Лёша споткнулся, был проклят ещё несколько раз, прежде чем он встал и снова побежал.       Сейчас ничего не было важно. Расстояния не существовало. Скорость — выдумка больных людей, которым нечем заняться. Он летел быстрее, чем скорость света, преодолевая все знакомые места, где они так часто проводили время с Сашей.       На щеках застыли предательские слезы, по которым больно бил ледяной ветер, запечатывая их на лице, будто бы вселенной было недостаточно унижений младшего.       В последнюю секунду успев заскользнуть в закрывающуюся подъездную дверь, Лёша благодарит судьбу за такой подарок. Но путь свой не останавливает.       Перепрыгивая через лестничные пролеты, он ощущал, какими они казались крошечными: буквально самым жалким препятствием из всех, что стояли меж двух разъединённых парней.       Всё это неправильно. До ужаса неправильно и глупо. Они просто придурки, которые не смогли нормально поговорить. Саша не виноват. Саша такой же, как и он.       И эта мысль, которую посадил в его голове Ермолаев, удобрив своим тяжелым и грустным взглядом, так приятно грела душу и заставляла сердце колотится, как только он замер напротив обшарпанной железной двери.       Только теперь вся уверенность куда-то подевалась. Судя по щели на уровне подошвы, из-за плохо подходящей в проём двери, откуда бил приглушенный теплый свет, кто-то явно был дома.       Но страх сковывал. Он был опоясывающим. Сжимал торс, стискивал горло, связывал руки, которые сейчас казались абсолютно бесполезными частями тела.       Он не готов увидеть его вживую. Леша всё время прятался в школе; всегда отворачивал голову, стоило заметить нечто белое в толпе, и топил в обратную сторону.       Воспоминания, которые запечатлились на его подкорке мозга, были ужасающими. Это безразличие. Полное безразличие. Глаза, смотрящие куда-то мимо, явно не желающие пересекаться с карими. Всё это он помнил, как будто случилось сегодня.       И слова. Слова, которые по сей день звенели в его голове, напоминая о себе:       «Без тебя, Лех. Без тебя.»       Только вот в ответ он подобное не смог бы сказать, как бы в тот момент ни был зол. Ведь жизнь без того, к кому ты так привык, ощущалась слишком серой. Слишком трудной в каждом из моментов, будь они совершенно обыденными в прошлом.       Нет, Лёша даже не может больше вкусить тот бутерброд, который Саша готовил ему после школы. Так, как у Саши, у него никогда не получится. Он будет сухим, чёрствым и безжизненным. А ведь раньше он ещё при выходе из кабинетов начинал спрашивать, чем сегодня они будут обедать.       Но сейчас, запыхавшись, замерев перед самой дверью, Лёша лишь пару раз стукается головой о ближайшую стену, так судорожно боясь поднять руку и наконец-таки постучать, будто бы от этого зависит вся его жизнь.             Хотя. Можно сказать и так.       И всё же он решается, слыша, как в квартире кто-то топает по направлению к двери. И всё бы ничего, если бы это не заставляло биться сердце ещё сильнее, создавая ощущение, будто бы оно вот-вот выпрыгнет из груди и дальше поскачет по своим делам, оставив Лёшу один на один со всеми проблемами.       Скрежет замочной скважины всё-таки отвлекает его от мыслей сбежать, буквально впечатав ноги подростка в пол. Казалось, что бетон под ногами вдруг стал жидким, зыбучим, утягивающим в себя и приковывающим к порогу, не позволяя развернуться и со всей дури втопить. Но из-за двери, которую всё ещё придерживала звенящая цепь, показывается не знакомая пепельная копна волос, а весьма озадаченное женское лицо: мама Саши была заметно удивлена такому нежданному гостю, осматривая парня, что был сам не свой.       Лёша всегда казался ей беззаботным. Тем, кому всё ни по чем. Но сейчас его лицо было мертвецки бледным, а кулаки то и дело сжимались, впиваясь ногтями в ладонь.       — Привет. Саши пока нет. Подождёшь? — тут же снимая последнюю преграду между ними, она впускает парня в дом, мимолетом стряхивая снег с его плеча.       На этот жест Лёша только немного ёжится, стягивая с себя промокшие кеды, которые совсем не подходили для пробежек по снегу. Но кого это вообще волнует?       Честно, было страшно неловко. Он не был здесь уже больше месяца, — это точно. Всё казалось таким чужим и родным одновременно, что хотелось аж разорваться от этих смешанных ощущений.       А особенно сильно он боялся каких-либо расспросов от его матери. Она не спускала с подростка глаз, имея явно немало вопросов насчет того, где же он был всё это время. Или ему это только мерещится?       В любом случае, он проходит в Сашину комнату, решив ждать там, а не маячить перед носом. Уж слишком неловко было осознавать, что он сам пришел сюда. Пришел к тому, кто оттолкнул его, выгнал, ещё и ни разу не написав за всё время. Это значит, что у Парадеева нет сожаления? Всё-таки зря он поверил Ермолаеву, сейчас вся эта идея казалась до безумия глупой и бессмысленной.       Прикрыв за собой дверь, он осторожно садится на кровать, медленно обводя комнату взглядом. Честно, Лёша безумно соскучился даже по этим стенам, по запаху пыли и штукатурки, которая заметно трескалась под плотным слоем обоев.       Ностальгия — ужасное чувство, которое заставляет сердце биться в разы быстрее и обливаться кровью от одних лишь воспоминаний.       И он не может не примкнуть щекой к чужой подушке, так надеясь на секунду оказаться в то время и в том месте.       Оставалось лишь надеяться, что его мама не решит неожиданно зайти и узреть такую жалкую сцену.       В тишине комнаты, в этом уюте, его всегда клонило в сон. И даже сейчас он держался из последних сил, стараясь изучить каждую деталь, но не прикрыть глаза на лишние пять секунд, которые определенно станут фатальными.       Глупо было обращать на это внимание, но на Сашином столе всё ещё стояли мелкие фигурки «Марвел», которые они вместе собирали, объевшись шоколадом на жизнь вперёд. И, наверное, Лёша никогда в жизни не чувствовал себя настолько же счастливым.       Жаль только, что этот пластик не давал ему никаких гарантий. Может, Саше просто настолько плевать, что эти мелочи не мозолили глаз.       А вот Деревяшкина они заставляли смешно морщить нос и трясти головой, в попытке вытряхнуть эту сентиментальность.       Впрочем, комнату будто бы заморозили во времени. Ничего не изменилось с тех пор, как Лёша был здесь в последний раз. С того момента, когда он думал, что всё лучше некуда и он наконец-таки обрёл какое-никакое счастье, радуясь простому нахождению здесь.       Постель мятая, но заправленная. Шторы максимально раскрыты, ведь Саша любил просыпаться от солнечного света — это Деревяшкин хорошо запомнил, столько раз проклиная Парадеева за «доброе» утро от выжигающих сетчатку лучей.       Однако поворот ключей в замочной скважине, что слышится даже отсюда, из дальнего угла квартиры за закрытой дверью, вынуждает его прекратить это разглядывание и заметно напрячься. Теперь Леша не может позволить себе продолжить лежать, особенно когда слышит чей-то незнакомый голос.       Приходится даже встать по струнке, будто бы он только-только зашел в комнату и не делал здесь ничего подозрительного… Случайно забрел и уж точно не предавался мечтам о прошлом.       Какие-то неразборчивые будничные разговоры Саши с мамой он даже не пытался уловить. Слишком волновался, ощущая, как заметно горят уши и лицо, выдавая его с потрохами. Но какое же счастье, что в комнате был полумрак, оберегающий его от такого позора: его выкинули, как последнюю шавку, а он ещё и прибежал обратно, краснея, словно школьница.              Пиздец тупо.       И наконец-таки хлипкая дверь со стеклянной вставкой открывается, сопровождая прибытие хозяина комнаты своим скрипом.       Но встретить две пары глаз, вместо привычной одной зеленой, было слишком неожиданно.       Сердце резко рухнуло, отдав тупой болью, будто бы оно и вправду ударилось. На пороге застыл Саша, вместе со своей одноклассницей, которая глупо хлопала карими глазами, оглядывая неожиданного для них гостя с головы до ног.       В её руках — небольшой букет до ужаса типичных роз. Блестящие губы слегка приоткрыты, словно она остановилась на середине слова, а её крохотная сумка висит на плече Саши.       И вся эта картинка выглядит так естественно, что Лёша невольно делает шаг назад, лопатками врезаясь в шкаф, стоящий за спиной.       — Лех?       В глазах Парадеева застывает явное непонимание.       Всё это было настолько абсурдно, что он даже несколько раз проморгался, будто не мог с первого раза поверить собственным глазам. Но Лёша прервал его куда как быстрее, чем он вообще успел сообразить.       — Я. Проверить пришёл. Шмотки там. Футболку не могу найти свою.       Хотелось со всей дури влепить самому себе пощечину, ведь это оправдание, придуманное наспех, звучало слишком глупо. Особенно, когда выражения лиц этих двоих не меняются, выражая всё такое же изумление.       Но думать уже слишком поздно.       — Видимо, не у тебя оставил. Наверное, у Ани.       Какой ещё, нахуй, Ани? Это имя первое приходит на ум, ведь это была единственная девушка в окружении Лёши, которую Саша мог знать.       И для чего он это сказал? Вызвать ревность? Совсем идиот? Видимо, да, ведь теперь он резко отталкивает Парадеева от дверного проёма, быстро уходя прочь, и старается даже не оглядываться на это наигранное «Лёха!» в спину.       Зашнуровывать кеды он садится уже в подъезде, спустившись на несколько этажей ниже, будто бы кто-то действительно погонится за ним вслед. Хотя он и сам прекрасно осознавал своё раздутое эго, и понимал, что, Саше, в общем то, всё равно. У него явно намечается вечер, который будет куда уж интереснее, чем жалкие разборки с тем, кого он уже давненько выдворил из своей жизни, закрывшись на десять замков.       Однако у Лёши не было даже сил держаться на ногах: он падает назад, откидываясь на пыльную подъездную стену, и пачкает свой бомбер побелкой.       Но и это не мешает ему вцепиться в собственное лицо, потирая глаза, будто это поможет ему забыть весь этот позор.       Сука. Да это же пиздец как несправедливо.       Несправедливо, что он такой навязчивый. Несправедливо, что он не понимает с первого раза. Несправедливо, что он не имеет чувства собственного достоинства. И несправедливо, что у него гребанный член между ног, а он слишком сильно скучает по своему другу.       Несколько раз больно ударившись затылком об эту же замызганную стену, он не может сдержать тихого, но такого протяжного и отчаянного скулежа. Обидно. До ужаса обидно, что он не имеет преимуществ в этой игре. Что его «друзья» в очередной раз обосрались, когда твердили, что деньги решают всё.       Ну же? Где все эти умники и умницы сейчас? Почему это не работает именно с ним?       Почему, блять, именно он?       Саш, почему именно она?       Почему не я?

***

      Наверное, не самая лучшая идея записываться на сеанс к тату-мастеру, когда у тебя знатно свистит крыша, а мозги давно уже превратились в разваристую кашицу. Но Лёше плевать. У него есть цель, а препятствий — никаких.       Эскиз есть. Деньги есть. Желания — хоть отбавляй. Нет только совершеннолетия и здравого смысла, но с этими проблемами нужно разбираться по мере их поступления.       Идея о том, что рисунок на собственном теле поможет запечатать все эмоции в боль — бред, да и только. Самый-самый юношеский максимализм из всех возможных. К тому же, имеющий нехилые последствия в виде нестираемого кривого нечто, которое будет мозолить глаза всё то время, пока ты его не сведёшь.       — Плачу двойную цену, только найдите свободное окошко. — Спорит он с администратором какого-то не особо известного салона, вальяжно опираясь на стойку и не стесняясь параллельно жевать конфеты, любезно лежащие в вазочке для гостей.       Тот что-то объясняет подростку, пытается мягко намекнуть, что мест на ближайшие три дня нет от слова совсем. Но Деревяшкин неумолим в своих желаниях, и особенно сильно, когда ему нужно это прямо здесь и сейчас.       Скрипя зубами его пропускают в кабинет, согласившись на небольшой эскиз и тройной тариф взамен на окно постоянного клиента, которое придётся отменить или перенести.       Но Лёшу не волнуют чужие проблемы. У него есть только своя. Такая высокая, кудрявая, с глупыми веснушками на щеках и сильными руками, которым он постоянно проигрывал в бессмысленном армреслинге.       Блять. Хотелось посильнее удариться головой об стену.       Эскиз и вправду был очень маленьким, до ужаса пошлым и непонятным. Хотелось заранее втащить себе за эту глупость.       Но он уже подобрал необходимый шрифт и три буквы «wnm» были перенесены прямо под его ребро. Видимо, чтобы эта «символичность» прямо лилась из каждого элемента. Это честно-честно обдуманное решение, ни капли эмоциональности и незрелости.       И больно было так, что хотелось рвать на себе же волосы. А желательно на Саше, чтобы он хоть немного осознавал последствия своих действий. И совсем неважно, что он сам придумал себе эти тупые чувства, сам придумал страдать вместо того, чтобы продолжать жить и не стоять на месте.       Бить на костях была явно не лучшая идея.       Зато он точно удовлетворил своё желание и теперь рассматривал на теле тонкую пленку, под которой прятался рисунок: совсем тонкий, не особо заметный, но очень значимый для него.       Некий маленький секрет, о котором знает только он.       А если кто-то и увидит, то можно с легкостью выдумать иную фразу, которая звучала бы так, словно её придумал нормальный, ничуть не повернутый человек.

***

      Сидеть теперь в совершенно тихой комнате, где раздавалось лишь тиканье часов, было странно.       Казалось, что он даже слышит, как бурлит собственная кровь, как в голове вращаются плохо смазанные шестеренки, а внутри что-то мерзко хлюпает и лопается.       И букет, оставленный на столе, пах так приторно-сладко, что его начинало подташнивать, как и от парфюма Каи, которая неловко сидела поодаль и также молчала.       Всё в этой ситуации было абсурдным: визит Лёши, его такой же неожиданный уход… Он ведь явно не затем ворвался к нему в дом, чтобы забрать несуществующую вещь, которой здесь и в помине не было. Но сбежал так быстро, что Саша просто-напросто не имел возможности спросить.       Да и стоило ли?       Разве это не он оборвал связи? Разве это не он сжег все мосты, чтобы вычеркнуть этого человека из своей жизни во благо собственной? Не он ли сейчас сидит с другой? С той, что так надеется на его внимание и неловко улыбается, стоило их взглядам пересечься?       Но это слишком отличалось от того, что он хотел бы видеть.       А хотелось бы тех искрометных взглядов, среднего пальца у лица, стоило задержаться глазами чуть дольше положенного, яркого гогота с лёгким поскрипыванием, от которого и самому вдруг становилось невыносимо смешно, хотя повода не было.       Иллюзия. Фальшь. Притворство. Всё это он ощущал в себе, когда на тихий вопрос «Все хорошо?» улыбался и радушно кивал.       Хотя нет здесь ничего хорошего.       Нет здесь ничего, что могло бы вызывать те же чувства, заменить на секунду всё то, что он усиленно в себе подавлял, считая, что так будет легче.       Только перетянув свою грудь ремнями лучше не становилось. Дыхание спирало, но эту пытку он придумал себе сам.       Как жаль, что некого в этом обвинить. Наверное, в этом плане Лёше дышится легче.       — Все хорошо, да. Мы. Договаривались.       Стараясь звучать менее подозрительно и заторможенно, он лезет в карман за телефоном, неосознанно открывая знакомый чат.       В нём он проводил слишком много времени, ни разу не нажав на кнопку «отправить» и просто пытался найти в каждом слове, в каждой букве что-нибудь отвратительное. Что-нибудь, что оттолкнуло бы его навсегда.       Но это больше походило на бессмысленное надавливание на нарыв, который и без этого ноет.       «Ты что-то хотел?»       Прочитано. Две галочки. Но ответа не последовало. Значит, точно было нужно. Было, но он снова проебал этот момент в попытке угнаться за «нормальностью».       Ну и ладно. Ну и чёрт с ним.                          Наверное.       — Посмотрим что-нибудь?

***

      Глупость — пялить в экран своего телефона и молчать, действительно не зная, что ответить.       А чего он пытался добиться этим вторжением в чужое пространство? Так воодушевился речами Ермолаева, который в жизни не читал ничего умнее, чем пара статей в интернете с громкой надписью «психология». Значит, и он не особо далек от него, уверовав лишь паре слащавых фраз.       А ведь это мир. Это жизнь, а не душещипательный фильм, где в конце концов всё обязательно будет хорошо. Здесь люди не задумываются о последствиях и чужих чувствах, ведь бешеный поток событий не даст тебе остановиться и секунду подумать. Он снесёт тебя вместе со шлаком.       И в этот раз шлаком оказался именно Лёша.       И его несло. Несло и несло куда-то в беспросветную даль. Это был не тоннель, который описывали люди при клинической смерти, это было что-то сродни канализации, где, кроме мертвых крыс, вони и таких же отходов, как и Лёша, больше ничего не было.       Но ощущение того, что его куда-то затягивает против воли, не давало наконец завершить весь этот сумбур — ответить. Рука не поднималась что-то напечатать, высказать, объясниться за свой до ужаса странный поступок. Как минимум, послать куда подальше, если от этого вдруг станет легче, что, конечно же, маловероятно.       Он глуп. Очень глуп. Они все глупы и бесправны над собственными поступками и жизнью.       Отмотай время вспять, что бы он мог себе сказать? Смог бы Лёша взять всё в свои руки? А будь у него возможность никогда не встречаться с Сашей, что бы он предпочел? Где тот исход, который смог бы решить все насущные проблемы?       Признайся — отвергнут, отвергни — признаются. И никогда не будет так, как хочешь этого ты. Судьба смеётся, забавляется над тобой, наблюдает за тем, как ты барахтаешься в супе из своих неопределённых чувств и мук выбора.       А попробуй всё вернуть вспять, стереть, навсегда исчезнуть, изменить судьбу — чувство опустошенности и недосказанности никуда не исчезнет. Оно уже давно засело и въелось где-то глубоко, сидит и хохочет. Прицепилось, сука, паразит, а лекарств ещё не изобрели.       Далеко ты отмотал время, Алексей.       Так оно и ощущалось. Время текло, будто песок сквозь сито: как ни закрывай ладонью, он всё равно пробьётся сквозь пальцы и мелкие дырочки.       Оно то ли оттягивалось назад, то ли бежало вперед, пока Деревяшкин лежал. Неприлично долго лежал, ощущая, как бежит собственная кровь по венам, как она бурлит и что-то шепчет.       Совсем чокнулся. Совсем выжил из ума. Но разве кто-то застрахован от этого?       Экран несколько раз успел погаснуть, но он упорно нажимал кнопку на боковой панели телефона, ожидая, пока фейс-айди распознает его угрюмое лицо в полумраке и даст снова взглянуть на вполне ясный, до того бессмысленный вопрос.       Хотел ли он чего-то? Да, определённо. Возможно, даже слишком многого, раз до сих пор не может смириться, раз три буквы под плёнкой предательски ноют, выделяя сукровицу.       «wnm, сань»       Посмешище. Просто грёбанное посмешище, раз даже сейчас он не может снять свою маску безразличного клоуна, которому всё по боку. Играет в загадки и ребусы, зная, что только теряет время. Теряет последний шанс нормально поговорить.       Хотя есть ли в этом смысл? У Саши всё очевидно хорошо — порядочная девушка, которую не стыдно привести к своей маме. Которую не нужно прятать от общества и можно целовать прямо на улице, прямо в компании, не боясь получить в лицо.       Но с чего Лёша вообще взял, что Парадеев хоть когда-то рассматривал его в подобном плане? Откуда взялась мысль, что дело не в неумении дружить? В неспособности переживать чужие эмоции? Может, он и вовсе слишком неправильный для Саши и его многолетних установок в голове? А может, Саша и сам все понял. Понял раньше, чем Деревяшкин успел осознать, насколько сильно нужны ему эти пепельные кудри, постоянно маячащие перед глазами, чтобы ровно дышать.       Всё понял и решил избавиться от этой мерзости, которой не должны страдать парни по отношению к своим друзьям.       «Че?»       Звук уведомления на секунду вырывает его из бесконечных раздумий, заставляя бегать и бегать взглядом по весьма односложному ответу.       Ну. Да. В расшифровщики Парадеев точно не нанимался.       «wassap, nichese u tebya malyshka»       Хочется ударить себя же за эту бессмыслицу, которую он сочинил на ходу, лишь бы как-то оправдать свой необдуманный вброс. Он трёт руками лицо, стараясь согнать мерзкие мысли.       «Ty ebanylsa? Or reshil vzyatsa za um?»       Смешно, что Саша решил подыграть. И это лишь завязывает диалог и развязывает руки Деревяшкину. Деревяшкину, который так долго надеялся хоть на малейший диалог.       «za angliski. ty zhe menya bolshe ne uchish»       «soglasilsya s batey sletat v gayropy na kanykuly»       «znaesh, universitety posmotret»       Не решался он на это. Врет, да и только. И Саше он много раз говорил, что на одном месте вертел отца и его зарубежное-престижное-образование-ахуеть-как-круто-погнали. Готов был на зло ему пойти в самую отбитую шарагу на электрика, но сейчас так хотелось увидеть хоть какую-то реакцию Парадеева.       «Yebavaesh ot menya?»       «eto ty ot menya yebal»       На этом диалог прерывается. Саша снова молчит, давит игнором, будто своими тяжеленными берцами прямо на глотку. И это заставляет Лёшу невольно сглотнуть вставший поперек горла ком, боясь, что снова всё испортил.       «Sorry, my English is very bad. I do not understand you, bro»       «Sorry»       «Прости»       Эти три сообщения подряд заставляют сердце упасть куда-то явно ниже плинтуса, четырехнуться и снова вернуться обратно уже с логичной аритмией.       За что он извиняется? За то, что не может понять? Почему перешёл на русский? Поставить точку? Быть серьёзнее? Вопросов так много, что голова пухнет от них, а нейронные связи дребезжат от того, что рвутся и ломаются.       «ты все еще с ней?»       Пальцы словно на автомате выписывают этот вопрос и без секунды раздумий нажимают «отправить».             Пожалеет потом. Примерно минут через десять, когда пылкий мозг остынет и даст понять, какую же хуйню он сотворил снова.       «Я все еще с тобой»       Блять.       Блять-блять-блять.       В голове всего так много и так мало, чтобы наскрести на ответ. На виски давит атмосфера, намекая, что вот-вот взорвёт голову или расколет её напополам. А в уши врезается только одна строчка. Одна единственная, о которой он и не мог подумать пятью минутами ранее.       «Только не уезжай в свою гейропу»       В любой другой момент он бы посмеялся с этого наименования, которое они услышали, смотря за очередным обедом дешевыми пельменями тупое провокационное шоу. Но сейчас оно вписывается в ситуацию слишком идеально.                   Идеальнее был только Саша, плохие мысли о котором улетучиваются так незаметно, что эта безрассудность начинает пугать.       «уже поздно, санечка»