Постулат покаяния

      Жил на свете молодой путешественник, человек, что обплыл за свою короткую жизнь уже полсвета и нарисовал бескрайнее количество карт тех мест. Однажды, прознав о слухах о маленьком острове в самом сердце океана, где странным стечением обстоятельств пропадали забредшие рыбаки, он решил исследовать его. Однако только подплыв к берегу, этот моряк услышал прекрасную песню русалки, сидевшей на песке, свесив хвост, мерцающий чешуйками, более похожими на самоцветы. Её нежный голос одурманил его, а сама чарующая собою русалка, расчёсывая свои длинные волнистые волосы, будто намеренно, даже не взглянула на него в ответ. Он влюбился в неё мгновенно, но дева нырнула воду, оставив того один на один со своими громкими одержимыми мыслями. Теряя голову, юноша прыгнул за ней, но её словно и след простыл. Чувствуя, что без новоиспечённой возлюбленной он больше не сможет жить, то наглотался солёных волн и погиб, утопившись, оставаясь сгнивать на дне океана.       «Русалки обрекают себя на смерть, если люди узнают о них, поэтому архонтом Асмодей, сирены и прислужницы Фанет, была им дарована способность магической песни, благодаря которой те могли очаровать и убить всех тех, кто мог лицезреть их существование», — объясняла смысл сказки матушка, напоследок перед сном целуя Куникудзуши в лоб.       Дзуши тревожно раскрывает глаза ото сна, содержащего его детские воспоминания, и оглядывает тёмное пещерное помещение вокруг, свою небольшую часть владений, в которую Эи любезно не заплывала. Это место было украшено различного рода водорослями и кораллами, и чего только стоит его изобретение для сокрытия от внешнего мира их с матушкой дома: широкий лист из водорослей прикреплен к известковой стене с помощью липучек морской звезды, закрывающий прослойку пещерных дыр, этаких окошек, и его упорно выточенные каменным охотничьим гарпуном полочки для всяких человеческих безделушек, его коллекции, собиравшейся во время прогулок вовне...       Русал пялит в потолок некоторое время, прежде чем осознать, что сейчас глубокая ночь. До утра, видимо, ещё долго, однако заснуть снова Куни вряд ли сможет, поэтому им было принято решение схватить пресловутую лампу, состоящую из светящейся выловленной ещё несколько лет назад окто-медузы, заключённой в клетке из твёрдого скелета кораллового рифа, и немного развеяться от настойчивых навязчивых мыслей, просмотрев свою коллекцию ещё раз, кажется, десятитысячный за все эти годы... Дзуши оплывает собственный конгломерат разноцветных самоцветов и ракушек, так тщательно выбиравшихся, после — человеческие серебряные тонкие приборы, как говорила матушка, предназначенные для трапезы, которые безумно сильно притягивали русалку своим отражённым свечением. Он доходит до обрывков человеческой одежды, кажется, по случайному стечению обстоятельств попавших в море, которыми он галантно обвесил стены за коралловые полипы, принуждённо находившиеся здесь. А также в этой коллекции располагались предметы быта наземных существ, объяснения которым Куникудзуши не мог найти, но схоже остальным трепетно охранял и лелеял, однако не смотря на это, всё-таки любимчик среди всего старого хлама у него был: потрескавшееся в середине глубокой трещиной косметическое зеркальце, обрамлённое по ободу разноцветными прозрачными, как Дзуши казалось, сталактитами. Зеркальце являлось бесценным, поэтому русал даже не притрагивался к нему лишний раз, тем самым берёг как зеницу ока, ведь во время жизни на морском дне трудно увидать своё отражение, оттого-то оно так невероятно очаровывало его собою. Когда Куни только нашёл его закопанным в песке, то несколько часов подряд любовался своим личиком, еле-еле видимым сквозь морскую пелену, сидя на огромном камне, даже забыв про обед.       Дзуши всё раздумывает о недавнем сне, убирая зеркальце на место. С чего вдруг ему вспомнилась сказка матушки? Хотя, если быть честным, то проверить, действительно ли человек очаруется им, только заслышав песню русалки, он никогда не желал, ни к чему это было. Да и слабо верилось, что такие способности у них взаправду имелись: Эи никогда взаправду не подтверждала подобное. Люди для Куникудзуши были далёкими существами, которыми он непроизвольно восхищался ещё, кажется, с тех пор, как был невылупившейся икринкой, и причинять им вред для него приходилось действительно эксцентричным.       Поневоле, рассуждая об этом, русал успокаивает беспокойные мысли, разливающиеся по венам китовым молоком уже третий день. Он всё не может перестать помышлять событиями, произошедшими с ним и тем человеком. Не может остановиться думать о нём, о мужчине с красной прядью волос, которого спас от мучительной смерти в утоплении.       Зачем человек прыгнул в воду? Почему он захотел умереть?       В вариант о том, что это вышло случайно Куникудзуши отчего-то совсем не хотел верить. Но на самом деле, суетливые мысли нервировали его не только поэтому, но и отчасти от того, что Дзуши боялся расправы. Он пугался всех рассказов матушки об опасности людей до мозга костей, и не желал даже думать, что мужчина в тот миг заметил его. Русал бы хотел убедиться, что его точно не засекли, однако какое-то другое, смутное и непонятное чувство всё больше и больше пробуждалось в нём, из-за которого он, наоборот, жаждал бы знать, что его точно увидели, заинтересовались и стали мечтать с ним подружиться. Да, Куни давно хотелось этого. Он был уже взрослый сам по себе, но не мог сепарироваться от матери, державшей его под своим крылом настолько крепко, что порой не было возможности вдохнуть, по крайней мере полной грудью. Иногда приходилось ловить себя на ощущении, что ему всё скучнее и скучнее рядом с ней, но сколько бы он не искал, разумных вровень ему существ не отыскивал.       Сегодняшняя охота совсем не удавалась, похоже из-за того, что Дзуши совсем не спал. Упитанный иглобрюх слишком быстро уплывал от русала и умело уворачивался от гарпуна, со всей силой выкинутого в его сторону. Куни уже успел запыхаться, когда осознал, что противная рыбёшка привела его практически к поверхности, ведь в глазах неприятно зарябило от ярких солнечных лучей, попадавших сквозь толщу воды на десяток метров. Непроизвольно, находясь так близко к суше, в памяти всплыл образ того человека с красной прядью, однако глупо было размышлять, что тот окажется на причале снова, спустя столько времени, да и в любом случае, время суток ещё приходилось дневным, поэтому выплывать из воды — опасно. Куникудзуши пристально смотрит наверх, пытаясь разглядеть тяжёлые облака. Он вернётся. Вернётся сегодня ночью и краем глаза взглянет на пристань.       * * *       Каэдэхара почивает сидя, изредка поклёвывая носом. Его сон был крайне чувствительным к окружению, поэтому, только заслышав малейший всплеск воды, он непременно бы раскрыл глазницы. За эти три дня он так и не сдвинулся с места, трепетно ожидая возвращения таинственной русалки. На него обращали внимание парочка рыбаков, спускавших лодки на воду, однако не смели сказать и слова: у чудака находилась катана, значит, это был самурай, и, следовательно, его руки кровоточили явно не одним трупом.       Слегка сщурившись, Кадзуха встречал полый рассвет луны, когда на уровне водной глади показалась фиолетовая макушка, мгновенно сгинувшая во тьме моря. Он аккуратно привстаёт на ноги. — Погоди, я тебя не обижу, — доносится еле слышимый сиплый голос до русалки. Это ведь… действительно оно? Существо, что самоотверженно отогнало от Каэдэхары объятия смерти.       Куникудзуши застывает, даже не в силах пошевелить хвостом и отогнать от себя приставучие стебельки тайфы. Человек явно обращается к нему, и Дзуши ловит себя на мысли, что их речи довольно схожи. Идентичны. Неужели русалки и люди говорят на одном языке? Только вот будучи видом морским, проживающим в плотности, не шибко разветвляющей звуковые волны, Куни и Эи могли общаться непосредственно через мысли, достаточно было лишь докоснуться и произнести желаемое внутри себя. Сможет ли Дзуши провернуть подобное с человеком?       С невероятной осторожностью русал показывается человеку, осыпленный светом бумажного тётина и луною, но лишь до носа и на значительном расстоянии, ведь всё-таки Дзуши не мог полностью доверять словам незнакомого существа и подпускать его ближе.       Да, он определённо точно контролирует ситуацию и не даст себя поймать. Будучи безоружным, верно. — Ты ведь русалка? — словно шелест листьев бамбука заинтересованно вопрошает человек, опускаясь на колени, чтобы лицезреть Куникудзуши более чётко. Его глаза оказались такими же тёмно-красными, как и весь он сам с ног до головы, будто тем самым предупреждая о себе: «Опасность, опасность, беги». Правда Дзуши не мог совсем знать, что кровь человека являлась пунцовой, а не голубой, как у русалок. — Да, это так, — стараясь не быть громким ввиду непривычки разговоров вне толщи воды, Куникудзуши выныривает по торс, оставляя кончики прядей плавать по поверхности. Его голос звучит более мелодично и протянуто, не так, как у человека: по-жёсткому резко, обрывисто; ведь русалки по своей сути певцы, хотя, если быть честным, Дзуши никогда не понимал смысла в этом занятии, наблюдая в очередной раз за матушкой, сидящей на песке и тянущей нежную песню. Его голос искрился и не был ласков и мягок, действительно походил более на человеческий, хоть и в сравнении звучал не настолько грубо.       Отблеск чего-то неясного и жуткого алых глаз заставил Куни чуть обождаться. Кажется, и в недрах его собственного сердца появилось нечто подобное. — Здравствуй, русалка. Меня зовут Кадзуха Каэдэхара, — мужчина заинтересованно пожирает взглядом прямые пряди тёмных волос, прикрывающих такую же, сродни человеческой, мужскую грудь, хоть и намного меньшую по сравнению с самураем, медленно переключаясь к зрачкам. — Ты понимаешь всё, о чём я говорю?       Ответ не нужен. Куникудзуши резко взмывает вверх, ударяя массивным хвостом по воде, тем самым в мгновение ока оказавшись вблизи человека. Кадзуха юлит, не шелохнувшись. Дзуши еле ощутимо касается его забинтованной руки тыльной стороны ладони, дотрагиваясь до оголённых пальцев, и произносит беззвучно: «Ты меня слышишь?».       Каэдэхара вопросительно прикрывает чужую ладонь другой рукой, отчего окровавленные от недавнего пореза бинты слегка намокают. По телу Куни проходит дрожь, однако он делает вид, что не боится, будто его сейчас крепко схватят, больно сдавив. Этого не происходит, как и ответа на немой вопрос, значит, лишь русалки имеют возможность общаться сквозь мысли. — Как мне отблагодарить тебя за спасение, русалка? — произносит Кадзуха, когда Дзуши возвращает свою руку себе. Его багровые глаза становятся более пустыми и нежными. — Не знаю, — прямо отвечает Дзуши, внимательно рассматривая человека, по сравнению с ним пестрящим цветами. — У тебя есть имя? — Ку ни ку дзу ши, — тянет плавно и по слогам, яко мелодии ракушки, стараясь зацепить своим именем человека с ещё более долгим именем. Хотя выходит так, что у Дзуши имя также говорилось довольно расстянуто. — Хочешь стать друзьями, Куникудзуши? Так и началась их невероятная история.