Себестоимость

      Ощущение, что станет легче, было таким.. По-дурацки обманчивым. Самонадеянным. Глупым. Будто бы все решения, которые принимал Саша оказались детскими и ни капли не осознанными.       И оправдывать себя своим возрастом, своим положением, чужим мнением, было слишком опрометчиво и уж никак не вписывалось в рамки приемлемого.       Многие нахваливали Сашу за организованность, ответственность и кучу других качеств, что обычно не присущи мальчишкам в его возрасте.       Только сейчас он сомневался в том, что кто-либо хоть раз говорил ему правду.       Все это блеф и красивая картинка, с которой можно снять верхний слой лака и убедиться, что не так уж и гениален был художник. Мы все просто привыкли видеть поверхность, не погружаясь в суть.       И, видимо, Парадеев делал точно так же, считая самокопание привилегией девчонок, которым нечем заняться.       Ведь должны же быть в нём силы, чтобы спокойно разрешить ситуацию?       Трезво, максимально рассудительно и без осечек.       Как жаль, что это был всё тот же застарелый слой лака, который рассыпется в труху при малейшем нажатии.       Школьные будни ему уже успели опротиветь. Эта странная свобода, на которую он так надеялся, была скучной и однообразной. Встал — сходил в школу — побрел по делам — дом. Ничего яркого не происходило от слова совсем.       А ведь он уже привык к этой вырвиглазности жизни, которая каждый день дарила ему что-то новенькое. Отвык от дня сурка, который рассеял собой Лёша.       Теперь он в принципе его не видел. Парень будто исчез. Испарился, оставив только след своего ужасно едкого парфюма в каждой сфере его жизни.       Если он и успевал краем глаза заметить знакомую макушку — то она сразу же исчезала в толпе, скрываясь будто бы специально.       Саша всё пытался сократить подобные инциденты, от которых сердце колотилось неприлично громко, а лицо покрывалось мерзкими красными пятнами. И для чего нужна такая физиологическая способность? Чтобы все видели твои эмоции напоказ? Особенно те, которые не хотелось бы ни в коем случае показывать.       Он специально не выходил из кабинета, а если и приходилось — то шёл по коридору, устремив свой взгляд в пол и молился не дай бог не засечь осуждающий взгляд на себе.       Или всё-таки молился, чтобы они наконец-таки пересеклись? Как в первые разы: ужасно смешно и нелепо, по стечению чистых жизненных обстоятельств, которые были неподвластны ни ему, ни самому Лёше.       Глупости это всё.       Особенно глупым было то, как Ермолаев каждый день пилил его своим тяжелым взглядом, надеясь всё-таки вызнать хоть какую-то информацию.       И даже если Парадееву казалось, что к Лёше настроен тот был максимально враждебно, то сейчас Ермолаев даже жалел о собственных словах. Словно сам стал виной их ссоры.       Виной того, что его лучший друг практически не разговаривает, по утрам выглядя так, будто каждую ночь разгружает грузовые судна. Собственноручно.       Хотя, если так пораскинуть, то думы, которыми были забиты все мысли Саши, по весу были сходны с тем, что один человек точно бы не смог поднять.       Каждодневно его терзали размышления о том, правильно ли он поступил? А можно ли было иначе? А что теперь о нём думает Лёша? А как вернуть время вспять?       Только вот на этот счёт статьи в интернете не нашлось.

***

      Стараясь догнать снова быстро уходящего Парадеева, Саше приходится схватиться уже за его капюшон, тем вынудив замереть на месте и чуть ли не отлететь назад от импульса. Благо, теперь он может выровняться с ним, заглянув в чужое мрачное лицо.       — Ты уже месяц куксишься и ничего не рассказываешь. Что у вас случилось, ну?       Иных возможных событий он и не предполагал. Точно Лёша. Ведь будь это проблемы дома — Саша бы давно всё выдал. Хотя таковых и не бывало — он больно терпелив и покорен, чтобы как-либо не угодить маме.       — Сань, я уже говорил. Всё нормально. — Отмахиваясь от очередной попытки друга залезть к нему в голову, кратко бросает Парадеев, натягивая на лицо такую фальшивую и странную улыбку, будто бы кто то просто натянул его кожу в области щек, прилепив всё это скобами. Жуткий эффект.       — Да как может быть нормально, если вы до этого чуть ли не под ручку ходили, а теперь ты по коридорам шарахаешься? Сука, не беси уже, а.       Терпение действительно было на исходе. Ермолаев почти что каждый день пытался хоть как-нибудь вытащить из него информацию. Но, видимо, сделать это можно только огромными железными щипцами.       — Хватит уже издеваться. Не пидор я, оставь свои фантазии, блять, при себе. Затрахал уже. — Не сдерживаясь, все-таки огрызается Парадеев, чувствуя, как собственная маска трещит по швам, обнажая его уродство эмоциональности.       Может, ему не стоило терять последнего близкого человека?.. А может, всем нужно было всего лишь отъебаться и свалить в закат, пока до идеала отточенные приёмы не вырвались за пределы тренировок и соревнований?       Нельзя было не заметить, как резко осунулось лицо друга; как его брови взмыли вверх, словно в голову ударило осознание.       Но пока он будет обрабатывать эту информацию, Саша уже успеет свалить, перебегая дорогу прямо на красный.

***

      Наверное, тот вечер Лёша запомнит на всю жизнь.              Хотя стоило бы понять всё как можно раньше. Но кто знал, что даже такой ангельский образ может быть испорчен? Кто знал, что все люди, абсолютно ничем под стать друг другу не отличающиеся, из раза в раз провернут с Деревяшкиным одинаковые сценарии?       Но сейчас было в разы обиднее. Ведь бить во второй раз в одно и то же место, которое только-только начало затягиваться — чересчур жестоко. Это больно. Больнее, чем получать нож в спину в первый раз.       Ведь сейчас твой собственный мозг насмехается над тобой, кричит типичное: «а я же говорил!» Но, блять, каждому ведь хочется хоть немного тепла? Каждому ведь хочется поверить в справедливость.       Как жаль, что сейчас Лёша даже не может найти себе оправданий, почему же он доверился и открылся снова.       Может, все люди — просто грёбанные мазохисты, которым куда больше нравится его закрытая, грубая личность, в которой не осталось ничего святого?       А может, это он мазохист, раз уж в который раз заходит на чужую страницу где-то под покровом ночи и строчит сообщения, которые не будут отправлены никогда? Начиная от самых жестоких, где он клянется, что отомстит. И заканчивая самыми слезливыми, от которых по щекам катятся горячие слёзы, вызывающие ещё больший приступ.       Он ведь помнит каждое его слово. Каждое его касание. Каждый взгляд и каждый момент, который им выдалось провести вместе.       И, наверное, легче было бы сигануть с того резервуара вниз головой, чтобы ему окончательно отшибло память. Лишь бы забыть о том, как в моменте было хорошо. Как можно было лежать на чужой кровати, не думая ни о чем, только наблюдая за тем, как Парадеев в очередной раз страдал херней, присев поближе.       Минусов в одиночестве оказалось куда как больше, чем он предполагал. Чем он привык видеть. Ведь контраст выкручивает эту тоску на максимум, отторгая всё то, чем раньше мог заниматься Лёша в свободное время.       Фильмы — скукота.       Игры — занятие для дегенератов.       Учёба — да нихуя он не понимал, пока Саша не разжует ему грёбанную физику до атомов.       Всё стало слишком блеклым и серым. Без этих четырех букв, которые срывались с его губ в самые постыдные моменты, когда ему уж точно бы не стоило думать о парнях в принципе.       И целые дни в полном одиночестве были настолько угнетающими, что приходилось постоянно спать. Если раньше Деревяшкину трудно было наладить свой режим и пролежать хотя бы пять часов, то теперь он умудрялся проводить в кровати около пятнадцати.       Сил на скейт не было никаких, да и на улице стало порядком холоднее — будто бы даже природа намекала на этот переломный момент в его жизни. На этот холод, который чувствовался от каждого.       Будто бы только Парадеев мог быть настоящим. И в это он умудрялся верить даже после всего того, что с ним сделали.       Парня практически передергивает, когда спустя долгое время его телефон подаёт признаки жизни, вырывая из полудрёмы.       Ему и в обычное время никто не пишет, а уж теперь — тем более. Саша ведь стал единственным, кто разбавлял его будни своими бессмысленными разговорами в чате, от которых приходилось еле-еле сдерживать улыбку, сидя на уроках.       Наверное поэтому он так резко хватается за телефон, судорожно проверяя уведомления.       Правда, результат увиденного удивил его куда больше, чем ожидалось.       Незнакомый контакт, но по аватарке было нетрудно опознать лучшего друга Парадеева, — по совместительству его соседа по парте. Который, кстати говоря, по словам самого Саши, не шибко лестно отзывался о Лёше.       Странно было сейчас получать сообщение от него, особенно в такой-то ситуации.       «Привет. Я не буду тянуть»       Допустим. Странно это всё, конечно. Но взгляд скользит по дальнейшим сообщениям, что начали проявляться один за другим.       «Понятия не имею, что ты с ним сделал»       «Но я тебе настоятельно рекомендую как-то расхлебывать эту хуйню»       «Он уже месяц ходит так, будто бы у него кто то сдох. И не сознается»       «Если ты блять не извинишься»       «Я не знаю, что с тобой сделаю»       От таких обвинений, которые с каждым мгновением становились всё более и более абсурдными, у Лёши брови взмывают вверх.       Он? Натворил? Извиняться? Точно ли Ермолаев ничего не попутал и не ошибся адресом?       «во-первых, угомони свои мамские инстинкты»       Быстро печатая и еле попадая по буквам, Лёша находился в полном смятении, не зная, как вообще стоит реагировать в такой ситуации. Вроде хочется сказать всё как есть. А вроде пошел бы нахуй этот Саша со своими тараканами.       «а во вторых, сначала в ситуации разберись, а потом уже мозги мне вытрахивай»       Но, кажется, подобный обобщенный ответ совсем не устроил Ермолаева, ведь следом прилетает еще одно сообщение.       «Не знаю, как у тебя смелости хватает еще свою жопу выгораживать»       «Но ты бля дошутишься»       «Серьезно»       Он уже практически истерично смеется, утыкаясь лицом в ужасно сухие ладони, что потрескались от морозов.       Бред, полный бред…       Деревяшкин честно не понимал, что там придумал себе Ермолаев. Или что мог наплести ему Саша, лишь бы выставить себя белым и пушистым.       Оставалось лишь надеяться, что он не опустится до такого уровня.       «дошутисся сильезно»       «отъебись»       «можешь идти и наслаждаться радостью общения.»       «я нихуя не сделал, в отличие от твоего сашеньки»       Сил вести конструктивный диалог с этим упертым бараном не было никаких. Как и не было надежд на то, что у него что-то встанет в голове в нужное место.       Как всегда виноват Лёша, ведь его шкуру защитить совершенно некому.       «и передай, чтобы этот уебок мою кофту вернул.»       Точка. Такая жирная, что заметить её можно было из космоса.       Именно такую он поставил своим последним сообщением, кажись, полностью смирившись с тем, что Парадеев не изменит своё решение. И это несмотря на то, что он жил с этой надеждой каждый день. Именно она помогала ему дышать и двигаться.       Но кто ему запретит перекрыть самому себе кислород? Самоубийство, такое неявное и непривычное для общества, но все же самоубийство чего-то ужасно хрупкого внутри себя же.       — Уебки, блять. — Бубнит себе под нос Деревяшкин, потирая уставшие глаза.       Глаза, которыми уже безумно надоело смотреть на этот мир, снова и снова сталкиваться с несправедливостью и невозможностью что-либо с этим сделать.       Наверное, будь он слепым, было бы не так больно. По крайней мере, он бы не увидел этих блядских сообщений в своём телефоне.       Ни от Ермолаева, ни от Саши в тот самый день.       Тогда, когда это глупое и самоуверенное сообщение вывело его из себя. Этот парень за экраном почувствовал себя главным благодетелем?       Нет, он, оказывается, просто почувствовал себя главным. Способным решить всё без чужого вмешательства.       И вправду.. У Деревяшкина ведь даже не спросили: А как он к этому относится? Как он себя чувствует? Будет ли он способен жить дальше как обычно или же станет убивать самого себя постоянными мыслями и воспоминаниями?       Никого это не волнует. В прочем, как и обычно.

***

      И его совершенно не волнует, что подумает Саша, когда он наклеит на парту в том злосчастном кабинете листок, где мелкими буквами будет выведено:       «оставь кофту на стуле»       «и цербера своего угомони»       Писать это давалось куда легче, чем перечитывать. От нервов тряслись руки, а глаза ещё около сотни тысяч раз пробежали по двум жалким строчкам, оценивая их «крутость» и «безразличие». Ведь нельзя упасть лицом в грязь и вопреки всему показать, что ему не всё равно.       Только вот чёрная кофта, которая на следующий день висела на спинке стула, не вызывала того облегчения, на которое так надеялся Деревяшкин.       Теперь было в разы труднее. Ведь их больше не связывало ни-че-го. Ни забытая шмотка, ни плюющийся желчью Ермолаев, ни тёплые воспоминания, которые Парадеев всучил ему вместе с обычным куском ткани.       Теперь он точно избавился от следов Лёши в своей жизни.       Теперь ему легче дышать.

***

      По крайней мере, на это мог рассчитывать сам Деревяшкин. Ведь от этого странного послания, которое на все сто процентов было адресовано именно ему, по спине Парадеева пробежался мерзкий холодок.       Он бы с радостью схватился за последнюю возможность удержать всё, но поддакивающий сбоку Ермолаев, который ни на секунду не поменял своего мнения, лишь подбивал сделать всё так, как полагалось в согласии с инструкцией: взять дома кофту с каким-то абстрактным рисунком на груди, принести её в школу и с особой осторожностью повесить, разгладив на ней мелкие складки, прежде чем навсегда распрощаться.       И ведь дело было даже не в вещи. Дело было в том, что он разрезает, казалось бы, последнюю нить, связывающую их между собой.       — Сань, да хорош уже грузиться. У него ни капли уважения нет. И мужского, чтобы вину свою признать. — Старается поддержать его Саша, осторожно похлопывая по плечу.       Хоть друг и не рассказывал ему все в подробностях, — лишь тихо промямлил, что они перестали общаться и он может ликовать, — Ермолаев всецело доверял. В его глазах не было и секундного сомнения насчет того, что Парадеев может сделать что-то не так: он всегда чересчур рассудительный; всегда на шаг впереди заранее продуманного пути; и он не может оплошать в настолько тупых вещах.       Всё подозрение падало только на Деревяшкина, который показался ему слишком вычурным, эмоциональным, позволяющим себе делать на публике то, от чего кулаки Саши заметно сжимались. Сразу видно, что он боролся с желанием втащить Лёше. Но, опять же, был слишком добр.       И это именно то, что его погубило.       — Откуда ты..? — Кидая такой смятенный взгляд на Ермолаева, Парадеев невольно сжимает ткань своих брюк, чуть нахмурив брови.       Он воздержался от того, чтобы вообще хоть что-нибудь докладывать другу. Ведь тот слишком был увлечен тем, чтобы лезть в чужие головы, вытряхивая из них всё сокровенное.       А ведь Саше не хотелось, чтобы он знал об этом.       О том самом, от чего он просыпался в ночи, утирая взмокший лоб рукой, и тут же прописывал себе «профилактическую» пощечину, боясь закрыть глаза до самого утра.       То, что не позволяло ему спокойно глядеть на себя же. Контактировать с людьми. Заставляло испытывать чувство, будто его видно насквозь. Будто все уже давно знают и смотрят на него с таким… отвращением.       И то, от чего он постоянно чистил историю браузера, боясь любой возможно оставленной улики. Боясь неизвестно чего и кого.       Но больше всего его пугали эти тёмные, как смоль, глаза. Они бы определенно прожгли в нём дыру, столкнись он с ними хоть на секунду.       — Откуда что? Это же очевидно. Уж сильно я сомневаюсь, что ты, души в нем не чая, решил взять и кидануть.       На эти слова Саша тут же шикает, поднося указательный палец к собственным губам.       Было страшно представить, что кто-то вслушивается в их разговор. А ведь его и без этого поедало чувство, будто каждая пара глаз в этом помещении обращена именно на него.       — Сань, давай потом. Не здесь.       Стараясь успокоиться, Парадеев и вовсе отворачивается, уткнувшись в свою тетрадь.       Та, конечно, была как всегда пустой, ведь урок литературы не вызывал в нем ажиотажа. Но смотреть на ровную красную линию, что шла поперек всех светло-голубых, было куда интереснее и более метафорично, нежели читать все эти дурацкие классические произведения.       Ведь она напоминала ему собственное резкое действие, о котором он по сей день жалеет. Действие, которое оно перечеркнуло все теплые воспоминания, оставшиеся между строк.

***

      Надежда на то, что Саша избежит обещанного разговора, провалилась так же быстро, как Ермолаев стал собирать свои вещи, напоминая, что он пару часов должен будет посидеть у Саши. При всём выставлял он это за необходимость: с его слов «тащиться до собственного дома, чтобы потом ехать до репетитора в этом же районе — бред».       Остается только глубоко вздохнуть и натянуть на плечи растянутые лямки рюкзака, ретируясь со здания школы как можно быстрее. Ведь это ещё один шанс встречи с Лёшей, который он бы не хотел испытать.       Весь путь до дома сопровождался бесконечными разговорами Ермолаева, который, казалось, совершенно не уставал говорить.       Но с ним не приходилось объясняться за молчаливость. Он давно уже привык ко всем особенностям друга и даже не дожидался от него какой-либо яркой реакции. Ведь он знал, что Саша всё равно слушает и анализирует, даже если этого не было видно.

***

      Падая в чужое кресло, гость поджимает ноги под себя и делает пару оборотов вокруг своей оси, прежде чем затормозить и наконец-таки отпить крепко заваренного чая, чтобы тут же перебросить пакетик в кружку Парадеева.       На это Саша лишь благодарно поднимает уголки губ и следом устраивается на ковре возле кровати, примкнув щекой к постели.       Честно, ему не хотелось этого всего. И хотелось одновременно.       Эти странные чувства, которые он испытывал, нельзя было выразить ни в слух, ни на бумаге. Это самая настоящая абстракция, не имеющая форм и закономерностей.       Ведь сейчас вся аккуратная библиотека, которая была выстроена в голове у парня от корки до корки, рухнула и перемешалась. А сил все исправлять не было. Приходилось жить с этим постоянным хаосом.       — Я, конечно, не хочу давить, но, по-моему, ты должен был мне кое-что дорассказать. — Совсем не тонко намекая на как всегда брошенный разговор, которого он пытался добиться все это время, Ермолаев, кажется, даже зажал за спиной крестики, молясь, чтобы он снова не сорвался.       Но в ответ слышит только ужасно тяжёлый вздох, почти что со свистом.       — Да я хотел сказать, что… Да не он виноват, короче. Я всё думаю, что ты делаешь из него мудака. Как-то нечестно это.       Лицо парня напротив тут же приобрело удивленное выражение. Похоже, что он навострил уши по максимуму, ожидая дальнейших слов и лишь подталкивая на продолжение своим молчанием.       — Я сам прекратил общение. Но… Не в нем проблема. Это мои личные загоны. Тяжело просто было, в зоне комфорта лучше.       Но Ермолаев отныне не светился радостью, как это было раньше. Его бровь изогнулась, а он сам смотрел так, будто бы теперь Парадеев — враг народа.       — Я-то думал, что он мудачье последне. А оказывается это ты? И в чем заключается эта тяжесть?       Саша чувствует себя максимально неловко под чужим внимательным взглядом, который словно вытаскивал из его головы мысли, раскрывая каждую и вчитываясь в строки.       Страх сковывает движения, так что кружка с кипятком почти что летит вниз, но все же громко приземляется о мягкую поверхность под тяжестью руки, удерживая равновесие.       Тело подвело. Совершенно ослабло.       — Да ни в чем. Просто.. Мы очень разные. Я ему не ровня. Нечего быть подсосом.       Честно, Саша всё ещё не понимал, как Лёша из раза в раз приходил к нему домой. Как даже оставался здесь ночевать. Как без отвращения смотрел на Парадеева, ничего не говоря насчет его потрепанного внешнего вида.       Отношение Деревяшкина к нему оставались сплошной загадкой, которую он слишком боялся открывать. Черевато последствиями, которые оказались бы куда как хуже.       — Он разве когда-нибудь говорил о тебе что-то в подобном ключе? Или ты как всегда придумал всё себе? — Пряча губы за кружкой чая, проговаривает Саша, не спуская глаз с явно загнанного в угол друга.       И было чересчур заметно, как его легко трясет. Как его взгляд бегает из стороны в сторону. Как ему было в этот момент страшно и неловко. Это напряжение можно было почувствовать даже на расстоянии.       — Нет, но…       Он даже не успевает договорить, прежде чем его резко перебивает такой прямой вопрос, заставший в полном расплохе:       — Ты же его любишь?       Весь воздух будто бы вмиг выбивается из лёгких. Саша на секунду забывает, как говорить, дышать, моргать… Он теряет все банальные навыки. Он может лишь застыть, смотря своими глупо выпученными глазами на друга, который выглядел чересчур спокойно для такого разговора.       — Когда я съязвил тогда на уроке.. Я просто обиделся, знаешь. Трудно смотреть, когда твой друг заменяет тебя кем-то другим. Но, наверное, в этот же момент я понял, что именно происходит.       Всё же и ему было трудно сознаваться в своих переживаниях. Но не так сильно, как Саше, который, казалось, стал ещё бледнее.       — ..что вас связывает и вообще.. Я же больше ничего не говорил? Потому что мне было стыдно осуждать. Ради шутки — это окей. Но ты тогда так поник, что всё стало ясно.       — Погоди. — Резко перебивает его Парадеев, ощущая, как дар речи вернулся к нему снова. Как злость и тошнота подступают к горлу, вызывая в нем желание лишь кричать. — Что ты, блять, несешь, Сань? Прекращай эту хуйню, мне мерзко.       — Может хватит уже избегать самого себя? Если это действительно так, то нужно в этом разобраться. Я помо…       Но договорить ему снова не дают. Слова резали по ушам, выкручивали его наизнанку, ведь не хотелось верить, что это так заметно.       — Шёл бы ты нахуй вместе с Деревяшкиным! Думаете, что такие умные? Что так ахуенно меня знаете?! — Уже срываясь на крик и подскакивая на ноги, Саша ощущает, как теряет контроль над собственным телом.       Как теряет контроль над собой, ведь всё же его главный страх просочился через черепную коробку, наглухо забитую, лишь бы никто не пробрался туда. Но — увы и ах, — всё тщетно.       — Тебе надо успокоиться, — Кинув на него серьезный взгляд, Ермолаев за секунду помрачнел.       — На-ху-й! Оба! Свали, пока я тебе не втащил.       От этих слов он быстро подрывается и подходит ближе, надеясь успокоить друга. Но в ответ получает только еще больший крик в лицо.       — Свалил!       Спорить с разгневанным Парадеевым ему не хотелось. Всё же инстинкт самосохранения ещё работал. Так что быстро подхватив свои вещи и напоследок кинув такой многозначительный, разочарованный взгляд, он ретировался из квартиры, громко шумя в коридоре железной ложкой для обуви.       Дверь с громким хлопком закрылась. А значит он остался один.       Совершенно.       Без Лёши, без Саши. Без никого.       Только он и его проблемы, которые выливались через мерзкие слёзы, обжигающие глаза и нос, и подступающую к горлу тошноту, которую он сдерживал ладонью, громко дыша через нос.       Он проебался. Проебался по-крупному, не оставив себе и шанса на реабилитацию.       Со всех он ног несётся в ванную, больно приземляясь на холодную плитку коленями, да так, что приходится взвыть. Но это неважно.       Нужно было удержать волосы, которые лезли в лицо и липли к взмокшей от пота коже.       Одна рука крепко вцепилась в них, а вторая двумя пальцами давила на корень языка, вызывая ещё большие приступы рыданий и тошноты.       Виски пульсировали, голова, казалось, готова была взорваться от собственных слов, что звенели в ней на репите, напоминая о том, что он только что натворил.       Мне так будет легче.       Мне так будет легче.       Мне так будет легче.       Мерзко было от себя же. Эти ощущения перекрывали все его мысли. Заставляли забыться на секунду, желая лишь пережить весь этот ужас.       Ледяная вода почти что обжигает лицо и руки, стекая по запястьям, что по спине бегут мурашки.       Он чистил зубы так долго, что, казалось, стёр себе эмаль. Всё, лишь бы избавиться от слов, вылетевших из его рта, от ощущения вывернутого наизнанку желудка.       Из зеркала на Сашу смотрит кто-то. Кто-то, но не он сам.       И у этого «кого-то» ужасно красные глаза, опухшее лицо и дрожащие мокрые губы. И море стыда внутри светлых радужек. Перед Лёшей, перед Сашей, перед мамой, перед самим собой.       Он подвел абсолютно всех, не сумев сдержать ситуацию под контролем. Но ведь его не готовила жизнь к тому, что придется столкнуться с такими чувствами и разговорами.       Он прошлый обязательно бы ударил этого сопляка, который продолжал шмыгать носом и утирать слезы из-за любви к, мать его, парню. Он бы без зазрения совести выстрелил себе же в грудь. Но теперь Саша слишком слабоволен.

***

      «Мы можем встретиться? Без хуйни. Просто поговорить»       Как бы Лёша хотел, чтобы это был Парадеев, а не Ермолаев, которого следовало бы давно заблокировать.       Но реальность была куда более жестокой. Она ещё никогда не выполняла желания Деревяшкина, измываясь над подростком всеми возможными и невозможными способами.       Он слишком долго пялит в это сообщение. До рези в глазах и несколько раз потухшего экрана.       Но заледеневшие пальцы всё-таки бегают по клавиатуре, быстро печатая ответ, который оставался таким же необдуманным:       «зачем?»       Ответ приходит моментально.       «Поговорить. О Саше»       Молчание в чате длится еще около пяти минут, прежде чем телефон Ермолаева горит новым уведомлением:       «в парке возле школы в 5. и без хуйни»       Честно, ему было страшно. То, что написал ему Ермолаев в последний раз, уж совсем не вызывает доверия.       Но где-то внутри ещё теплится надежда, что он хоть что-нибудь сможет узнать о Саше. Получить хоть крупицу разъяснений среди всего замешательства, в котором он находится уже долгое время.

***

      Температура падала с каждым днём всё сильнее и сильнее. Встречаться в такую погоду на улице — глупость. Но лучшей нейтральной территории было не придумать.       Перед самой встречей Ермолаев лишь сбросил еле различимую фотографию того, где он уселся в парке. Судя по окружению, это было рядом с излюбленной скейт площадкой.       Довольно символично, если вдаваться в подробности. Но Лёша предпочел бы их игнорировать. К чёрту ему не нужна эта сентиментальность и воспоминания.       Спрятав руки в карманы, лишь бы не было видно, как он нервно ковыряет кожу вокруг ногтей, Лёша подходит ближе к сгорбленной фигуре, которая так мрачно пялится в темноту. Видимо, сидеть в телефоне было холодно, а заняться здесь было больше и нечем.       Как только температура опустилась ниже нуля, люди неожиданно пропали, больше не раздражая своим счастливым смехом и лицами. Мелькали только донельзя уставшие работяги, которые сокращали свой путь до дома через удивительно мёртвый парк.       — Если ты что-то надумаешь сделать, я напишу заяву. — Сразу предупреждает Деревяшкин, не скрывая своей напряженности.       Ни привет, ни пока. Но на это Ермолаев только усмехается, принимая это как данность. Не просто же так Лёша боится.       — Не ссы. Я на нейтрале. — Отвечает он и кивает головой на скамейку, предлагая присесть возле, лишь бы Лёша не стоял столбом перед ним, нагнетая и без того не лучшую атмосферу.       Тяжело вздыхая, тот всё же падает рядом, посильнее зарывшись красным носом в шарф, который совсем не подходил под его общий стиль.       А ведь дело было лишь в том, что в магазине Парадееву приглянулся именно этот. Принимать его как подарок он отказался, но Лёша не мог пройти мимо. Купил хотя бы себе, чтобы в случае чего «случайно» забыть его у Саши дома, таким образом отдав навсегда.       Забавно, что он до сих пор его таскает. Тоскует. Хотя стоило бы сжечь или спрятать в самый дальний угол.       Тишина была напряженной. Лёша не решался говорить первым, ведь не он вызвался идти навстречу. Идея была именно Саши, который так вдумчиво хмурился, подбирая необходимые слова.       — Ты ему нужен.       Вроде бы и без контекста было прекрасно понятно кому… Но лишь из своей вредности Лёша переспрашивает, будто ему совершенно отшибло память:       — Кому?       С упертости этих двух Ермолаев мог бы и посмеяться. Но не тогда, когда его лучший друг буквально сходил с ума, затухая на глазах.       — Саше, конечно же. Я эту идиотку ещё не видел такой.. Такой обреченной.       Почему то сейчас все выстроенные сложные фразы рассыпались, а с губ срывались только обрывки слов, которые так трудно было собрать воедино.       — И при чем здесь я?       Хотелось уже показательно хлопнуть себя по лбу, но Саша сдерживался, сжимая кулаки в карманах.       И почему они настолько узколобые? Оба.       — При том, что после того, как вы перестали общаться, он практически ни с кем не контактирует. Мне кажется, что он с матерью родной общаться уже перестал. Что случилось? — Взволнованно и торопясь проговаривает Ермолаев: — Я пытался сегодня у него спросить. Надавить. Но он разорался и выгнал меня из квартиры, хотя раньше бы никогда так не поступил. Тебе разве не знать? Он спокойный, как удав.       На все эти чистосердечные признания Лёша даже и глазом не повел. Хотя внутри него что-то рассыпалось и собиралось заново, вне сил найти недостающие детали.       — Это его вина. Он положил всему конец. Сказал, что ему так будет легче.       Вспоминать было больно. И Деревяшкин честно не хотел открывать этот ящик пандоры, вспоминать, как долго он прорыдал, стараясь закрыть себе ладонями рот, лишь бы никто не услышал. Но Ермолаев вынуждает, словно врач давит на больные места, спрашивая: «болит?»       Конечно, блять, болит.       — И если ты опять хочешь меня доебать и скинуть всё на меня, то я не хочу тратить на это свое время.       В ответ собеседник только отрицательно замотал головой, поднимая на Лёшу глаза, полные надежды. Что он хоть что-нибудь сможет изменить.       — Нет. Прости. Я так больше не считаю. Но я очень хочу… Очень прошу, Лёх. Наверное, только ты сможешь что-то сделать. Я, блять, безумно боюсь его потерять.       Всегда ледяные глаза вдруг незаметно заблестели, покрывшись пеленой. Но Саша тут же отвернулся, продолжив пялить в пустоту и бороться с нарастающим напряжением. И нельзя было сказать, что Лёша этого не заметил.       — Я ничего не могу сделать. Он сам меня оттолкнул. Правда.       Эта идея казалась такой же бредовой, как запустить себя в открытый космос без скафандра.       И хотя Лёшина чувствительность кричала ему о том, что все это не ловушка, как он предполагал, а чистая надежда и страх, с которыми боролся Ермолаев, он все равно не мог поверить в действенность этого способа.       — Да он.. Не подумал, понимаешь? Он сам себя изводит, я же вижу. Я его знаю с момента, когда у него зубы ещё не все повыпадали. Саша просто дурак, который не знает, что делать в патовых ситуациях.       Казалось, что Лёше должно быть все равно. Он ведь уже смирился, понял, что ничего нельзя повернуть вспять и это будет лишь пытка для самого себя. Но Саша меняет этот курс, выкручивая руль в обратную сторону.       — Он мне даже не объяснил, почему он так поступил. «Просто станет легче», просто в один день он изменился. Ему стало плевать. Откуда я могу знать, что с ним?       Он честно старался держаться, но голос иногда продрагивал. Благо, это можно было скинуть на холод, который пробирал до костей.       — Я тоже не знаю, но моя попытка узнать не увенчалась успехом. В последнее время ты был ему самым близким. Ты, типо.. Последняя надежда.       Последняя надежда.. Лёшина последняя надежда угасла уже давно, но Ермолаев, как назло, подбрасывает спичку в труху, снова разжигая пожар, обжигающий до боли при каждой малейшей мысли.       — Это бесполезно.       Язык пламени касается ноги.       — Помоги, прошу.       Он пробирается ближе, находясь уже на уровне пояса.       — Да нихуя от меня не зависит. Как ты не поймешь?.. Он меня ненавидит, неизвестно за что.       Жжёт уже на уровне шеи.       — Я на твоей стороне.       Кончики ушей плавятся.       — Мне это не нужно.       И теперь он сгорает полностью. Без остатка.       Встает и уходит. Такой холодный, безобразный. Хотя нельзя было скрыть, как он пылает. Как Ермолаев всё-таки надавил, вынуждая глотать слёзы на морозе, ощущая, как быстро те засыхают, прилипая к лицу.       Но он этого уже не увидит, ведь Лёша буквально бежит. Бежит по направлению к любимой девятиэтажке.       И плевать ему на все законы спроса и предложения. Плевать, что спроса не было, а предложение лилось через край.