Полночное кафе

      Эта чёртова штукатурка была везде. Ощущение, что на плитку осыпалась как минимум половина потолка.       Леви стряхнул с волос очередную порцию серой трухи и сплюнул прямо на пол, потому что иначе уже было нельзя. На языке скрипело и вязало одновременно, будто в рот затолкали смесь глины и песка (хотя на вкус было не так уж и плохо). В глаза тоже немного попало, и Леви быстро-быстро моргал, надеясь, что хотя бы часть этой гадости вымоет слезами.       Вся эта ситуация бесила до невозможности. Он водил веником по полу туда-сюда, сметая пыль в кучку, и всё сильнее раздражался с каждым взмахом. Дышал медленно и через нос, точно разгневанный бычок. В какой-то момент ему начало казаться, что он делает только хуже: пыль поднималась облаком, напрочь отказывалась собираться в одном месте и оставляла после себя мелкую белоснежную дорожку. Он мёл и мёл, снова и снова, туда-сюда, пока не осознал бессмысленность затеи и не взял швабру и мокрую тряпку.       Все проблемы в его жизни создают люди, которые никогда к нему не прислушиваются — действительно, зачем, кто он вообще такой, чтобы обращать внимание на его слова? Что крыс, игнорирующий запрет на курение в постели, из-за чего у Леви с утра щиплет в носоглотке. Что новенькая, которой вполне ясно было сказано — очень вежливо, между прочим, — что идиотских вопросов задавать нельзя. А ей что в лоб, что по лбу: что вы, говорит, со мной сделали и почему здесь у людей мозги собираются обратно?       А почему бы им не собираться?       Он всё не мог взять в толк, в чём конкретно заключалась её претензия, и это бесило не меньше штукатурки в ушах. А может, даже больше.       — Доброе утро, Аккерман! — прохрипело откуда-то сбоку.       Леви не поднял глаз, только плечом дёрнул.       По ступенькам мелко и часто застучали коготки. Министр спускался не спеша и вразвалку, то и дело останавливаясь, будто на совершение каждого шага приходилось получать особое разрешение у своего упитанного тела.       — Ну и видок у тебя! Решил перекрасить волосы в модный цвет, чтобы нас с тобой не путали?       Леви закатил глаза.       — Иди к чёрту.       Преодолев дверной проём, крыс сел на задние лапы прямо на пол и принялся деловито умываться, что было вполне стандартным способом начать крысиное утро.       — Благодарю за завтрак, кстати, ты очень заботлив, хоть и невероятный грубиян. Вкусно было, но жаль, что мало — я бы с радостью умял ещё.       Видок у Министра был отвратительный: опухшая после сна морда, всклокоченная шерсть, усы и брюхо в крошках, налипших, как репейники.       — Я тебе ничего не оставлял, — буркнул Леви, ползком пробираясь к особенно большому скоплению штукатурки под столом.       — О как. Странно, конечно. Откуда в таком случае там взялось печенье? — он зевнул, показав желтоватые зубы, и махнул лапой. — Впрочем, неважно. Что тут вообще стряслось? Грохот стоял страшный, я даже на мгновение за тебя перепугался.       — Кафе беснуется.       — Это ещё почему?! — уши Министра встали торчком.       — Повздорил с новенькой, — сказал Леви, отжимая тряпку в ведро. — Точнее, это она со мной, а я стоял и ждал, пока она отстанет.       — Ты? Повздорил? Никогда в жизни не поверю. Ты же абсолютно варёный, Аккерман. Ты такой… ты настолько…       Леви обернулся и бросил на Министра такой взгляд, что тот поперхнулся на полуслове и внезапно обнаружил у себя на лапе нечто, требующее немедленного изучения.       — Сказал же: она со мной, а не я с ней. Что тебе непонятно, бестолочь?       Министр ухмыльнулся, явно довольный произведённым эффектом.       — А-а-а, вот оно что. Так бы сразу и сказал, чего голос-то повышать. Не бережёшь ты свои нервы, Аккерман, совсем не бережёшь…       Леви кинул тряпку на пол и подошёл к тумбе. Увидев миску с тестом, тихо выругался: всё было в штукатурке. Белые хрустящие ошмётки барахтались на поверхности, смешались с начавшим бродить тестом и образовали гадкую пену с мелкими пузырьками по краям. Вылил всё в помойное ведро, громко хлопнув дверцей.       — Жалко, — сказал Министр.— Хорошее тесто.       — Было.       Леви взял чистую тряпку и принялся протирать столешницу. Пыль размазывалась, оставляла серые разводы. Пришлось полоскать тряпку, отжимать, протирать снова — и так по кругу, пока стол не заблестел.       — Не расстраивайся только, — начал Министр, ёрзая. — Женщины всегда так: ты им слово, они тебе десять в ответ, и никакого конструктивного диалога. Была у меня как-то одна, так она, знаешь, вечно умела найти, в чём меня обвинить. Абсолютный талант не замечать бревно в собственном глазу.       Крыс хмыкнул, мечтательно уставившись в потолок, и принялся когтем отскребать присохшую к напольной плитке штукатурку.       — А где сейчас новенькая?       Леви кивнул в сторону зала, не отрываясь от работы.       — Расселась на полу.       — А? — Министр приподнялся на задних лапах, будто хотел выглянуть, но передумал. — Холодно же.       — Угу.       Леви протёр столешницу ещё раз — для верности, — потом переключился на тумбы. Открыл дверцу: внутри тоже скопилась пыль, тонким слоем покрыв миски и тарелки.       — Может, выгнать её? — предложил Министр вдруг, и голос у него стал мягче, приятнее. Если бы он всегда говорил так, может, у Леви было бы меньше желания его придушить. — Просто подойди и скажи, чтоб катилась отсюда куда подальше. Ты же хозяин, всё-таки, тебе неприятно, когда гости всякие нехорошести с потолком творят.       Леви не ответил. Протёр миску, вернул на место. Взял следующую.       — Она и сама уйти планировала.       — И что же, успешно?       — Как видишь.       Министр прищурился.       — Обругала всё и вся и сидит теперь как бедная родственница. Видимо, не смогла уйти.       Леви поставил миску на полку, закрыл дверцу тумбы, выпрямился. Неаккуратно отжал тряпку — вода потекла серая, грязная, мимо ведра.       — Аккерман, — произнёс крыс очень тихо. — Это плохо.       Леви взялся за веник — на полу всё ещё оставались мелкие осколки чашки.       — Ты слышишь меня? Хреново это…       — И без тебя знаю, — ответил Леви. И, мельком окинув крыса взглядом, бросил: — Убери уже с себя крошки. Смотреть тошно.       Министр опустил взгляд на своё брюхо: оно и правда было покрыто засохшими кусочками печенья, часть из которых успела отвалиться, пока он чесался.       — Ой, — сказал он растерянно. — Так это не мои. То есть… ну, вообще, может, и мои, конечно, но… — он вздохнул и принялся сгребать их лапами. — От судьбы не уйдёшь, так ведь? Даже если ты всего лишь крыс. — Он поднял на Леви глаза. — И что мы будем делать?       Тот выпрямился, вытер руки о штаны и облегчённо выдохнул. Кухня сияла — насколько это вообще было возможно после небольшого апокалипсиса.       Сделав шаг к двери, Леви выглянул в зал. Ханджи всё ещё сидела спиной к остальным, подтянув колени к груди. Голову уронила в ладони, и лица видно не было, только растрёпанные волосы торчали.       Сколько она уже так? Час? Два?       Министр запрыгнул Леви на плечо, устроился поудобнее и раскатисто чихнул.       — Как думаешь, заснула? — прокомментировал он, утирая лапой нос.       — Вряд ли. То и дело волосы поправляет.       — Может, чёрт с ней, в таком случае? Сама разберётся. Рано или поздно встанет, отряхнётся, пойдёт куда-нибудь, попить попросит. Точно тебе говорю, попросит, не будет же помирать от жажды!       Леви стало очень неприятно. Что он за хозяин такой, если у него гости на полу сидят? Нормальный подошёл бы, спросил, всё ли в порядке, предложил бы чаю, или хотя бы плед.       — Это некрасиво, — сказал он вслух.       — Что некрасиво?       — Что она там на полу сидит.       Министр фыркнул.       — Она сама выбрала там сидеть, никто её не заставлял. Ты даже стул предложил.       — Не предлагал я ей ничего.       — Серьёзно? — Министр покачал головой. — Даже стул не предложил даме, которая устроила тебе землетрясение? Что ж ты за хозяин такой, если…       — Хреновый, видимо, — перебил его Леви. — Надо исправляться.       Он смахнул Министра с плеча — тот плюхнулся на стойку, заскользил лапами по гладкой поверхности и чудом затормозил у самого края, вцепившись когтями в дерево.       — Я не советую, — сообщил крыс, отдышавшись. — Она не в духе, ты не в духе — ничего хорошего не выйдет!       — Посмотрим, — сказал Леви и пошёл через зал.       — И не говори потом, что я не предупреждал!       Паркет громко скрипел под ногами, и Леви казалось, что звук выходил настолько вызывающим, что новенькая услышит, обернётся, и придётся что-то выдумывать на ходу. Но она даже не пошевелилась.       Леви остановился в паре шагов от неё. Слова никак не шли, и он просто стоял и ждал, пока они придут сами.       — Хватит на полу сидеть, — сказал он наконец грубовато. — Холодно же.       Ханджи не обернулась, только пробурчала в колени:       — Где хочу, там сижу.       Леви поморщился. Ну конечно. Другого ответа он и не ожидал.       — Это некультурно, — буркнул он.       Она вскинулась — так резко и неожиданно, что Леви невольно отступил на шаг. Развернула голову, и он увидел её лицо: глаза красные — плакала? или просто тёрла? — губы сжаты, брови нахмурены.       — У тебя хватает наглости меня в чём-то обвинять?! — выкрикнула она, и голос сорвался на последнем слове.       Леви стиснул зубы.       — Никто никого ни в чём не обвиняет. Хотя стоило бы после того, как ты на меня напала.       — Это потому что ты ничего не объясняешь!       — Я не обязан.       — Не обязан?! — она вскочила на ноги, и он едва удержался, чтобы не отступить снова. — Я десять раз пыталась отсюда выйти — и нихрена! А ты молчишь, как будто это совершенно нормально, как будто так и надо, как будто…       — Если бы я мог тебе помочь, уже бы давно помог! — рявкнул он. — Хватит задавать вопросы! Хватит!       Леви чувствовал, как сердце колотится в груди и скулы сводит от того, что челюсти сжаты слишком сильно.       Ханджи первая отвела взгляд. Провела рукой по лицу, сняла очки, протёрла о рубашку и надела обратно.       — Делай что хочешь, — бросил он, развернулся и пошёл к стойке, не оглядываясь.       Пусть и дальше сидит у этой проклятой двери, которая её всё равно не выпустит. Пусть хоть спать завалится прямо на входном коврике — плевать ему. Найти общий язык никак не получалось, да и не нужно было, наверное, потому что рядом с ней Леви было не по себе.       Министр восседал на барной стойке и лыбился.       — А я говорил. Никогда ты меня не слушаешь, а я, между прочим, оказываюсь прав больше, чем в половине случаев.       Леви опёрся ладонями на край стойки, прикрыл глаза и медленно выдохнул.       Зачем он вообще к ней попёрся? Чтобы помочь? Как он может ей помочь, если и сам не понимает, что происходит? Если сам застрял здесь, как она, только раньше, намного раньше, и давно уже перестал об этом думать, потому что толку от этого не было никакого, да и непонятно нихрена, кроме того, что он застрял и не придавал этому факту никакого значения почти никогда.       Он опустил взгляд на стойку и увидел дневник.       Какого чёрта.       Книжонка должна быть в комнате, на тумбочке — он положил её туда сам, он точно это помнил, потому что всегда помнил, куда что кладёт, это был вопрос порядка, а порядок — это единственное, что здесь вообще поддавалось контролю. Значит, принёс её не он. Министр? Леви покосился на крыса. Теоретически, у того есть маленькие лапки, похожие на человеческие руки, но не до такой же степени. Книгу он бы не дотащил. Это был бы подвиг, несоразмерный его крысиному, пусть и достаточно большому, размеру.       Тогда как?       Он взял книгу и открыл на первой странице.       Его рецепт был на месте, да и куда бы он делся, только чернила выцвели так, будто прошло не меньше года. Хотя прошло сколько. День? Максимум два. Он не понимал, как это возможно, и закинул это в ту часть головы, где хранилось всё, чему он не мог найти объяснения и о чём старался лишний раз не думать.       Под его строчками был ещё текст, новый, которого раньше точно не было. Чужой почерк. Другие чернила — чёрные. Леви нахмурился. Я снова чувствую это. Что-то меняется. Описать точнее будет сложно. Сэм говорит, что я близко, что всё идёт как надо. Только к чему близко? К чему идёт? Он улыбается и возвращается к своей книге, а я остаюсь с этим вопросом, который никуда не девается от того, что я его не задаю вслух. Меня одолевают сомнения. Правильно ли я всё делаю. Верно ли истолковал свою задачу. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, я всё время ошибался, и это просто ещё одна ошибка в длинном ряду. В любом случае — будь что будет.       Леви перечитал ещё раз, медленно и внимательно. Затем ещё раз, глядя уже не на слова, а на сам почерк: буквы с сильным наклоном влево, строчная р с длинной ножкой, чуть изогнутой, строчки ровные, будто по линейке, хотя листы в дневнике разлинованы не были.       Леви знал этот почерк. Но сказать, откуда, не мог. Ни имени, ни лица на ум не приходило. Он просто знал, но это было бесполезное знание, которое никакой конкретики не давало, и от этого было втрое паршивей, чем если бы его не было вовсе.       В виске резко кольнуло, и Леви зажмурился.       Ты ведь доверяешь мне, Леви?       Он смотрел на страницу, на этот знакомый чужой почерк, на строчную р с длинной ножкой, чуть загнутой, и чувствовал подступающую тошноту.       — Чтоб меня кошки драли! Аккерман, какого чёрта?!       Леви дёрнулся от резкого визга Министра. Книга выскользнула из пальцев и плашмя хлопнулась на стойку.       Крыс уже нёсся через зал — прыгнул со столика на спинку стула, со спинки на соседний столик, смахнув чашку, дальше на другой столик. Лапки мелькали, хвост хлестал воздух.       Леви обернулся.       Зал был пуст.       Ни Сэма, ни Джо с Гэри, ни Патриции, ни Вилли, ни Фрэнка. Столики стояли на своих местах, стулья задвинуты, бардак — всё как всегда после того, как кончается ночь и посетители исчезают, будто их здесь никогда и не было. За окном серело — не ночь уже, но ещё не утро, тот непонятный промежуток, когда темнота сдаётся раньше, чем свет успевает прийти ей на смену.       И только Ханджи сидела у двери там же, где сидела до этого, подтянув колени к груди. Леви пригляделся: что-то в этом сидении было неправильно. Он направился к ней, не сразу осознав, что неправильно было то, что она в принципе до сих пор здесь сидела.       Министр нарезал вокруг Ханджи круги, дёргая усами:       — Какого черта?! Как такое возможно? Почему она здесь?!       — Эй, — Леви опустился на колено рядом. — Ты меня слышишь?       Она ничего не ответила, даже не шевельнулась. Леви осторожно дотронулся до её плеча и ощутил холод. Сжал крепче — ни напряжения мышц, ни отклика, ничего.       — Эй!       Встряхнул. Её голова качнулась, как у тряпичной куклы, и снова замерла. Глаза были открыты — смотрели прямо перед собой, в дверь, в дерево, в ничто — и не моргали.       — Что с ней?! — взвизгнул Министр. — Это ты с ней что-то сделал?!       — Ничего я не делал!       Он встряхнул её сильнее, за оба плеча сразу — и в этот момент на неё под странным углом упал тусклый свет восходящего солнца.       Контуры её тела стали нечёткими, размылись.       Леви смотрел на свои руки и на то, что было между ними — силуэт, который переставал быть силуэтом, дрожал, как отражение в потревоженной воде, как изображение, на котором никак не получалось сфокусироваться.       Он сжал ещё крепче. Ханджи просачивалась сквозь пальцы серой полупрозрачной дымкой, будто его ладони были решетом. Леви чувствовал холод такой сильный, что сводило пальцы, но руки он не убирал. Её лицо растаяло последним. Очки исчезли, перестали существовать как отдельная вещь, растворились вместе с переносицей, со лбом, с растрёпанными волосами. Потом глаза: они смотрели до последнего куда-то прямо, всё ещё не моргая. Потом и их не стало.       Леви стоял на коленях перед закрытой дверью. Пустые теперь руки висели в воздухе там, где только что была Ханджи.       — Это невозможно! — Министр метался по залу, хвостом хлестая пол. — Так не бывает! Она не должна была остаться, Аккерман, так не бывает!       Он бегал по кругу и вопил, а Леви не двигался и смотрел на свои ладони.

***

      Ханджи моргнула. Перед ней оказался ряд полок с чашками, аккуратно расставленными по размеру от меньших к большим. Бутылки. Баночки со специями и чаями. Под пальцами — гладкое дерево стойки.       Хорошо. Значит, опять.       В лёгких всё ещё оставалось это мучительное ощущение, будто кто-то сжал их в кулак и подержал так несколько секунд. Перед глазами догорали последние разноцветные звёзды. Ханджи зажмурилась, пытаясь придавить их веками, как надоедливых букашек, потёрла висок и сделала медленный проверочный вдох — убедиться, что механизм работает как надо. И он, слава всему, работал. Всё прошло лучше, чем в прошлый раз: тогда она едва не свалилась с барного стула. Сейчас — почти не ощутила.       Она почесала влажную переносицу под очками. Значит, это повторяется. Значит, у этого есть какой-то ритм и какая-то периодичность, а если есть периодичность — есть логика, а если есть логика, то её в принципе можно нащупать. Первая пришедшая на ум гипотеза: это происходит раз в сутки. Или раз в какой-то цикл, если здесь вообще применимо что-то похожее на сутки и циклы. Гипотеза вторая — и вот здесь Ханджи чуть замедлилась, потому что мысль была странная и неприятная, — что никаких «суток» здесь нет, и это сумасшествие просто повторяется с произвольной частотой, и никакой системы не существует. Но это была уже совсем плохая гипотеза, и она решила пока её не рассматривать за недостаточностью данных (и чтобы лишний раз не расстраиваться).       Справа прошуршала страница.       Ханджи рефлекторно скосила взгляд: Сэм сидел с книгой на коленях — в той же позе, что и ранее, с тем же фантиком от карамельки, торчащим между страниц. Она вытянула шею, пытаясь краешком глаза зацепиться за название или хотя бы за пару строчек — просто из интереса, чтобы понять, что именно читает человек, который разговаривает не словами, а бессмысленной чушью, — но ничего разглядеть не получилось. Угол был неудобный, и Сэм чуть наклонил книгу, будто бы нарочно, чтобы она не увидела.       — Ой, опять облилась… вот ведь неряха…       — Начальник, у меня стакан с чаем снова пропал!       Потерев глаз костяшкой указательного пальца, Ханджи медленно и без особого энтузиазма огляделась. Патриция склонилась над рукавом и с расстроенным видом пыталась что-то оттереть (судя по интенсивности движений, доходящих почти до истерической дрожи, и её выражению лица — безуспешно). Фрэнк наблюдал за этим процессом как человек, которого позвали поглазеть на чужую трагедию, и он теперь не знал, как вежливо уйти. Джо что-то втолковывал Гэри, тыча вилкой в тарелку, а Гэри отвечал ему с видом крайне униженным и чрезвычайно оскорблённым. Сэм перелистнул страницу, нашёл нужное место, провёл пальцем по строчке и улыбнулся. Всё было в точности как вчера. Или как в прошлый раз. Или как всегда — она не знала, какое слово здесь правильное, и это было, пожалуй, самое раздражающее обстоятельство из всех.       Ханджи поставила локти на стойку и уткнулась лбом в ладони. Итак. Она снова здесь. Снова у стойки, снова корица, снова стаканы, снова Гэри жалуется на пропавший чай, и как будто за прошедшее — сколько там? — время не изменилось ровным счётом ничего. Её опять перенесло без предупреждения и без объяснений. Она опять едва не задохнулась. Всё это уже было, и, судя по всему, всё это будет ещё и ещё, пока она не найдёт способ это остановить, и нет здесь ни одного человека, которого это хоть сколько-нибудь беспокоило.       Хорошо, сказала она себе. Хорошо.       Паника — это она уже пробовала. Паника не помогла. Страх тоже. Попытка уйти — отдельная история, про которую она предпочитала не думать дольше необходимого. Получается, что вариантов у неё не так уж и много: смотреть, слушать и пытаться понять, что здесь вообще происходит, по возможности излишне не эмоционируя. Ведь она нормальный, разумный человек, у которого с головой, вроде как, полный порядок.       Она выпрямилась и потёрла переносицу ещё раз. Чёрт…       Вообще-то, вчера (вчера ли?) она повела себя ужасно. Нет, если разобраться — поводов для того, чтобы выйти из себя, у неё было более чем достаточно. Но если смотреть не на поводы, а на факты, то картина вырисовывается не самая приятная: она пришла в чужое заведение, её напоили чаем, а она в итоге ворвалась на кухню, схватила хозяина за рубашку и встряхнула, как блохастого щенка. Это было, если уж называть вещи своими именами, довольно дико. Это было чересчур даже по её собственным меркам, а у неё, насколько она могла знать, с «чересчур» отношения были… компромиссные.       Леви ведь пригласил её внутрь и даже предложил чай. То есть, формально — встретил вполне радушно и практически с распростёртыми объятиями. Так ещё и подошёл потом, предпринял попытку наладить контакт, а она снова ему нагрубила.       Может быть, стоило перед ним извиниться. Это было бы вежливо. Ханджи тут же представила, как толкает кухонную дверь, замирает в проёме, чертит носком ботинка неловкие линии на полу, уставившись на плинтус, и бубнит под нос: простите, господин Аккерман, что наорала, послала вас к чёрту и схватила за рубашку, я была не права. И что после вам нахамила ещё раз — за это тоже простите. Он оборачивается, смотрит на неё как на засохшее пятно горчицы, которое уже второй раз появляется на одном и том же месте, молчит, а потом возвращается к своей миске с тестом.       Ханджи шмыгнула носом.       Да пошёл он.       Он мог бы — с самого начала, спокойно, без этих правил и без «покиньте кухню» — просто сказать ей что-нибудь. Но не захотел. Он её сам здесь непонятно зачем и непонятно как удерживал, и при этом ещё и смотрел, как на источник беспорядка.       К чёрту его, подумала Ханджи. Справится сама.       — Извините, у вас не найдётся бумаги? И карандаш, если есть, — она повернулась к Сэму.       — В ящике слева, — сказал он, не поднимая глаз.       Она посмотрела на стойку, чуть откинувшись назад. Действительно — здесь всё это время был ящик. Она потянула его на себя. Внутри лежала аккуратная стопка чистых листов и огрызок карандаша, сточенный примерно до половины. Достала лист, положила на стойку, разгладила ладонью. Подняла карандаш, повертела в пальцах. В центре листа, не раздумывая, написала:

ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?

      Посмотрела на заголовок секунду. Добавила ниже:

ВЕРСИИ:

      После двоеточия Ханджи поставила точку — просто потому что захотелось — и придвинула лист чуть ближе к себе. Начало положено, теперь нужно думать.

ВЕРСИЯ 1: Я сошла с ума

      Ханджи написала это и немного подождала, ожидая, возможно, что кто-то с листа ей возразит, но ничего подобного не последовало. Ниже она дописала:

ПРИЗНАКИ:

      Дальше пошло быстро, потому что с признаками проблем не было — их было даже с избытком. Посуда летает. Люди получают пулю в лоб и через полминуты подмигивают. Она не помнит, откуда пришла — совсем, ни улицы, ни направления. Не помнит ничего до двери кафе. Одни и те же слова повторяются в одном и том же порядке: опять облилась, стакан пропал, чую корицу.       Она записала всё это аккуратным столбиком и задумалась. Главной прелестью этой версии было то, что она могла объяснить вообще всё. Любой бред, любую нестыковку можно списать на расстроенную психику, и версия закрывается сама на себя, как коробка. Удобно.       Но.       Осознаёт ли сумасшедший своё безумие? Вопрос открытый. Кроме того — галлюцинации, как правило, хаотичны, они не повторяются с точностью до реплики. Патриция каждый раз говорит: «Вот ведь неряха». Каждый раз. Не «какая неряха», не «снова пятно» — одни и те же слова в одном и том же месте. Сэм говорит: «Начальник, у меня стакан с чаем снова пропал». Это похоже на распадающееся сознание? Или это всё-таки система, действующая извне? А физические ощущения? Галлюцинации не бывают настолько тактильными. Или бывают? Она задумалась. Нет. Маловероятно. Хотя познания её в сфере душевного здоровья ограничивались пристёгнутыми к кроватям бедолагами в белых рубахах.       Итог?       Версия маловероятна.       Она провела под последним словом черту. Дважды.

ВЕРСИЯ 2: Меня опоили

      Ханджи немного помедлила, потом дописала в скобках: (чай? еда?) — и перешла к следующей строке.       Кто? Леви Аккерман — она написала имя аккуратно — единственный, кто здесь готовит. Она поморщилась, представив, — чисто в теории, просто как мысленный эксперимент — что готовит здесь Министр. Что вот эти перепончатые когтистые лапки касаются её салата. Потом подумала, что, в общем-то, какая разница — перепончатые они или нет, крысиные или человеческие, это же просто анатомия, это не показатель гигиены, главное мыть с мылом, а моет ли Министр лапки с мылом — она не знала и уточнять не торопилась. Хотя еда была вкусная. И если ради неё нужно было не думать про лапки, то она, пожалуй, не будет думать про лапки.       Так вот, Леви. Единственный, у кого есть доступ к тому, что она пьёт и ест. Это объективный факт, ни в коем случае не обвинение. Может быть, конечно, ингредиенты отравили до него, но это уходило в область совсем уж туманную, потому что до того, как она вошла в кафе, её здесь не было, и проверить этот вариант было невозможно.       Зачем? Она написала и сразу же поставила рядом: неясно. Он намеренно её здесь удерживает? Возможно. Но почему именно её — непонятно. Что в ней такого? Она посмотрела на этот вопрос, подумала, не нашла ответа и двинулась дальше. Ничего плохого он ей, если разобраться, пока не сделал — она добавила в скобках (кроме грубости) — и чай предложил, и не выгнал, и покормил. Это усложняло версию, но не отменяло её.       Аргументы «за». Это объясняет галлюцинации. Это объясняет провалы в памяти. Яды вполне способны на такое, особенно если не знаешь, чем именно тебя травят.       Но аргументов против тоже нашлось немало. Она остановилась и посмотрела на Сэма. Потом на Джо. Потом на Гэри, который как раз обиженно скрестил руки на груди в ответ на очередную реплику Джо. Их тоже всех опоили? Тогда кто и когда — и, главное, зачем держать здесь целую компанию совершенно разных людей и одного разговорчивого крыса? Какой в этом смысл?       Она написала: мотив неясен — и почувствовала, как версия немного теряет вес прямо под карандашом.       Такое возможно. Но мотив неясен.       Она перечитала написанное и побарабанила пальцем по стойке. Негусто.

ВЕРСИЯ 3: Смерть?

      Ханджи написала это, отложила карандаш, посмотрела на фразу. Подняла карандаш обратно.       Допустим.       Она начала выписывать аргументы пункт за пунктом, как человек, который относится к собственной смерти как к рабочей гипотезе.       Гэри пережил выстрел в голову. Это факт, она видела своими глазами. Мозги вылетели, собрались обратно, он подмигнул. Мёртвые, по всей видимости, здесь не умирают — потому что уже мертвы. Это более чем логично, и Ханджи неохотно это признала.       Из кафе нельзя выйти. Она пробовала — долго, настойчиво, всеми возможными способами, и в итоге сползла по двери на пол, что было весьма унизительно. Она в ловушке. Или это не ловушка, а просто занятное свойство этого места — не выпускать гостей, потому что это не физическое место вовсе, а что-то принципиально другое.       Потеря памяти. Она не помнит почти ничего до двери кафе — ни лиц, ни запахов, ни собственного прошлого. Смерть всё обнуляет? Возможно. Кто знает. Или просто здесь не нужно помнить, потому что нет больше прошлого и будущего, есть только странные циклы странных событий. Одни и те же слова в одном и том же порядке. Опять облилась. Стакан пропал. Как запись. Как что-то, что прокручивается снова и снова, потому что вперёд идти больше нельзя. Гости повторяют одно и то же — она покосилась на Джо и Гэри, которые, судя по всему, снова спорили о диете, — как будто это единственное, что они умеют.       А потом она написала: «Леви?» — и задумалась.       Он не повторяет слова. Он реагирует на неё и остальных: раздражается, отвечает, приходит убирать чужие мозги со стен. Он осознаёт время — или ведёт себя так, будто осознаёт. Он здесь хозяин. А значит, он не такой, как остальные. Значит, он — что? Она написала: «хранитель? привратник? похититель-извращенец?». И никакое слово ей не подошло. Но ничего лучше не нашлось.       Дальше она писала быстро, не останавливаясь. Все здесь мертвы. Она, как и остальные, — призрак. Если она призрак, то навредить себе нельзя — потому что уже поздно. Или можно? Она задержалась на этом вопросе дольше, чем собиралась. Можно ли умереть второй раз — это было бы интересно проверить с научной точки зрения как минимум, хотя, она мысленно сделала пометку, лично проверять такое не хочется.       Она подчеркнула: ЭКСПЕРИМЕНТ.       Потом перечитала всё написанное сверху вниз. Потом ещё раз.       Вздохнула. Бред. Подчеркнула трижды.       Не потому что версия со смертью была хуже остальных. А потому что если это правда — она не знала, что с этим делать. А то, что она не знала, что с этим делать, само по себе было достаточной причиной временно убрать версию в сторону. Это не опровержение, это просто — потом. Когда будет больше данных.       Ханджи отложила карандаш и потёрла пальцы — от грифеля остался серый след на подушечках. Три версии. Одна маловероятна, у второй нет мотива, третья — бред, подчёркнутый трижды.       Она поднялась со стула и обернулась к залу.       — Я думаю, мы все умерли. Что скажете?       Джо ткнул вилкой в тарелку и сказал что-то про углеводы, кажется. Гэри возмущённо фыркнул. Патриция поднесла рукав ближе к глазам — пятно явно не сдавалось. Сэм улыбнулся. Не поднял взгляда от книги, но улыбнулся.       — Любопытная теория, юная леди.       — Вы даже отрицать не будете? Серьёзно?       — Отрицание — пустая трата времени.       — Ну охренеть теперь.       Она повернулась обратно к стойке и уставилась в свой список. Хорошо. Значит, не опровергает. Это можно считать — верная формулировка никак не давалась — косвенным подтверждением. Как минимум, отсутствие опровержения в некоторых случая можно считать согласием. Слабый аргумент, честно признаться, но всё-таки.       Ханджи взяла карандаш и поставила рядом с третьей версией маленький вопросительный знак. Потом подумала и поставила ещё один.       Безысходно выдохнув, уронила лоб на стойку. Поверхность оказалась холодной и немного липкой, что было неприятно ровно первую секунду, а потом перестало быть таковым и стало просто ощущением. Она полежала так, разглядывая в трёх сантиметрах от носа текстуру столешницы: тёмные волокна, мелкие царапины, в которые забилась пыль, и что-то засохшее у края, подозрительно похожее на сопли.       Затем медленно подняла голову. Лоб отлипал с лёгким щекотным натяжением, и это не было приятно или неприятно, это было интересно. Остановилась на полпути, когда натяжение было максимальным, подождала секунду и поднялась до конца. Чувство было дурацким и при этом каким-то удовлетворяющим, как отдирать корочку с ранки или давить прыщики — бессмысленно, иногда вредно, но руки сами тянутся, и ничего ты с этим не сделаешь.       Она снова опустила лоб на стойку. Медленно подняла. Натяжение, щекотка, отлип. Потрясающе.       Ханджи уронила голову в третий раз, закрыла глаза и лежала так, ни о чём особенно не думая, что само по себе было редкостью и почти роскошью.       Потом она приподняла голову, совсем чуть-чуть, лениво, и открыла глаза: перед ней, ощупывая усиками воздух, сидел таракан. Маленький, рыжий, самый обыкновенный.       Тараканов Ханджи не боялась и, если уж говорить совсем откровенно — у неё прямо сейчас появилось ощущение, будто они были её частыми посетителями, — даже испытывала интерес. Поэтому ничего лучше, чем молча пялиться на усатое создание, она не придумала.       От такой неслыханной грубости таракан и его усики замерли. Он её точно почувствовал или увидел, хотя не совсем понятно, мог ли. Ведь глаза у них устроены иначе, чем у людей, и Ханджи знала это из какой-то странной части памяти, в которую осознанного доступа у неё не было. Они смотрели друг на друга секунды три или четыре. Таракан был совершенно невозмутим.       Ханджи медленно протянула к нему руку, большой и указательный пальцы сложила щипцами и подхватила поперёк тельца. Таракан немедленно ожил: лапки заработали все шесть разом, неприятно щекоча кожу. Он был плотным и твёрдым, этот таракан. Живым в самом механическом смысле слова.       Она положила его на стойку перед собой. Таракан секунду постоял — может, оценивал обстановку, может, и не думал ни о чём вовсе — и целеустремленно рванул к краю.       Хлоп. Ладонь плашмя. Она тут же пожалела. А затем — забрала свои сожаления обратно, ведь вот оно. Эксперимент. Проверка. Гэри получил пулю в лоб и собрал свои мозги обратно. Посмотрим, как обстоят дела с тараканами.       Ханджи подняла руку. Таракан лежал на боку: две или три лапки ещё подёргивались, остальные уже нет. Она поставила кулак и с усилием надавила, немного провернув, чтобы уж точно прикончить невинное создание. Подняла руку. Посмотрела. Лапки торчали вверх под неестественными углами — сломанные, загнутые в местах, где в норме не должно было быть суставов. Тельце сплющилось, потеряло форму, хитин лопнул вдоль, и из задней части вытекло что-то белое и влажное — внутренности, видимо, кишки, какие-то совсем крошечные трубочки. На стойке осталось мокрое пятнышко.       Десять секунд.       Двадцать.       Тридцать.       Лапки не двигались. Внутренности не втягивались обратно. Ничего не ползло, не слипалось, не собиралось в прежнюю форму.       Минута.       Таракан был мёртв. Окончательно и без вариантов.       Двумя пальцами Ханджи взяла его за лапку и повернулась к Сэму.       — Смотрите, он умер.       Сэм посмотрел на таракана и спокойно кивнул, будто увидел что-то совсем обычное.       Ханджи положила таракана обратно на стойку и повернулась к залу.       — Гэри, Джо, смотрите.       — …а я тебе говорю, диета — это не про голодание, это про баланс…       — Да какой баланс, ты просто жрать любишь…       — Я только что убила таракана! — она повысила голос. — И он не воскрес!       Джо ткнул вилкой в тарелку. Гэри фыркнул и скрестил руки.       Ханджи смотрела на них несколько секунд, потом повернулась к Сэму.       — Почему все меня игнорируют? Они это специально делают или правда не слышат?       Сэм перевернул страницу.       — Возможно, и то, и другое.       Она посмотрела обратно на таракана. Маленький, сплющенный, окончательно мёртвый. Значит, смерть здесь всё-таки работает, просто как-то по-своему. Ханджи почему-то ощущала странное удовлетворение.       Потом посмотрела на Джо и Гэри, которые всё ещё спорили про диету, и на Патрицию, которая всё ещё боролась с пятном, и поняла, что показывает таракана совершенно не тем людям. Не тем совсем. У этих в голове ничего не встанет на место — у них там, судя по всему, вставать нечему. А вот если показать тем, кто на кухне — там хотя бы теоретически возможен диалог.       Она взяла таракана и отправилась к ним.       Министр развалился на столе и умывался. Ханджи услышала его тихий довольный писк, с которым он проводил лапкой по усам. Леви сидел рядом на стуле, склонившись над разделочной доской, и резал что-то круглое и оранжевое — она честно не могла сказать, фрукт это или овощ, эти категории в её голове почему-то не очень хорошо держались.       Она подошла и положила таракана прямо на стол. Министр перестал умываться. Уставился на таракана, потом на Ханджи, потом снова на таракана. Леви поднял глаза и замер с ножом в руке.       — Чем обязаны, мадемуазель, — осторожно начал крыс, — и по какому поводу вы… — он прищурился, — …а что вы вообще такое нам принесли?       Леви взял таракана двумя пальцами, поднёс к глазам и внимательно рассмотрел со всех сторон, хмуря брови.       — Что это? — спросил он.       — А я понял! — Министр внезапно выпрямился и ткнул лапкой в воздух. — Я всё понял! Твоя идиотская уборка оказалась совершенно бесполезной, и тараканы у нас таки завелись! Я говорил! Я всегда говорил!       — Я его прихлопнула, и он умер, — сказала Ханджи. — Видишь? Кишки торчат, лапы сломаны. Это доказательство.       Леви посмотрел на неё.       — Я не понимаю. Доказательство чего?       Ханджи потёрла висок.       — Ну… я даже не знаю, что тебе сказать на это, потому что я не понимаю, чего именно ты не понимаешь.       — К чему это всё?       — К тому, — Ханджи выхватила таракана из рук Леви и положила на стол, — что всё живое, если его убить, умирает. Вот как этот таракашка. А Гэри не умер. Ему прострелили голову, мозги разлетелись по стене, а ему хоть бы хны. Это значит, что Гэри мёртв, — она сделала паузу. — Я предполагаю, что все здесь мертвы. И с этим очень срочно нужно что-то сделать.       Министр наклонил голову.       — Допустим, ваша теория верна в отношении остальных. Но мы с господином Аккерманом, например…       Ханджи медленно подняла руку. Указательный и средний пальцы вперёд, большой вверх. Навела получившийся пистолет точно между глаз Министра и улыбнулась.       — Вот смотрите. Если вы живой, — сказала она тихо и очень доброжелательно, — то если вам в голову выстрелить, ваши мозги разлетятся по всей кухне. И всё. Никуда их больше не денешь, обратно не соберёшь. А голова без мозгов — ну, кому она нужна, сами понимаете.       Министр замер. Леви тоже.       — А если мозги вернутся обратно, то вы мертвы. Понимаете, к чему я веду?       — Что-то не очень, — крыс заскрипел зубами.       — Тогда предлагаю провести эксперимент.