365

Ганнибалу было скучно, и он жалел о том, что теряет такой прекрасный день у моря, растраченный на долг и обязанности. Дядя Робертус продолжал разглагольствовать о важности уважения со стороны деловых партнёров, в то время как его красивый племянник стоял рядом с ним на тротуаре: сильные руки небрежно покоились на деревянных перилах, а янтарные глаза беззвучно скользили по берегу внизу. Там был молодой человек с вьющимися каштановыми волосами и ярко-голубыми глазами; он бегал вдоль кромки воды, гоняясь за несколькими перевозбуждёнными собаками. В нём было что-то такое, что заставляло Ганнибала смотреть снова и снова — редкое явление, учитывая, как трудно обычно было привлечь его внимание. — Ну давай же! — рассмеялся мужчина, обращаясь к одной из лохматых собачьих голов, и зашёл глубже в воду, подбадривая животное решиться на заплыв. Этот смех был ослепительным, захватывающим; он плыл по морскому ветру, смешиваясь с солью и солнцем, словно напоминая, что жизнь — это нечто большее, чем бесконечные сделки с тяжеловесными партнёрами и неумолковая забота о благополучии семьи. В этом смехе была магия. Он каким-то образом проник прямо в сердце Ганнибала — вместе с прекрасным юношей, его застенчивой улыбкой и ангельскими чертами. Суровое выражение лица Ганнибала смягчилось, и он сам улыбнулся — глаза сверкнули за сотней тысяч долларов, стоивших его костюма, при прикосновении к чему-то живому, не лишённому души. — Чему ты улыбаешься, Ганнибал? — неодобрительно фыркнул дядя Робертус. Он проследил за взглядом племянника в сторону воды и тяжело вздохнул. — О нет, только не снова. Очередная твоя красивая игрушка. У нас нет времени на подобные глупости, когда вся сделка вот-вот ускользнёт сквозь пальцы. Мы приехали в Америку не в отпуск, и, боюсь, мне придётся напомнить тебе, что и твоя жизнь — тоже не отпуск. Глупости. Словно Ганнибал не посвятил работе всю свою жизнь. Словно он не пожертвовал всем остальным, чем мог бы быть. Молодой человек стоял в сияющей серо-голубой воде и смотрел, как его собаки плывут впереди. Он хлопнул по воде рядом с одной из них, нервничавшей перед попыткой. Тёплое, возбуждённое ощущение начало медленно скручиваться низко в животе Ганнибала, пока он не отрываясь смотрел на фигуру юноши — стройную, но крепкую, изогнутую именно там, где нужно. Тёмно-синие плавки подчёркивали сильный торс и гладкий плоский живот, длинные красивые ноги и упругую, великолепную задницу. Во рту у Ганнибала пересохло, ладони вспотели — и не только от летней жары. Такому хорошему парню, как этот, нужно было лишь одно: чтобы кто-то его любил, заботился о нём, давал то, чего он заслуживает. Ганнибал почти мог представить, как тот смеётся или краснеет, как отводит сияющие голубые глаза в смущённой застенчивости. Обычно влечение было для Ганнибала мимолётным переживанием — слабостью, которой он снисходительно позволял существовать, чтобы заглушить скуку и одиночество роли, в которую был рождён, тяжёлого обязательства, от которого он не мог избавиться даже ради нескольких часов удовольствия. Он не привык к тому чувству, что поднималось сейчас внутри, и всё же не мог игнорировать этот внезапный, захватывающий напор, заставлявший его снова и снова замечать этого потрясающего юношу с волшебным смехом и печальными глазами. Был ли он так же одинок, как сам Ганнибал? С той же ненасытной жаждой, которую невозможно было утолить? — Обрати внимание и прояви уважение! — резко сказал Робертус. — Что ты собираешься делать с этой встречей? — Я уже сказал тебе, — ответил Ганнибал, продолжая следить за незнакомцем, выходившим из воды и откидывавшим с лица любимую, прекрасную прядь кудрей. Неотразимый. Недосягаемый. Как, видя такую красоту, он должен был оторвать взгляд, вырваться из этого видения и заставить себя вернуться к неприятной теме? — Я не буду иметь дел с Мейсоном Вёрджером, — продолжил Ганнибал, не отводя глаз от своего нового предмета обожания. — Он отвратительный, вульгарный человек, и вам должно быть стыдно даже думать о том, чтобы брать у него деньги. — Мне должно быть стыдно? — переспросил Робертус. С его высокими, благородными скулами, золотисто-коричневой кожей и любовью к безупречным костюмам он обычно выглядел как постаревшее отражение своего племянника. Но сейчас между ними будто пролегла пропасть. — Ты не раз позорил нас своими развратными увлечениями и излишествами, своей жестокостью к врагам, и мы закрывали на это глаза, пока всё шло гладко. Но теперь, если мы не сможем заключить сделку с Вёрджером, мы… — Мы — одна из самых могущественных, процветающих и непобедимых криминальных семей в мире, — перебил его Ганнибал, снимая тёмные очки и в упор глядя на дядю, пользуясь теми несколькими дюймами роста, что давали ему преимущество. — И во многом это заслуга изменений, которые я провёл после того, как вы возложили на меня больше ответственности по достижении мной совершеннолетия. Уже более двадцати лет я защищаю наши интересы, не подпускаю ни одного волка к нашим воротам — или разрываю их в клочья, не позволяя им вредить нашим перспективам… — Разрываешь в клочья и пожираешь, — яростно прошипел Робертус, его гнев был не меньше, чем у племянника. — Ты неуравновешен, Ганнибал. Ты непредсказуем. С тобой всегда было что-то не так — с тех пор, как погибли твои родители… и всё, что случилось потом. — Я позорю тебя, дядя? Или моя тьма пугает тебя настолько, что ты предпочитаешь оскорблять меня, лишь бы не признать очевидное — что я тот человек, которого тебе следует бояться? Ты и твоя священная гордость, твоя ненасытная жадность… Ты хочешь, чтобы мы вели дела с человеком, который создаёт детские лагеря с единственной целью — запугивать и издеваться над обездоленной молодёжью! — голос Ганнибала опустился до низкого, смертельно опасного шипения. — Семья была бы ничем без меня и моих методов защиты. И потому вы были абсолютно правы, закрывая глаза на мои пороки. Я предлагаю вам продолжать в том же духе и позволить мне делать мою работу. Есть и другие предложения — куда более выгодные. Я найду их. — У тебя поразительно крепкие нервы — изображать из себя совесть после того, что ты сотворил с братьями Каннингем, — процедил Робертус. — Это было отвратительно. Тебе не приходило в голову, что тебя рано или поздно вычислят? Что за тобой придут убийцы, если ты и дальше будешь выставлять трупы напоказ с таким высокомерием и… эстетством? — Я знаю, что делаю, дядя. Раньше ты мне доверял. И, учитывая, что братья Каннингем были не только жалкими союзниками, но и серийными насильниками, я считаю, что моё обращение с ними было более чем уместным. — Я не знаю, кем ты себя возомнил, — прорычал Робертус. — Но если ты считаешь, что этот мир — ад, то ты такой же его обитатель, как и те, кого ты судишь и казнишь. С этого момента хотя бы просто стреляй им в лоб и покончим с этим. Мейсон Вёрджер прибудет на виллу в Тоскане через неделю, и ты проведёшь переговоры. В противном случае не удивляйся, если я прикончу тебя быстрее, чем ты перережешь глотки этим Каннингемам. — Вообще-то, я не спешил, — спокойно ответил Ганнибал. — И подобные угрозы я от тебя уже слышал. Ни одна из них так и не была исполнена. Он изящно пожал плечами и повернулся к океану — только для того, чтобы ощутить, как холодные, бурлящие волны настроения накрывают его с головой. Утро давно перетекло в полдень, поднялся ветер, игриво рябивший воду, а неподалёку группа детей возводила грандиозный замок из песка. Молодой человек и его собаки исчезли — ушли, пока Ганнибал и Робертус спорили. Возможно, было бы не так уж плохо, если бы ты отнял у меня всё это, — мрачно подумал Ганнибал. — Забери деньги, роскошь, всё до последнего. Дай мне начать сначала. Позволь переродиться и проложить собственный путь в этом мире. Возможно, тогда у меня наконец появится шанс понять, кто я и чего на самом деле хочу. — Тебе давно за сорок, чтобы рассуждать как подросток, собирающийся в колледж, — покачал головой Робертус, щёлкнув языком, утомлённый беспокойством племянника. — И не сомневайся: от этой семьи тебе не уйти. У тебя есть обязанности, и ты их выполнишь. Иначе не жди ни снисхождения, ни уступок. Кровные узы не заставят меня и дальше потакать тебе. Ганнибал прекрасно знал, что его дядя — лишь мастер пустых угроз. Робертус усыновил его восьмилетним мальчиком после того, как родители и младшая сестра Ганнибала погибли при ужасающих обстоятельствах в Литве, и воспитал его как собственного наследника. Потеря Ганнибала ранила бы Робертуса сильнее всего на свете, и, несмотря на всю его браваду, он вряд ли сделал бы что-то большее, чем продолжал бы ворчать, какими бы ни были будущие «прегрешения» племянника. — Сегодня прекрасный день, дядя, — беззаботно сказал Ганнибал, легко похлопав Робертуса по руке, прежде чем уйти по дощатому настилу в сторону здания клуба, откуда, как ему показалось, доносился слабый лай собак. — Надеюсь, у тебя ещё будет шанс им насладиться.

***

Уиллу не стоило соглашаться на праздничный ужин, но Беверли была такой настойчивой — и, к тому же, искренне хотела как лучше. — Ты слишком редко бываешь дома, — сказала она после того, как они закончили разбирать улики по последнему делу об убийстве, над которым работали. Преподавание казалось ему скучным и совершенно лишённым вдохновения, а консультирование для ФБР, при всей своей значимости, выматывало эмоционально. Уилл жаждал того редкого, почти опьяняющего удовлетворения, которое приносило восстановление справедливости, но цена за это была высокой. После того как он вкладывал без остатка свою чрезмерную эмпатию в поимку убийц, погружался в тревожный, искажённый мир криминального мышления — и с пугающим осознанием понимал, что ему это нравится, — ему почти всегда требовалось уединение, чтобы прийти в себя. Собаки были идеальной компанией: рядом с ними не существовало давления, ожиданий или необходимости «быть нормальным». У Уилла было так много любви, которую он мог бы отдавать, но он не представлял, где ещё мог бы ею поделиться — он слишком хорошо знал, насколько странным и неловким его считали люди. Поэтому он ответил с лёгким раздражением, хотя и не смог сдержать едва заметную улыбку в ответ на терпеливую, дружескую заботу Беверли: — Я провожу время вне дома ровно столько, сколько могу выдержать. Думаю, вы заметили, что я предпочитаю общество собак. Если честно, люди — это не совсем моё. — А когда ты в последний раз решался куда-нибудь выбраться и дать людям ещё один шанс? — спросила она. — На прошлой неделе я был на пляже, — с гордостью сообщил Уилл. — Ммм, и ты завёл новых друзей? — Беверли приподняла бровь. — Я… научил Уинстона плавать, — рассмеялся Уилл. — Не думаю, что он когда-либо раньше был в океане. Это было ужасно смешно: Бастер всё время лаял, будто требовал, чтобы он зашёл поглубже, и… Думаю, тебе стоило это увидеть. — Звучит здорово. Я рада, что тебе было хорошо, — она пожала плечами. — Если ты и правда хочешь провести свой день рождения в одиночестве на рыбалке, я больше не буду тебя уговаривать. Я просто хотела предложить тебе поужинать с нашей командой — ты, я, Прайс и Зеллер, если захочешь чего-то более особенного. Мы так отмечаем все дни рождения, и это всегда отлично. Ты когда-нибудь был в «Лиззи» в центре? Там потрясающие морепродукты… и у них есть маргарита с арбузом и специями. — Ну как тут устоять? — усмехнулся Уилл, закрывая ноутбук и протирая глаза под очками. Его усталое сердце чуть теплее сжалось от того, что Беверли предлагала ему дружбу — спокойно, без нажима. Может быть, в конце концов, попытаться пообщаться было не так уж и страшно. Его мозг всё ещё вздрагивал при одном только этом слове, но… немного. Совсем чуть-чуть. Иногда.

***

Почему я просто не слушаюсь своих инстинктов, когда они прямо говорят мне не делать ничего подобного? Уилл выдавил из себя, наверное, уже двадцатую натянутую улыбку за вечер, пока они с коллегами потягивали маргариту с пряным арбузом, а на столе появлялись корзинки с кольцами кальмара и начос. Здесь было слишком шумно, слишком ярко, и хотя он без труда терпел привычную, по-своему обаятельную болтовню Прайса, Зеллера и Беверли, всё остальное в этой обстановке вызывало у него ощущение, будто кожа вот-вот покроется крапивницей. Отвратительные хиты из топ-40 гремели из динамиков так, что приходилось почти кричать, чтобы тебя услышали, а за соседними столиками было слишком много парочек, занятых тем, от чего Уиллу хотелось не ждать следующего момента, а закричать. Они целовали друг друга в щёки, держались за руки через стол — но хуже всего было то, как они смотрели друг другу в глаза, словно загипнотизированные. Будто жизнь была простой и приятной. Уилл отказывался верить, что ему так тяжело смотреть на пары потому, что он сам хотел бы быть частью одной из них. Какая глупость. Конечно, он не настолько одинок — ладно, он не чувствовал ничьих прикосновений, кроме собственных, уже слишком много месяцев, чтобы их считать, и да, когда он был моложе, он мечтал влюбиться, принадлежать кому-то… Но это были наивные, детские фантазии, пропитанные диснеевскими клише. Теперь он был достаточно взрослым, чтобы понимать: такая любовь существует только для «нормальных» людей — тех, кто умеет находить друг друга и общаться благодаря своему загадочно эффективному «нормальному» поведению. И всё же, несмотря на всю эту тщательно накопленную мудрость, Уилл тоскливо вздохнул. — Я… пойду найду мужской туалет, — солгал он, когда его соседи по столу кивнули и тут же продолжили оживлённый разговор. Они вовсе не игнорировали его — наоборот, старались втянуть в каждую шутку, каждый абсурдный рабочий анекдот и восторженный рассказ о хобби. Но Уилл никак не мог найти точку соприкосновения. В этом и заключалась проблема: он, казалось, никогда её не находил. На самом деле ему просто нужно было выйти хотя бы на несколько минут — на улицу, вдохнуть свежий воздух, подальше от синтезаторов, текилы и чертовски навязчивых прикосновений. Он рассеянно зашагал по тротуару мимо других переполненных ресторанов и баров, наслаждаясь прохладным ветерком на лице и тем, как дневная влажность сменилась тёплым, но не удушливым вечерним воздухом. Наверное, он действительно слишком задумался, потому что налетел на другого мужчину, будто тот возник из-за угла прямо перед ним. Это было странно — одного взгляда на незнакомца хватало, чтобы понять: он слишком собран, слишком уверен в себе, чтобы сделать неловкий шаг или допустить ошибку. Они разошлись, и, подняв глаза, Уилл встретился с мягким, знойным взглядом золотисто-янтарных глаз. Затем он заметил едва уловимую улыбку, приподнявшую уголки полных, красивых губ и на мгновение обнажившую острые, белые зубы. Мужчина был на пару дюймов выше Уилла, но при этом каким-то образом буквально возвышался над ним, излучая силу и чувственность. Резкие скулы, густые светло-каштановые волосы, тронутые серебром, блестевшим в лунном свете. — Ты заблудился, милый мальчик? — спросил незнакомец, глядя на Уилла. Его плечи казались неправдоподобно широкими, а всё его тело источало странное, пьянящее ощущение сдерживаемой агрессии. Уилл вздрогнул и покачал головой, ощущая себя одновременно неловко, тревожно и сбитым с толку. Он развернулся и поспешил обратно к ресторану, прошёл ещё несколько витрин и только потом оглянулся через плечо — незнакомец с тяжёлым, почти неотрывным взглядом исчез. С новым чувством благодарности Уилл вернулся за стол, где его уже ждал свежий кувшин густого, пурпурного напитка — попытка отвлечься от мимолётной, но по-настоящему тревожной встречи. Однако даже после трёх порций ледяной, крепкой смеси воспоминание не исчезло. Если уж на то пошло, лёгкое опьянение словно ослабило его внутренние барьеры и позволило мыслям проникнуть глубже. Он даже не возражал, когда ему подали брауни а-ля мод с одинокой свечкой, и весь ресторан фальшиво затянул «С днём рождения тебя». Обычно в такие моменты он краснел до корней волос и мечтал провалиться сквозь землю. Но сейчас он неожиданно начал отдаляться от происходящего вокруг, погружаясь внутрь себя, туда, где всё ещё жил образ странного мужчины. Уилл не мог понять, почему чувствовал такую тревогу — и почему никак не мог перестать думать об этом.

***

Вернувшись домой и позаботившись о собаках, Уилл рухнул на кровать и почти мгновенно провалился в глубокий сон. Проснулся он на следующее утро вялым и дезориентированным, удивляясь непривычной тишине. Обычно Бастер и Зои уже вовсю прыгали по краям кровати, требуя, чтобы он встал, накормил их завтраком и вывел играть во двор. Один взгляд на часы заставил его резко сесть — шок был таким, будто его окатили ледяной водой. На прикроватном столике стояли часы, но не его — старомодные, с изящными золотыми стрелками, медленно движущимися под стеклом. И сам стол был чужим. Это была не его комната. Он лежал на огромной кровати с балдахином, в роскошной спальне, где всё — от стен до портьер — было утоплено в пышном, кроваво-красном бархате. Уилл заметил на столе свои очки, поспешно надел их, метнулся к окну, распахнул створки и высунулся наружу, пытаясь увидеть как можно больше. Он находился на втором этаже здания, похожего на старинный особняк из серого камня, с тёмно-зелёными ставнями. Внизу раскидывался огромный сад с причудливо подстриженными деревьями. Уилл глубоко вдохнул, стараясь успокоиться: осознание того, что его похитили, впилось в сознание болезненно и резко, и он попытался втиснуть эту мысль среди прочих тревог, давно поселившихся в нём. В воздухе пахло жасмином, и было заметно прохладнее, чем дома. За золотыми воротами на другом конце сада тянулись, казалось, бесконечные зелёные холмы — нетронутая сельская красота, которую в США уже почти невозможно было встретить. Где, чёрт возьми, он находился? Голова закружилась, во рту пересохло, и Уилл выскочил из комнаты, с облегчением обнаружив, что дверь не заперта. Он оказался в массивной библиотеке и замер, уставившись на огромную картину маслом — возможно, Ван Гога, и при этом выглядевшую как подлинник. Всё вокруг было слишком ярким, слишком насыщенным, ошеломляющим; он никак не мог привыкнуть к происходящему, кроме как ощущать непрерывное, оглушающее изумление. — Ты заблудился, милый мальчик? Уилл резко обернулся и едва не рухнул на пол — руки и ноги казались ватными, без сомнения, из-за остатков какого-то препарата, которым его усыпили, чтобы без труда перевезти. Перед ним стоял тот самый незнакомец, появившийся накануне у ресторана. В идеально сшитом костюме-тройке он выглядел бы воплощением респектабельности и здравомыслия, если бы не опасный блеск в глазах и хищная, угрожающая улыбка. — Кто вы, чёрт возьми, такой? — потребовал Уилл, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. — Где я нахожусь?