Полночное кафе

      Нормально поспать у Леви получалось редко. Его сон чаще всего был поверхностным и коротким, но если везло, то удавалось уснуть хотя бы часа на четыре. Хотя это было роскошью. Час или два — всё, чем он перебивался из ночи в ночь. Ещё и боль в боку не хотела отпускать — кололо, как после долгой пробежки. И мысли. Мысли о новенькой лезли в голову толстыми щупальцами, разбухали и давили на череп изнутри. Как тут уснуть?       Он перевернул подушку на прохладную сторону — всем известная хитрость, которая почти никогда не работала, — и сделал глубокий вдох. Надо попытаться перестать думать. Ему очень нужна тишина. Пустота. Покой. Минуты шли, не так давно ожившие часы ритмично тикали откуда-то снизу и, казалось, у него начало получаться. Тело, обманутое незамысловатым ритуалом, стало расслабляться, веки приятно потяжелели, навязчивые мысли отползли. Леви начал проваливаться в сон…       И тут же был вышвырнут обратно хриплым и свистящим звуком. Храп. Храп Министра, если быть точнее. Крыс сладко дремал на соседней подушке, свернувшись в чёрный пушистый комок, и отвратительно храпел. Этот шерстяной мерзавец будто назло выдавливал из своих крысиных лёгких самый гадкий звук на свете.       Леви распахнул глаза. Гадость. Ну какая же гадость. Будь проклят тот день, тот час и та секунда, когда он так легко согласился жить бок о бок с этой тварью. Хватит. Нельзя. Сейчас главное — не дать себе разозлиться. Потому что злиться — значит окончательно проститься со сном.       Он снова зажмурился, сделал ещё один вдох, на этот раз через стиснутые зубы, и прислушался, вцепившись пальцами в край одеяла. Тишина. Только его собственное сердцебиение в висках да едва уловимое, сиплое посапывание паскудного комка. Спокойно. Это просто фоновый шум. Он должен успокаивать. Он должен умиротворять. Леви ненавидит этот шум всей душой.       Мысленно начал перебирать содержимое кладовой. Консервы, мука, чай, сахар. Всё в порядке, каждая банка на своём месте. Это убаюкивало. Тело снова стало тяжёлым, список превратился в бессмысленную кашу… Темнота накрывала с головой…       Резкий всхрап, похожий на бульканье засора, снова выдернул Леви из сна.       Он вздрогнул всем телом, сердце бешено заколотилось, вот-вот готовое пробить грудную клетку, а боль в боку вернулась с новой силой. Вот и всё. Жалкие крохи сна мгновенно испарились, будто их и не было. На смену им пришло то самое гадкое бодрствование, смешанное с яростью.       Леви перевернулся на спину и, уставившись в потолок, слушал, как Министр, удовлетворённо похрюкивая, переворачивался на другой бок. Крыс. Это всего лишь крыс. Кости, шерсть, усы. Его можно взять за шкирку и швырнуть об стену. Звук получится хрустящий, сочный, будто яблоко от тяжести отвалилось с ветки и раскололось об камень. А потом убрать. Собрать ошмётки тряпкой, вымыть пол до скрипа едким средством, чтоб ни пятнышка. И никакого храпа никогда больше.       Ничего подобного Леви, разумеется, не сделал. Вместо этого он медленно и бесшумно — чтобы не потревожить Министра — поднялся с кровати. Нужно что-то делать. Не потому что хочется, а потому что иначе мучения его никогда не закончатся.       Бросив случайный взгляд на тумбочку, он увидел ту самую потрёпанную книгу, которую положил, как только вернулся к себе после ночной смены. Книжка симпатичная, только вот что с ней делать? Да и вообще: что это за книга такая без букв? Чепуха, да и только. Либо чья-то не очень смешная шутка.       Леви взял книжонку, сел на край кровати и снова открыл её: чистые страницы, ни кляксы, ни помарки. Он аккуратно поднёс её к лицу и глубоко вдохнул — запах приятный. Совсем не такой, как у остальных книг здесь: от старости и чужих рук они начинали смердеть пылью и затхлостью. После них ему обычно хотелось помыть руки. Но эта была другая, будто совсем новая.       И что мне с тобой делать?       И так покрутил книжонку, и эдак — с какой стороны ни посмотри, вещица совершенно бесполезная. Как чтиво — точно.       — Чего ты раскопошился? Неужели твоя священная уборка не помогла, и у нас таки завелись мыши да тараканы? — недовольно прохрипел Министр, не открывая глаз.       — Заткнись и спи.       — С тобой уснёшь, как же, — Министр всё же приоткрыл один глаз, представлявший в темноте узкую чёрную щель. Он вытянул шею, приподнявшись на передних лапах, и его усы дёрнулись. — Что там у тебя?       — Книга.       Крыс фыркнул и плюхнулся обратно на подушку.       — Понабрался всё-таки дурости от старикана? Тоже теперь будешь с книжками таскаться и говорить загадками?       — Она пустая. В ней ничего нет.       Министр снова поднял голову.       — То есть как «ничего»? Как книга может быть пустой?       — Я о том же, — пробормотал Леви, проводя подушечкой большого пальца по гладкой бумаге.       — Ага! — Министр вдруг поднялся и уселся по-человечески, опираясь на спинку кровати. Передние лапки сложил на пушистом брюшке. — Так значит, это и не книга вовсе! Это, коллега, личный дневник!       — С чего ты взял?       — Давай порассуждаем логически, — Министр отставил одну лапку, загибая пальцы. — У нас есть нечто, что выглядит как книга, но по факту книгой не является, ибо лишено её базового атрибута — текста! Следовательно, перед нами что-то, что предназначено для заполнения. Дневник, ежедневник, блокнот для глупых заметок. А раз он пустой, значит ничейный и абсолютно девственный. Можешь сделать его своим, вписав туда, например, расписание уборки. Или стишок какой придумай.       Леви молча смотрел на крыса, а потом перевёл взгляд обратно на пустые страницы. Написать что-то? А что? Что пишут? Даты? События? Какие события? «Сегодня мыл полы. Сегодня мыл посуду. Сегодня Джо пролил чай. Сегодня пришла новенькая».       — Напиши рецепт той своей булки с корицей, — предложил крыс, уже снова укладываясь и зарываясь мордой в одеяло.       — Зачем? Я его наизусть помню.       — Ну что за бестолковые вопросы? На память! Для будущих поколений! Мало ли что — вдруг забудешь к старости, а тут тебе на полочке лежит подсказка.       — Каких к чёрту…       — Каких ещё поколений, да? — Министр закончил за него. — Не знаю я, Аккерман! Всякое в жизни случается! А теперь либо напиши уже что-нибудь в эту книжонку, либо сожги её к чёртовой бабушке, либо вали вниз и не мешай мне спать! Я не могу расслабиться, когда ты тут шелестишь, скрипишь матрасом и громко дышишь.       Крыс резко отвернулся, вильнув хвостом, и демонстративно захрапел, изображая глубокий сон. Леви ещё секунду смотрел на тёмный комок на соседней подушке, потом выдохнул, пытаясь выпустить из себя остатки напряжения вместе с воздухом. Ну какая же глупость.       Рука сама потянулась к ящику тумбочки. Там внутри, под стопкой носовых платков, лежало перо с потускневшим наконечником и почти пустая чернильница с засохшими подтёками по краям. Старый хлам от прежнего хозяина, наверное. Леви никогда не понимал, зачем это хранил, но и выбросить рука не поднималась.       Он встряхнул чернильницу. Содержимое было слишком густым, почти застывшим. Пришлось капнуть воды из стакана и долго мешать пером, пока смесь не приобрела насыщенный синий цвет.       Ну и чем я занимаюсь?       Перо неудобно легло в руку — Леви не писал уже очень давно, не было нужды. Он открыл книгу на первой странице, обмакнул перо и вывел первое корявое слово: мука.       Дальше пошло само.       Мука — 500 г. Просеять дважды. Дрожжи — 10 г. Растворить в тёплой воде. Сахар — 80 г. Соль — щепотка. Смешать всухую. Масло — 75 г. Растопить, остудить до комнатной температуры. Замешивать 15 минут.       Каждое последующее слово выходило чуть менее корявее предыдущего. Сам процесс письма успокаивал, пусть это и дурость. Пусть никому на свете это не нужно.       Последняя строка: Выпекать при 180°C до золотистой корочки. Точка. Чернила ещё не успели просохнуть, тускло поблёскивая в скупом свете.       За спиной храп Министра внезапно оборвался.       Леви сидел неподвижно, глядя в пустоту над страницей — секунду, две, — потом закрыл книгу, хлопнув обложкой.

***

      — Ханджи, — окликнул её Леви. — Не разговаривайте с ним. Бесполезная трата времени.       Она перевела взгляд с крыса на его напряжённую спину. Задумалась на секунду, потом пожала плечами. С того момента, как она вошла в это кафе, её не покидало чувство, что попала она в сумасшедший дом, только со странной болтливой крысой. Не то чтобы её смущали крысы (да и сумасшедшие дома её тоже мало смущали, по крайней мере, как концепция), смущала её конкретно эта.       — Почему? — спросила, поправив очки.       И в тот же миг в лицо ей ударил порыв ветра такой неожиданной силы, что она не успела ни вдохнуть, ни зажмуриться. Лёгкие будто сплющились в лепёшку, а воздух в них закончился весь до последней капли. Ханджи рухнула на стол, успев опереться на руку, а другой схватилась за горло, тщетно пытаясь вдохнуть. Грудную клетку невыносимо жгло, перед глазами поплыло, и сквозь эту пелену побежали разноцветные колючие звёзды. Она быстро-быстро заморгала, пытаясь их отогнать, но они только множились.       Голова закружилась до тошноты. Ханджи подняла глаза и сквозь вереницу пёстрых звёзд разглядела творящееся вокруг сумасшествие. Посуда — белые, синие, красные чашки; тарелки круглые и квадратные; вилки и ножи — парили в воздухе над столиками, медленно вращаясь. Столовые приборы звенели, сталкиваясь, отлетали в противоположные стороны, где, встретившись с препятствием, плыли обратно навстречу друг другу. Солонка и перечница хороводили вокруг чайника — то и дело рассыпая содержимое — будто планеты вокруг солнца.       Обои — Ханджи краешком глаза увидела, только краешком, потому что смотреть прямо было невозможно — вдруг пошли пузырями. Они, такие лёгкие и воздушные, как простыни, отклеивались от стен целыми полотнищами и плыли, плавно переворачиваясь, меняясь местами, перекручиваясь.       Цветы на полках вылетали из горшков, и следом за ними — комья земли. Влажные и сухие, вперемешку с мелкими камешками и корешками, они кружились вокруг Ханджи, осыпались на голову, падали за шиворот, попадали на веки.       Её бросило в пот, который тут же пошёл крупными каплями по спине, под мышками, по лбу, стекая в глаза, щипля. Она всё ещё пыталась дышать, хватая воздух мелкими и частыми глотками, всхлипывала, сипела и никак не могла поймать ритм.       А потом ветер пропал так же резко, как и возник из ниоткуда. Ханджи моргнула. Раз. Два. Три. Посмотрела прямо перед собой и сделала вдох — успешно. Затем ещё один, чтобы наверняка, и, полностью насытившись кислородом, оторвалась от стола. Посуда теперь стояла на полках. Обои висели на стенах. Цветы торчали из горшков, целёхонькие. Звёзды перед глазами погасли.       Совсем расслабившись, она прикрыла глаза и откинулась назад — и тут же провалилась в пустоту: спины не коснулось ничего, хотя должна была спинка стула. Ханджи еле удержалась, вцепилась в край столешницы.       — Чёрт!       Под пальцами — гладкое дерево стойки в противовес чуть шершавой кромке столика, за которым она только что сидела. Да что до фактуры — высота не та. Ноги едва доставали до перекладины.       Ханджи посмотрела вниз. Потом подняла глаза: в паре метров перед ней оказался ряд полок с чашками, аккуратно расставленными по размеру. А ещё бутылки, баночки со специями и чаями.       Она повернула голову направо. С книгой на коленях и чашкой по правую руку сидел Сэм. Он неспешно перевернул страницу, пальцем щекотнул абзац — и перевернул обратно, будто содержимое не понравилось.       — Ой, опять облилась… вот ведь неряха, — донёсся откуда-то сзади расстроенный голос Патриции.       — Начальник, у меня стакан с чаем снова пропал! — тут же перекрыл его Гэри откуда-то справа. — Что у нас сегодня на ужин? Чую корицу…       Ханджи не повернулась. Сидела, уставившись в полки перед собой, и пыталась понять, в какой момент она сбрендила. Ведь только что — только что, буквально секунду (минуту) назад — она сидела совсем в другом конце зала. Угловой столик, Гэри слева, Джо справа, Министр — на столе в центре. Она это точно помнила, ведь с головой у неё полный порядок. А ещё у Джо на воротнике было коричневое пятно, она обратила на это внимание и почему-то запомнила. А теперь она оказалась за стойкой, и пятна на воротнике Джо отсюда не видать, потому что сам он теперь где-то за её спиной.       Ханджи сняла очки, протёрла стёкла о край несвежей рубашки и надела обратно. Пейзаж не изменился.       Наверное, ей что-то подсыпали в чай. Это было бы, пожалуй, самым простым объяснением. Неприятным и подлым, но хотя бы логичным: галлюцинации, дезориентация, возможно, провалы в памяти. Хотя кто и зачем стал бы это делать — непонятно.       Сэм прошуршал страницей.       Леви и Министра в поле зрения не было, и Ханджи решила, что на её вопросы сможет ответить старик. Она открыла рот. Закрыла. Почесала затылок. Прищурилась, как будто это могло помочь сформулировать как можно менее идиотский вопрос, потому что именно такие здесь, если она верно истолковала правила, были запрещены. Вопросов было много, и все они были либо слишком странными, либо слишком глупыми, либо звучали в голове примерно как: а скажите, я правда только что перелетела через весь зал, или мне это показалось? Нет, спрашивать нужно аккуратно, только вот ничего лучше, чем просто пялиться на Сэма, она не придумала.       Спустя, наверное, минуты три он заговорил, не поднимая глаз от книги:       — Вы скоро прожжёте во мне дыру, юная леди.       Ханджи дёрнулась. Щекам стало горячо — глупо, она и сама понимала, что глупо и неловко, — но вместе с тем ей стало легче от того, что он заговорил первым.       — Простите, — сказала она и поправила очки. — Я хотела спросить… но не знаю, как бы сделать это так, чтобы вы не решили, что я не в себе.       Сэм наконец поднял на неё глаза и улыбнулся.       — А вы в себе?       Ханджи подумала секунду.       — Я уже не уверена.       — Что ж, — он поднял книгу на стойку и аккуратно вложил между страниц мятый фантик. — Это, пожалуй, самый честный ответ из всех возможных. Я внимательно вас слушаю.       Она помолчала, подбирая слова. Потом решила, что подбирать бесполезно, и просто спросила как есть.       — Летающая посуда — это у вас тут в порядке вещей? А ещё обои, цветы…       Сэм откинулся чуть назад и склонил голову набок.       — Совершенно не хочу огорчать вас, но, к сожалению или к счастью, ничего подобного за всё время, что я здесь нахожусь, мне наблюдать не доводилось.       Ханджи нахмурилась. Значит, не видел. Хотя что мешает ему врать?       Она взяла чашку (откуда она взялась?) двумя пальцами и слегка наклонила — посмотреть, останется ли осадок. Янтарная жидкость качнулась, блеснула, не показав ничего подозрительного. Но это, разумеется, ни о чём не говорило: большинство приличных ядов не имеют ни цвета, ни запаха, ни вкуса, и именно поэтому они такие приличные.       Ханджи поставила чашку обратно.       — Понятно, — сказала она, хотя понятно ничего не было.       Итак. Она вошла в это кафе. Вошла через дверь, с улицы. Спросила про кофе, ей сказали про чай. Это точно было. Это она помнила, потому что она в себе. А вот что было до того, как она сюда пришла… Ханджи потянулась туда мысленно и нащупала что-то размытое, нечёткое, как отражение в грязной воде. Улица? Улица, наверное. Было светло или темно? Она не могла сказать. Откуда она шла? Куда она вообще направлялась до того, как увидела свет в окне и силуэты людей за стеклом? Это было вчера. Или сегодня? Или — и вот здесь у неё некомфортно кольнуло где-то за грудиной — может, это было значительно раньше, чем вчера, и что вообще такое это «вчера»?       Она попробовала копнуть глубже. Что было до кафе. Совсем до, намного раньше. Не улица — раньше улицы. А вот там было ничего.       Ханджи потёрла висок. Моргнула. Попробовала зайти с другой стороны, вспомнить что-нибудь конкретное — лицо, запах, звук. Ничего. Чистый белый лист, и на нём только одно: дверь кафе и свет в окне.       — Извините, Сэм, — сказала она наконец. — Право, неловко вас беспокоить. Вы случайно не помните, как давно я пришла?       — А какая, собственно, разница? Время, юная леди, это в лучшем случае — договорённость. В худшем — дурная привычка. Вы пришли тогда, когда пришли. И находитесь здесь ровно столько, сколько нужно. Этого, по моему скромному убеждению, вполне достаточно для любых практических целей.       Ханджи провела ладонью по лицу, надавив на глаза — крепко, как будто пыталась стянуть с себя кожу.       — Чего?       Сэм улыбнулся книге. Ханджи посмотрела на него ещё секунду, потом отвернулась. Ненормальный. Она задала вполне конкретный, вполне разумный вопрос — когда она вошла? вчера или сегодня? это же не какая-то сложная наука, это вопрос с ограниченным количеством ответов, — а получила в ответ какую-то… она даже не могла это сформулировать. Философию. Размытую и ни к чему не обязывающую философию от старика с фантиком от карамельки вместо закладки.       Время — это договорённость. Надо же. Вот бы договориться здесь хоть с кем-нибудь, чтобы ей нормально ответили на её вопрос.       В висках начало противно постукивать, а кожу вдруг обдало жаром — резким, некстати, как в самом начале простуды, когда ещё не понимаешь, заболел ты или просто перегрелся.       Она покосилась на зал. Гэри что-то втолковывал Джо, тыча вилкой в тарелку. Патриция разглядывала рукав. Всё было совершенно обычно и безобидно, и если бы не эта пульсирующая тяжесть в голове и полная неспособность вспомнить хоть что-то, можно было бы даже расслабиться и выпить чаю.       Она огляделась ещё раз, уже целенаправленно. Аккермана всё ещё не было. Крыса тоже. Интересно, куда они делись. Хотя, — она поморщилась, — крыс этот пустомеля, каких поискать, и пугает её до чёртиков. Его отсутствие было, пожалуй, единственным приятным обстоятельством последних — сколько там? — минут, часов, лет, договорённостей.       — Знаешь, приятель, — заговорил Джо. Ханджи обернулась всем корпусом. — Тебе бы на диету сесть. Уже третью булку умял. А мужчина, между прочим, должен быть…       — Это ты сейчас меня так жирным назвал? — Гэри аккуратно отставил чашку с чаем и выгнул бровь. — И откуда тебе знать, каким должен быть мужчина? Много ли в тебе самом мужского, старина?       — Ты на что намекаешь?       — На то самое.       — Повтори! — Джо вскинулся, и стул под ним с грохотом рухнул на пол. Обитатели столика у окна синхронно вздрогнули.       Старик Сэм нехотя оторвался от книги. Судя по взгляду, он был крайне недоволен тем балаганом, что развела эта парочка.       — Ребята, ну что вы, как дети, — беззлобно проворчал он. — Не шумите, а не то хозяин впадёт в немилость.       — Он первый меня жирным назвал! — Гэри подскочил с места.       — А он заявил, что я не мужик! Я ж просто совет дал, а он вечно всё в штыки!       — Я такого не говорил, свинья ты!       Джо замер и слегка согнулся, как будто ему врезали под дых. Затем медленно достал из заднего кармана старенький револьвер, провернул барабан и направил на приятеля.       — Извинись. Немедленно.       — Даже не мечтай. Я от своих слов не отказываюсь. Ты не просто свинья — ты особенно мерзкий и жирный сорт, который…       БАМ!       Пуля влетела точно между глаз Гэри. Его голова дёрнулась, и ровно между бровями забагровело круглое тёмное пятно. Серо-розовые ошмётки, вылетевшие из затылка, разбросало по стене и полке с полуживыми комнатными растениями, а один особенно наглый кусочек шлёпнулся прямо в кружку Джо, издав неприятный мокрый звук.       Сэм только закатил глаза и снова уткнулся в книгу, Патриция с Вилли прыснули от смеха, а Ханджи застыла, пальцами вцепившись в край стола, рот раскрыв так неестественно широко, что туда вполне могла бы поместиться целая булка с корицей.       — Какого дьявола вы тут шумите? — раздражённо рявкнул Леви, выглядывая из кухни. — Собери свои мозги обратно и прекрати пачкать мебель.       И тут, как по приказу, кусочки зашевелились. Медленно, будто нехотя, они соединялись друг с другом, образуя липкий комок, и ползли к ногам хозяина. Один ошмёток, которому не повезло плюхнуться в чай, беспомощно барахтался в жидкости, скользя по стенкам чашки, и тщетно пытался выбраться. Джо, смилостивившись, выловил «малыша» чайной ложкой и швырнул на пол, где тот без промедления слипся с сородичами. Преодолев ковёр, комок зацепился за штанину Гэри и начал медленно карабкаться вверх, как улитка. Уже через полминуты слизь добралась до шеи и юркнула в аккуратную дырку во лбу, оставив на коже лишь тёмный след.       — Вот и всё, — сказал он, подмигнув Ханджи. — Как новенький.       — Какого… — выдавила она, всё ещё держась за край стола.       Вилли, явно довольный зрелищем, хлопнул в ладоши и с широкой ухмылкой произнёс:       — Они часто так развлекаются, ты привыкнешь. Господин Аккерман, наверное, уже устал отскребать их мозги со стен.       — Я тоже так умею! Смотри… — Патриция уже подхватила вилку и с деловитым видом навела её на собственный глаз, как будто проверяла, под каким углом будет удобнее её воткнуть.       — Эй-эй, — Вилли перехватил её за локоть и осуждающе покачал головой. — Хватит на сегодня представлений.       Тем временем Леви, скрипя зубами, подошёл к угловому столику с банкой чистящего средства в одной руке и тряпкой — в другой.       — Убери это, — коротко бросил он Гэри, сунув ему в руки всё необходимое для уборки. Тот недовольно нахмурился, но принялся за дело. — Что ни день, то очередная выходка. Когда вы начнёте вести себя как взрослые?       Ответа, разумеется, не последовало: Джо внимательно разглядывал свои ладони, словно внезапно обнаружил на них ответ на главную загадку бытия, а Гэри насвистывал что-то весёлое, энергично стирая со стены остатки собственной головы. Леви, убедившись, что процесс пошёл, вернулся на кухню, пройдя мимо Ханджи и не удостоив её даже взглядом.       Ханджи тем временем всё никак не могла прийти в себя.       — Это всё сон, да? — почти шёпотом спросила она, вжимая голову в плечи.       — Как бы сказать, чтобы тебя не расстроить… — начал Вилли.       — Как есть.       Вилли бросил быстрый взгляд на Фрэнка. Тот едва заметно кивнул.       — Никто не знает. И… здесь не принято о таком говорить. Мы просто не думаем об этом. И тебе не советуем.       — Но… он же только что… мозги…       — Да. И что? Пей чай. Ешь то, что подаст господин Аккерман. Играй в шахматы. Читай. Здесь необязательно ломать голову о высоких материях… понимаешь?       — Нет. Вернее… да, я понимаю, о чём ты, но я не уверена, что хочу с этим мириться.       — Придётся. Таковы правила, — подал голос Леви. — Я ведь ясно вчера выразился: никаких идиотских вопросов. Что-то непонятно?       Ханджи посмотрела на стену, где ещё минуту назад было... Она не могла даже додумать до конца, потому что мозг любезно останавливался на полпути и предлагал подумать о чём-нибудь другом. О чае, например. О том, что корица пахнет хорошо. О том, что стулья здесь жутко неудобные.       Гэри. Пуля. Затылок. Потом — мозг всё-таки решил довести мысль до конца, хочет она того или нет — потом всё это собралось обратно без посторонней помощи. Заползло, устроилось на месте, и Гэри подмигнул ей как ни в чём не бывало.       Она вдруг подумала о том, что не знала о себе почти ничего. Это само по себе было странно, но на фоне последних — она покосилась на Сэма — договорённостей это казалось почти незначительным. Однако кое-что она знала точно. Не помнила, откуда, не могла объяснить, просто знала — как знают, что огонь горячий, не засовывая в него руку каждый раз по новой.       Мозги сами собой не слепляются.       Это так не работает. Это с точки зрения любой мало-мальски разумной картины мира невозможно. И даже, если допустить, что она ошибается насчёт всех возможных правил — это как минимум чудовищно невежливо по отношению к ней, как к человеку, который, вполне возможно, пришёл сюда совсем недавно.       Ханджи медленно выдохнула через нос. Хорошо. Допустим. Допустим, мозги здесь слепляются. Допустим, посуда летает, людей перемещает через зал без предупреждения, время — это договорённость, и никто ничего не объясняет, потому что здесь так не принято. Всё это она, положим, принимает к сведению. Но вот что её начинало по-настоящему злить — она почувствовала, как что-то внутри закипает, медленно, как чайник, который ещё не свистит, но уже собирается, похлопывая крышечкой, — так это то, что все вокруг, судя по всему, прекрасно знали ответы на её вопросы. И никто — ни старик с его договорённостями, ни Вилли с его «просто не думай об этом», ни господин Аккерман с его правилами, ни даже крыс — никто не удосужился сказать ей хоть что-нибудь внятное.       Она встала с барного стула.       — Значит, никаких вопросов, — сказала она в зал. — Правила у вас такие, видите ли. А правило, объясняющее, почему мне вообще никто ничего не объясняет — оно тоже есть? Или это тоже идиотский вопрос?       Джо и Гэри, переглянувшись, синхронно уставились в стол. Вилли кивнул Фрэнку. Патриция чихнула. Сэм снова улыбался книге.       — Эй, — повторила Ханджи. — Я у вас спрашиваю.       Гэри потянулся за булкой, но, поймав грозный взгляд Джо, тут же одёрнул руку.       — Решили дружно сделать вид, что меня здесь нет?       Вилли помешал чай, тихонько звякнув ложечкой.       Ханджи оглядела каждого по очереди. Затем прикрыла глаза на секунду — просто чтобы не произнести вслух то, что сейчас вертелось на языке — и развернулась к кухне.       С этими, видимо, каши не сваришь. Бесполезно. Но есть же здесь кто-то, кто хотя бы в теории несёт ответственность за происходящее? Хозяин, начальник, мужчина в фартуке.       — Господин Аккерман, — позвала она. — Я хочу поговорить.       Леви выглянул из кухни. Окинул её быстрым взглядом и, судя по выражению лица, увиденным остался в целом недоволен.       — Я занят, — сказал он. — Успокойтесь и налейте себе чаю.       — Нихрена подобного! Мне успокаиваться не надо, я в полном порядке! — крикнула она.       Леви закатил глаза и молча скрылся обратно за дверью. Ханджи без раздумий пошла за ним.       — Значит, так, — заговорила она на ходу, огибая барную стойку. — Сначала я пришла сюда. Откуда и когда — не помню. Потом меня перекинуло через весь зал без моего ведома и согласия. Так ещё и посуда летала! Мне соль и перец сыпались за шиворот! А вы говорите успокоиться?! Вашему гостю голову прострелили, а он после такого сидит и пьёт чай как ни в чём не бывало, — она толкнула кухонную дверь плечом. — На мои вполне серьёзные вопросы отвечать никто не хочет, они даже не смотрят на меня! Так что я очень вежливо, между прочим, очень вежливо, прошу объяснить мне хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь!       Кухня была маленькой, чистой и приятно пахла. Ханджи на мгновение даже стало неловко ругаться в таком хорошем месте, но, увидев господина Аккермана, который даже не обернулся на её голос и не придал её присутствию ни малейшего значения, все сомнения испарились. Она подошла ближе и встала сбоку, так, чтобы он хотя бы краем глаза видел, что она здесь, что она не ушла, что она намерена стоять рядом с ним сколько угодно. Свободного времени у неё, в общем-то, уйма.       — Что вам от меня нужно? — спросила она. — Я знаю, что вы меня опоили. Не знаю, чем именно, но это единственное разумное объяснение всему, что здесь…       — Вы нарушаете санитарные нормы, — произнёс Леви, не прекращая мешать что-то в миске. — Покиньте кухню.       Что-то внутри Ханджи щёлкнуло. Она шагнула вперёд, вцепилась в отвороты его рубашки обеими руками и дёрнула на себя. Миска чуть не слетела со стола. Леви послушно развернулся, потому что у него просто не осталось выбора, и теперь они стояли нос к носу.       — Ты вообще в себе?! Какого чёрта здесь происходит?! Человеку голову прострелили, а он сидит, чай пьёт, хихикает! Какие санитарные нормы?!       С потолка тихо посыпалась штукатурка. Белые крошки оседали на волосах Леви, на его лбу, на плечах. На полках, будто зубы на морозе, задрожали кружки. Одна сдвинулась к самому краю и замерла.       Леви смотрел на Ханджи совершенно спокойно. Потолок осыпался ему на голову, кружки тряслись, а он смотрел и молчал.       — Скажи что-нибудь! — Ханджи встряхнула его. Голос дрожал, и она ничего не могла с этим сделать. — Мне страшно, понимаешь? Мне ужасно страшно, я не понимаю, где я, кто я, и никто мне ничего не говорит, и ты стоишь тут как…       Кружка с полки всё-таки упала. Глухо стукнулась об пол и откатилась к стене.       Леви опустил взгляд на её руки, всё ещё сжимавшие его рубашку. Потом поднял обратно и посмотрел в глаза.       — Отпустите меня, — сказал он негромко.       С полки сползла ещё одна кружка и на этот раз, упав, звонко разбилась. Трещина в штукатурке над шкафом поползла вбок, тихо потрескивая.       Ханджи разжала пальцы и резко толкнула Леви от себя — вложила в это все силы, что ещё оставались. Тот качнулся назад, едва не упав, но успел ладонью схватиться за край стола.       — Я предупреждал вас о правилах, — сказал он. — Всё это — из-за ваших идиотских вопросов. Кто теперь будет чинить потолок?       — Да плевать мне на потолок! — она уже разворачивалась. — Я сваливаю из этого сумасшедшего дома. Надо было сразу так и сделать!       — Показать, где дверь?       — Пошёл к чёрту!       Она вылетела из кухни и пронеслась через весь зал, не глядя ни на кого. Дойдя до входной двери, толкнула её плечом и вышла.       Зал кафе встретил её запахом корицы и чая.       Ханджи обернулась: за спиной была та же дверь, из которой она только что вышла. Она это точно знала, потому что с головой у неё полный порядок.       Вышла снова.       Корица. Позвякивание ложечек о чашки. Тёмные деревянные стены.       Она постояла, глядя прямо перед собой. Потом зажмурилась, нащупала ручку, толкнула дверь и шагнула через порог с закрытыми глазами.       Открыла.       Джо помешивал чай. Гэри насвистывал.       Она вышла спиной.       Вошла лицом в зал.       Зажмурилась снова — крепко, до искр — досчитала до пяти, вдохнула и шагнула. Зал. Корица. Сэм шуршал страницами.       Тогда она вышла и сразу же развернулась, чтобы поймать момент, увидеть, что снаружи, пока дверь ещё не закрылась — но дверь уже закрылась, и Ханджи стояла внутри, и непонятно было, закрылась ли она вообще или просто сразу оказалась закрытой, минуя все промежуточные состояния.       Ханджи присела на корточки прямо у порога. Подождала. Поднялась. Вышла.       Зал.       Вышла боком, не отпуская ручку.       Зал.       Вышла, считая шаги вслух — один, два, три — и на счёте четыре обнаружила себя стоящей у барной стойки.       Попробовала ещё раз. И ещё. Быстро, почти бегом. Медленно, с остановкой на пороге. Один раз она простояла в дверном проёме, не входя и не выходя, минуты две — и в итоге всё равно оказалась внутри, хотя не могла сказать, в какой момент это произошло.       На десятый раз Ханджи прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу, прижав колени к груди. Дерево за спиной было холодным. Пахло корицей. Где-то тихо позвякивала ложечка о фарфор. Шуршали страницы.