Полночное кафе

      — Ой, опять облилась… вот ведь неряха…       — Начальник, у меня стакан с чаем снова пропал!       Ханджи моргнула, и мир вокруг неё свернулся в одну точку, а потом развернулся заново.       Она сидела за барной стойкой, пальцами вжимаясь в столешницу. Локти уже отыскали опору, плечи ссутулились — всё тело приняло привычную позу раньше, чем сознание успело понять, что произошло. Рот был приоткрыт. Ханджи, кажется, что-то говорила — там, на кухне, — и слова уже были на языке, готовые, выстроенные в правильном порядке, чтобы родиться в какую-то умную мысль. А потом её выдернули совершенно беспардонно, не дав эту мысль докончить, и оставили сидеть здесь с открытым ртом, как какую-то глупую рыбу.       Опять. Нет, ну серьёзно — опять?!       В лёгких на этот раз не жгло. Никаких слепящих глаза звёзд, никакого чувства смятой грудной клетки. Даже вдохнуть получилось с первого раза, и это было почти оскорбительно — как будто кафе с его бредовыми прихотями просто махнуло на неё рукой и перестало стараться. Её в очередной раз просто переставили, как фигуру на доске. Как предмет, у которого нет ни массы, ни сопротивления, ни банальной воли. Взяли и переставили — не предупредив, не извинившись, не дав…       — …а я тебе говорю, диета — это не про голодание, это про баланс…       — Да какой баланс, ты просто жрать любишь…       Ханджи медленно опустила лоб на стойку. Дерево оказалось холодным и немного липким — ровно таким же, как в прошлый раз. Она прижалась сильнее, надеясь, что холод уймёт то, что закипало где-то под грудиной. Не унял.       Она ведь говорила им, буквально только что — руки ещё помнили, как держали таракана за лапку, а большой палец всё ещё ощущал фантомное напряжение, когда Ханджи навела воображаемый пистолет прямо Министру промеж глаз. И на секунду это сработало, она увидела, как дёрнулись его усы, и это был не обычный наглый дёрг, а что-то другое, что-то похожее на… взволнованность? Она говорила им о жизни и смерти, о доказательствах, о том, что мозги на стенах — это неправильно, неприлично, некрасиво. И она почти увидела в глазах Леви то, что ей так хотелось бы увидеть: хотя бы небольшой намёк на понимание, на осознание, на…       И вот она снова за стойкой. С видом на зал, где одни и те же люди говорят одни и те же слова. Они вгрызались в мозг, как заезженная пластинка, как коготок по стеклу, как — да хватит уже, заткнитесь, сколько можно, сколько можно, сколько…       Ханджи зажмурилась до белых пятен под веками и задержала дыхание.       Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Раз. Два. Три. Четыре.       Она ведь умная женщина, а не какая-то истеричка. У неё были теории, были доказательства. То, что её выдернули из важного разговора, как щенка за шкирку, — это не страшно, это просто ещё одна переменная, которую нужно внести в список и проанализировать. Это всего лишь данные, а данные не бывают плохими или хорошими. Данные просто есть. И их, кстати, всё ещё было ужасно мало.       Ладно. Ладно. Ханджи поправила очки и отлипла от стойки окончательно.       «Меньше волнений, больше дела», — с этой мыслью она двинулась обратно на кухню.       Она была пуста, и это не то чтобы сильно Ханджи удивило. Миска с тестом стояла на столе, вода в ведре была чистой, а тряпка висела на крючке. Леви, видимо, закончил уборку и ушёл в свою обитель.       — Леви? — позвала она, сделав шаг внутрь. — Ты здесь?       Никто не ответил. Министра тоже не было — ни на столе, ни на тумбе, ни на полке, где, как она теперь знала, стояла банка с табаком. Пусто. Только тихо гудела духовка, да где-то в глубине капала вода.       Ханджи развернулась и вышла обратно в зал. Взгляд метнулся к угловому столику: Джо всё ещё тыкал вилкой в тарелку, Гэри всё ещё сидел, обиженно скрестив руки на груди. В общем, она не увидела ничего, что было бы достойно её внимания. И тогда она всмотрелась вглубь коридора.       Не сказать, что смотреть туда ей очень хотелось. Вернее, хотелось, но не сейчас. Вернее — она всё время держала в голове, что он там есть, этот узкий и загадочный проход рядом с кухней, который Леви упомянул в самый первый день, или в первый раз (как это правильно назвать?) — когда перечислял правила. «Не шуметь, не ходить в комнату в конце коридора, не задавать идиотские вопросы». И, хотя запрет на коридор стоял в одном ряду со всеми остальными и произнесён был точно таким же тоном, Ханджи ещё тогда показалось, что конкретно этот пункт как-то от остальных отличался. Почему? Да чёрт его разберёт.       Она сделала шаг. Потом ещё один. Коридор был таинственным и очень тёмным, как будто свет из зала упирался в невидимую границу и отказывался идти дальше. Ханджи прищурилась — ничего. Только уходящие в никуда деревянные панели на стенах да скрипучий паркет под ногами. Двери в конце видно не было. Коридор будто уходил вперёд и, кажется, даже не думал заканчиваться, и от этого становилось немного не по себе. Она смотрела в эту темноту, темнота смотрела в ответ, и ступать дальше не хотелось совсем. По крайней мере — сейчас.       Что-то странное внутри — та часть мозга, наверное, которая ещё помнила, что нужно хотя бы иногда быть осторожной, — дёрнуло её назад. Трусихой она не была, но конкретно сейчас ей было страшно, потому что она и понятия не имела, что это за комната, почему туда нельзя ходить и, главное, что сделает Леви, если узнает, что она хотя бы посмотрела в её сторону. А он совершенно точно об этом узнает, в этом Ханджи почему-то была уверена. Ведь хотя о Леви ей ничего толком известно не было, что-то о нём она все-таки знала.       Медленно выдохнув, она развернулась и пошла обратно к бару. Остановившись у стойки, опёрлась на неё локтями, позволила себе постоять и хотя бы каких-то пять минут ни о чём не думать, не переживать и не анализировать. Просто стоять, вдыхать надоевший уже запах корицы, прикрыв глаза.       Пять минут кончились быстро, — на большее Ханджи и не рассчитывала — и она принялась рыскать взглядом по залу в поисках того, за что можно было бы зацепиться.       Объект интереса нашёлся быстро: над входной дверью висел портрет. Ханджи, конечно же, видела его раньше, он висел там всё время, но как-то… не смотрела. Не вглядывалась, точнее. Он был частью интерьера, как тёмные деревянные панели, как бархатные занавески, как лампа с тканевым абажуром, — просто фон, деталь, не заслуживающая отдельного внимания. А теперь она вдруг поймала себя на том, что, вообще-то, портрет внимания заслуживает.       Мужчина на портрете был серьёзным. Это было первое слово, которое пришло ей на ум, и, пожалуй, наиболее подходящее. Густые брови — господи, да их можно было косой косить, такие лохматые и кустистые, её бы воля, она бы перещипала всё до последней волосинки — сходились к переносице с едва намеченным заломом, который появляется у людей от упорного думанья.       Нарисовано талантливо. Ханджи не разбиралась в живописи, но даже ей было очевидно, что рука у художника — уверенная. Каждый мазок на своём месте, а тени — ровно там, где нужно, чтобы лицо казалось живым. Было в этом мужчине что-то такое, что цепляло, и дело вовсе не в мастерстве художника, дело было в самом лице.       Ханджи подошла ближе и остановилась прямо под портретом, задрав голову. Она его знала. Нет — не так. Она его… помнила? Тоже не так. Она не помнила ничего — это было установленным фактом, подкреплённым десятком безуспешных попыток пробиться сквозь дремучий вакуум в собственной голове. Но что-то в этом лице было знакомым. Это даже воспоминанием не было, скорее отпечатком, следом, который остался, хотя того, что его оставило, уже не существовало. Как будто до кафе, до всего, в той пустоте, которая, она точно знала, существовала, он был. Стоял где-то рядом с ней, бок о бок, может, говорил что-то. Может, приказывал. Может, она сама ему что-то рассказывала, а он внимательно слушал и хмурился вот этой складкой между бровей.       Она тряхнула головой — пустота. Никаких картинок, никаких звуков, только это бесполезное чувство узнавания неприятно щекотало, и невозможно было за него зацепиться — гладкая стена без единого выступа.       Глупости. Это просто портрет. А мужчина с бровями, которые нависают, как два подоконника, и наверняка собирают на себе пыль — просто мужчина, пусть и с лицом таким, как будто он важная шишка. И то, что ей кажется, будто она его знает, — это, скорее всего, просто трюк усталого мозга, который пытался заполнить пустоту хоть чем-нибудь.       Ханджи уже собиралась отвернуться, когда услышала тиканье. Обернулась резко, как будто её кто-то окликнул, и уставилась на часы. Висели они слева от стойки, над полкой со специями. Она видела их раньше, но, как и на портрет, не смотрела, не до того ей было, чтобы предметы интерьера разглядывать. А теперь вот подошла и уставилась в циферблат.       Часы эти были издевательски странными, как и многое тут. Стрелок у них было не две и не три — Ханджи насчитала по меньшей мере десять, все разных форм и размеров. Самая длинная вылезала далеко за границы циферблата и указывала куда-то в стену. Самая крошечная, едва ли с ноготь мизинца в длину, робко жалась к центру и почти не двигалась, только подрагивала. Были ещё толстые, неуклюжие, были изогнутые. Одна напоминала серп, другая — вопросительный знак, и все они ползли с разной скоростью. Одни — едва заметно, другие — нервозно. Цифры тоже были раскиданы как попало: двойка почему-то притаилась в левом нижнем углу, семёрка обнималась с девяткой, а четвёрка была нарисована дважды — один раз нормально, второй — вверх ногами. Не часы, а посмешище.       Ей вдруг пришла в голову мысль, что неплохо было бы засечь время. Понять, сколько проходит между переносами, есть ли в этом хоть какая-то система, или оно происходит случайно, по чьей-то прихоти, по щелчку невидимых пальцев. А часы для такого — базовый инструмент. Часы у неё были, часы со множеством стрелок, выбирай любую, какая понравится. Только вот были они абсолютно бесполезны.       Ханджи прищурилась и попыталась всё-таки отыскать логику. Может, какая-то из стрелок отсчитывала минуты? Или часы? Или может, та, что ползла медленнее всех, показывала не время, а что-то другое? Что-то, что имело значение? Она выбрала самую толстую и неуклюжую, что двигалась плавно, и начала считать. Раз, два, три, четыре… На восемнадцати стрелка дрогнула, остановилась, а потом медленно поползла в обратную сторону.       Понятно.       Никакого времени здесь нет, по крайней мере, в том смысле, в каком она привыкла его понимать. Отмерить его точно не получится. Время — это договорённость, сказал Сэм тогда, и она подумала, что это просто стариковская философия, размытая и ни к чему не обязывающая. А теперь она стояла перед часами с десятью стрелками и понимала, что он, возможно, был прав. Возможно, он был прав в самом буквальном смысле, и кто-то договорился здесь непонятно о чём, слепил эти кошмарные часы, и от этого понимания ей хотелось то ли засмеяться, то ли треснуть кулаком по циферблату как следует, чтобы он больше не мозолил глаза.       Значит, с измерением времени — провал полный. С портретом — загадка, которую не разгадать без дополнительных данных, и не понятно до конца, надо ли это делать. С коридором — тупик, потому что идти туда было откровенно страшно.       Ей очень нужен был союзник. Не просто собеседник — с этим здесь было туго, но терпимо, и при желании можно было поболтать даже с крысом, — а кто-то, кто мог бы ответить на её вопросы. Кто-то, кто был здесь дольше неё и знал правила — не те, что придумал, видимо, сам Леви, а другие, настоящие.       Думать про Джо, Гэрри, а уж тем более про Патрицию и её братьев смысла не было. Все они, независимо от возраста, походили скорее на пустоголовых кукол, застрявших в своих бесконечных, зацикленных действиях, как мухи в янтаре. Есть ещё, конечно, Министр и Леви, но… нет, даже думать нельзя.       Оставался только один. Ханджи медленно повернула голову.       Сэм сидел на том же месте, что и всегда, — с книгой на коленях, с чашкой по правую руку, с фантиком от карамельки, торчащим между страниц. Она вдруг поймала себя на мысли, что ни разу не видела, чтобы он действительно читал. Нет, страницы-то он переворачивал, водил по ним пальцем, улыбался каким-то своим мыслям, но взгляд его всегда оставался расфокусированным.       Она подошла и встала рядом с ним.       — Вы заняты?       Сэм поднял глаза со стариковской неторопливостью, которая в равной степени могла быть как вежливостью, так и просто привычкой.       — Я никогда не занят по-настоящему. У вас что-то случилось?       Голос его был таким же мягким и чуть шуршащим, как всегда, но что-то в нём самом изменилось. Ханджи не сразу поняла, что именно, а когда поняла — удивилась, потому что Сэм смотрел прямо на неё. Не сквозь, не мимо, не поверх очков, а прямо и очень внимательно, как будто до этого момента она была размытой частью фона, а теперь вдруг обрела резкость.       Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но Сэм её опередил.       — Вы меняете это место, — сказал он.       Ханджи моргнула.       — Простите?       — Не поймите меня превратно, — он чуть склонил голову к плечу, и в этом движении было что-то до странности птичье. — Я вас ни в коем случае не осуждаю, скорее, отмечаю изменения. Обычно здесь намного тише. Даже когда посетители злятся, даже когда кидают посуду и дерутся — всё это происходит в рамках, скажем так, запланированного шума. А с вашим приходом… — он сделал паузу, подбирая слово, — …понимаете ли, от вас я ощущаю что-то вроде резонанса.       — Я не понимаю…       — Вы когда-нибудь наблюдали опыт с двумя камертонами? — он снял очки, протёр платком и водрузил обратно. — Берут два одинаковых, настраивают их на одну частоту и ставят друг напротив друга. Затем ударяют первый, и он звучит, как ему и положено, а потом гасят его пальцами, и звук, разумеется, исчезает. Со вторым проделывают то же самое, никаких чудес. Но если взять два настроенных в унисон камертона… — он выдержал театральную паузу, и Ханджи невольно подалась вперёд, — …тогда происходит нечто совершенно замечательное. Ударяешь первый, гасишь его, а звук остаётся и висит в воздухе почти на грани слышимости. И сколько ни зажимай зубья первого — толку нет, потому что поёт уже не он, поёт второй, тот, к которому никто не прикасался. Просто потому, что они настроены одинаково, и частота первого передалась второму через воздух. И теперь уже неважно, кто начал первым. Важно, что они звучат вместе, и замолчат тоже одновременно.       Он затих, и в наступившей тишине Ханджи услышала, как громко затикали часы на стене. Она смотрела на него и не знала, что ответить. Пришла ведь за помощью, а получила — что? Очередную метафору от полоумного (здесь она поймала себя на мысли, что в общем-то согласна с Министром) старика? Лекцию по физике? Признание в том, что она нарушила какой-то негласный порядок вещей, который все остальные старательно поддерживали? Сэм всегда говорил загадками — это было частью его образа, но сейчас он превзошёл сам себя в своём сумасшествии.       — И что это значит? — осторожно спросила она.       Сэм улыбнулся.       — Пока не знаю. Но очень хотел бы узнать.       Ханджи выдохнула.       — Мне нужна ваша помощь. Я не очень настроена на… лекции.       Сэм захлопнул книгу и небрежно отложил её в сторону. Будто книга, которую он читал вот уже который день по десятому кругу, вдруг перестала иметь всякое значение.       — Какая именно помощь вам требуется, юная леди?       Ханджи помедлила, потому что она понятия не имела, как это сформулировать. Вернее, имела, но боялась, что если произнесёт вслух, это прозвучит глупо или совсем уж безумно. А потом решила: к чёрту, терять ей всё равно нечего — кроме, пожалуй, возможности получить ответы, которые самой ей достать неоткуда.       — Я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь, — сказала она. — Хоть что-нибудь. Понимаете? Я пробовала, много раз пробовала, но каждый раз одно и то же. Я пытаюсь заглянуть сюда, — она коснулась пальцами виска, — а там ничего. Абсолютная пустота. И когда я пытаюсь копнуть глубже…       Она замолчала. Подбирала слова и никак не находила, и от этого становилось только хуже.       — Оно давит, — продолжила Ханджи. — И сильнее всего меня беспокоит то, что я даже название дать подходящее своим ощущениям не могу. Будто кто-то вырезал из меня что-то важное, мои воспоминания, моё прошлое, меня, понимаете? Криво вырезал, небрежно, а теперь аккуратно водит пальцем по краю этой дыры. Всё это неправильно, так не бывает и быть не должно, я знаю, что не бывает.       — Хорошо, — выдохнул он. — Если вы хотите именно моей помощи — я непременно вам помогу всем, чем смогу.       Ханджи замерла. Вот так просто? Он сидел здесь — она не знала, сколько времени, такое ощущение, что вечность, судя по его виду, — реагируя на всё происходящее максимум лёгкой улыбкой. На вопросы отвечал, конечно, никогда не игнорировал, но делал это так, что лучше бы не отвечал вовсе. И ни разу он не вмешался, не предложил помощи, не дал понять, что ему есть до всего этого дело. А теперь — «помогу, чем смогу»?       С одной стороны, Ханджи ведь сама к нему пришла и сама попросила. Так к чему эти переживания? А вот именно это её и смущало. Всё складывалось как нельзя удачно, а разве так бывает? Разве хоть что-то даётся просто так, без подвоха, без скрытой цены?       — Что я должна вам за помощь? — спросила Ханджи.       Сэм убрал улыбку, и лицо его вдруг стало другим. Не осталось в нём и тени прежней лёгкой насмешливости и доброжелательности.       — Интересно, что вы сами заговорили о цене и избавили меня от неловкости. Здесь всё просто: смотря, что вы готовы отдать.       — У меня ничего нет, — Ханджи развела руками.       Он посмотрел на неё прямым, оценивающим взглядом, от которого ей снова стало не по себе.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем, юная леди. Если вы, конечно, действительно готовы заплатить.

***

      У Леви был секрет.       И это было странно, потому что между ним и Министром секретов не водилось. Что знал один, то знал и другой, и повелось это настолько давно, что Леви уже и не помнил, было ли когда-нибудь иначе.       Крыс всегда находился где-то поблизости: на плече, на подушке, на барной стойке, в духовке (один раз, по собственной глупости, и потом неделю вонял палёной шерстью). Сколько Леви себя помнил — а помнил он, надо признать, не так уж много, — это гадкое создание неизменно торчало в поле зрения, но и другом назвать его язык бы не повернулся. Не друг он ему никакой. Не приятель даже. Что-то иное. Мерзкое, но неотделимое создание.       Иногда Леви казалось, что ему даже мысль вслух произносить не нужно: Министр подхватывал на полуфразе, понимал с полувзгляда, а то и вовсе со скупого движения плечом. У него всегда и на всё находился ответ, даже на то, о чём Леви и спрашивать не думал. И Леви с этим если не смирился, то привык. Привык, что за спиной вечно скребутся когти, что в ухо дышат табаком и перегаром, что любая пауза будет заполнена хриплым дыханием или какой-нибудь байкой с моралью на любой вкус и цвет. Привык и почти перестал замечать. Кто-то сказал бы, что эти отношения были странными, больными, извращенными — и был бы прав. Но других у Леви не было.       Так вот. Секрет.       Леви уже пятую ночь писал в дневнике. В той самой бесполезной потрёпанной книжонке, которую он нашёл на книжной полке и поначалу принял за чью-то не очень смешную шутку. Но Министр тогда ляпнул что-то про личный дневник, про то, что пустая книга предназначена для заполнения, и Леви от нечего делать написал рецепт булки с корицей.       А потом пришёл ответ. Позже, уже следующей ночью, прячась под одеялом, Леви написал ещё. И ответ пришёл снова.       С тех пор это повторялось каждую ночь: Леви садился на край кровати, открывал дневник и выводил несколько строк — иногда про рецепты, иногда про погоду за окном, иногда про то, что его беспокоило, и дневник всегда отвечал.       Кто именно отвечал, он думать не хотел. Человек это? Призрак? Или здесь замешано колдовство? Или какая-то ещё потусторонняя дрянь, которая нашла способ просачиваться сквозь бумагу? Ответов у него всё равно не было, а загадывать наперёд Леви не любил. Но факт оставался фактом: он писал — дневник отвечал, и в этом было что-то… интересное. Что-то, чего он не испытывал уже очень давно. Предвкушение, что ли. Волнение. Как перед открытием духовки: получился ли сегодня рулет, или корица опять вытекла и подгорела?       Дневник, помимо того, что как книга оказался бесполезен (читать-то в нём было нечего), обладал кучей странных особенностей. Например, он всегда находил Леви. Где бы он его ни оставил — на тумбочке, в ящике, под подушкой, — он снова появлялся на виду. Один раз Леви обнаружил его в духовке — холодной, к счастью.       Секрет же заключался вот в чём: Леви ничего Министру не сказал.       О чём угодно другом рассказал бы непременно. О моли в кладовой, о плесени в чае, о любой другой ерунде — выдал бы как на духу, потому что так уж вышло, что Министр знал всё, и Леви не видел причин что-то скрывать. Но про дневник — не захотел.       Он и сам не мог объяснить, почему. Чувства были… смешанные. Стыдился ли он этого? Вряд ли, стыдиться тут было нечего, ничего плохого он сделал. Не соврал ведь, а просто утаил. А это обманом не считается.       Возможно, Леви было приятно иметь что-то, принадлежавшее только ему. Что-то, чем не нужно было делиться ни с кем — даже с тем, кто и так знал о нём всё.       Министр, наверное, думал, что книжонка давно валяется в мусорке. Или что Леви сжёг её — чего с ней ещё делать, с бесполезной? Но нет. Дневник лежал в ящике тумбочки — или под подушкой, или в духовке, — и Леви каждую ночь доставал его и писал, и эта скрытность невероятно будоражила, рождала в нём странное, острое чувство, как будто он не просто писал в пустую книгу, а делал что-то запретное. Что-то, о чём не должен был знать никто, кроме него. Будто он завёл дружбу с кем-то очень опасным и таинственным, с кем, по-хорошему, водиться было нельзя.       И Леви был уверен почти наверняка: Министру эта дружба не понравится.       Убрав дневник под кровать, Леви бросил на крыса взгляд.       Тот спал на соседней подушке, свернувшись в лохматый комок: хвост поджат, усы чуть подрагивали во сне, брюхо мерно вздымалось и опадало. Выглядел он в такие моменты безобидно и беззащитно, как будто и правда был просто крысой, просто зверьком, просто тёплым комком шерсти, которому нужно есть, спать и изредка чесаться. Но Леви знал прекрасно, что это всего лишь иллюзия.       «Я предполагаю, что все здесь мертвы».       Слова Ханджи всплыли в голове сами, и Леви поморщился. Он не хотел об этом думать. Уж точно не сейчас, не посреди ночи, когда самое время спать (или пытаться), а не разбирать по косточкам то, что сказала ему разъярённая девица, которую он даже не ждал, и которая, тем не менее, умудрилась перевернуть здесь всё вверх дном. Но слова никак не уходили. Цеплялись за внутреннюю стенку черепа и тихонько побрякивали.       «Все здесь мертвы».       Леви попытался осмыслить это — не смог. Не потому что был глупым. Нет, глупым он себя никогда не считал. Необразованным — возможно, в школу-то он не ходил, и Министр не уставал ему об этом напоминать, но глупость и необразованность — вещи разные. Леви же был человеком действия. Он знал, как замесить тесто, как вывести пятно с деревянной столешницы, как затрещиной пресечь назревающий бунт. Он знал, что чай лучше заваривать при девяноста градусах, а не при ста, и что корица теряет запах, если хранить её в открытой банке. У него были знания, которые можно применить на практике.       Но смерть в этот список не входила.       Слово было где-то на периферии, он слышал его раньше, конечно, слышал, но никогда не применял к себе. Или к Министру. Или к посетителям. Оно лежало в той части головы, где хранилось всё, чему он не мог найти применения, и о чём поэтому не думал. А теперь оно всплыло и заняло всё пространство. И Леви вдруг понял, что вообще ничего не понимает.       Мёртв ли он?       Хорошо это или плохо?       Что это вообще значит — быть мёртвым?       А живым?       В чём разница?       Министр шевельнулся. Леви заметил это краем глаза — ухо дёрнулось, хвост скользнул по одеялу, — но не повернулся.       — Министр, — сказал он тихо. — Я хочу поговорить.       Крыс шевельнул ухом — сперва одним, потом вторым, будто прислушивался к чему-то. Затем нехотя разлепил глаза: поочерёдно, как будто каждое веко весило больше, чем весь он сам. Зевнул широко, с подвыванием, обнажив желтоватые зубы, и сел, потягиваясь до хруста в крошечных суставах.       — Внимательно слушаю.       Леви сделал вдох, и воздух застрял на полпути к лёгким. Попытался выдохнуть — выдох получился рваным, неглубоким, как будто горло чем-то закупорило, и он не знал, как это протолкнуть. Отчего так тяжело произнести это вслух, если думалось так просто?       — Ты собрался задохнуться? — Министр вцепился в него пристальным взглядом чёрных бусинок. — Говори уже, что хотел.       — Они все мертвы, — выпалил Леви и зажмурился. Пальцы сами собой начали отбивать по колену ритм: раз, два, три.       Крыса, казалось, эти слова совершенно не удивили. Скорее наоборот — заинтересовали. Глаза загорелись едва различимым любопытством, а носик заблестел.       — Объяснись, — сказал он, и голос его прозвучал без привычной издёвки. — Мне нужно понимать, что ты имеешь в виду. Кто «они»? И что значит мертвы?       — Посетители.       Четыре, пять, шесть.       — С чего ты, позволь спросить, сделал такие странные выводы? — Министр наклонил голову набок, и в этом движении было что-то до странности птичье. — И возьми уже себя в руки. Дрожишь, как девица перед венчанием с постылым юношей.       — А с того, — Леви заставил себя повернуться и посмотреть прямо на крыса, — что появляются они здесь по щелчку пальцев ровно в полночь. И по такому же щелчку исчезают с рассветом. Умереть не могут — мы это видели. Хоть башку им об пол размозжи, мозги всё равно обратно соберутся. Это неправильно. Так с живыми не бывает, ты сам видел того таракана.       Министр смотрел на него и молчал, и отчего-то Леви вдруг захотелось снова зажмуриться.       Семь, восемь, девять.       — Аккерман, — сказал крыс наконец, и голос его прозвучал странно мягко, будто он говорил с несмышленым ребёнком. — Позволь спросить. Сколько ты уже здесь?       Леви замер. Нельзя. Нельзя такое спрашивать. Он сам знал, что бывает, когда задаёшь идиотские вопросы, — новенькая проворачивала эту схему не раз и не два, и каждый раз что-то происходило. Потолок трещал, стёкла дрожали, штукатурка осыпалась ему на голову. Кафе не любило вопросов и моментально за них наказывало.       Он зажмурился. Сейчас точно что-то будет. Сейчас…       Ни-че-го.       Тишина. Только часы внизу да собственное сердце в ушах. Он открыл глаза.       — Можешь расслабиться, на меня эти правила не распространяются, — бросил Министр и тут же прикусил язык. Но Леви ведь не глупый, Леви заметил.       — Что ты сказал?       Десять. Когда же ты поймёшь, бестолочь?       — Ничего. Тебе послышалось.       — Ты сказал: «На меня правила не распространяются».       Министр отвёл взгляд, дёрнув усами.       — Ляпнул какую-то чушь, — буркнул он. — Не бери в голову.       Леви взял. Но предпочёл сделать вид, что нет.       — Я не знаю, сколько я здесь, — сказал он, возвращаясь к вопросу. — Может, год. Может, десять. Может, всю жизнь. Какая разница?       — Допустим, ты здесь даже год, — Министр подался вперёд, и глазки его снова блеснули. — Тебя раньше ничего не смущало?       — Нет.       — Что изменилось сейчас? Почему ты сейчас задаёшься подобными вопросами?       Вопрос был отличным, но вразумительного ответа на него у Леви не было. Тот, кто всегда мечтал о тишине и покое, не мог не очароваться таким местом, как это кафе. Оно дало ему то, чего у него никогда не было: рутину и предсказуемость. Подлинное знание о том, что принесёт завтрашний день. Один и тот же распорядок, одни и те же чашки, одни и те же лица. Леви ни разу не спросил себя: а почему? Почему здесь всё так? Почему он здесь? Как давно? Кто он?       Ни разу. До неё.       — Это всё она, так ведь? — Министр скривился. — Твоя очкастая подружка. А я сразу сказал, что она — смутьянка! Не верил ты мне, Аккерман, никогда не верил.       — В том числе. Но я и сам…       — В таком случае, я тоже мертвец? — перебил его крыс, и голос его вдруг сорвался на противный визг. — И подружка твоя тоже мертвечиха? Мы все здесь мертвецы, Аккерман? Что скажешь?       Леви застыл.       — Я не знаю.       — А ты? — грызун не унимался. Он поднялся на задние лапы, вытянулся во весь свой крысиный рост, и видно было, что он злится до дрожи в усах. — Ты живой или мёртвый, Аккерман?       А ты живой, Аккерман? А что это значит — быть живым?       — Я не знаю, — повторил Леви.       И это было правдой.       Министр смотрел на него ещё секунду, а потом вдруг оскалился.       — А давай проверим.       — Как?       — Возьми у Гэри револьвер и пусти себе пулю в лоб. Вот и посмотрим, работает ли теория твоей подружки. Хочешь?       Леви через силу вгляделся в Министра. На его подрагивающие усы, на его чёрные глазки, в которых сейчас не было ни веселья, ни любопытства, ни привычной наглой издёвки.       Он попытался нащупать внутри себя хоть что-то, но не нашел ничего. Ни страха, ни волнения, ни интереса.       Ничего.       Ему было — ничего.       — Я подумаю, — сказал Леви.       Министр презрительно фыркнул и отвернулся, сворачиваясь обратно в клубок.       — Думай, Аккерман. Только не затягивай. А то вдруг очкастая раньше тебя подумает и решит проверить на ком-нибудь ещё. На мне, например. Этого бы тебе хотелось?       Леви глядел в стену, где тени от лампы складывались во что-то причудливое. Пальцы всё ещё отбивали по колену, но ритм теперь был неровным. И ничего с этим поделать было нельзя.       Министр вдруг вскинулся всем своим упитанным телом, так что подушка под ним просела, а одеяло сбилось в складки. Он больше не выглядел ни безобидным, ни сонным, ни даже просто крысом. Глаза горели, шерсть на загривке встала дыбом, хвост хлестал по одеялу.       — Я у тебя спрашиваю, Аккерман! — гаркнул он. — Ты хочешь, чтобы я сдох? Хочется тебе, чтобы мозги мои растеклись, как варенье, по полу и забились в щели твоего драгоценного паркета? Этого ты хочешь?       Леви поднял на него глаза и честно ответил:       — Нет.       Министр со свистом выдохнул и вдруг как-то сразу обмяк, сдулся, стал меньше, или это только так выглядело. Шерсть на загривке опустилась. Хвост перестал дёргаться.       — Вот и славно, — ответил он с облегчением. — Вот и нечего всякой ерундистикой заниматься. А то знаю я вас — заиграетесь в эксперименты, а мне потом разгребай.       Он отвернулся, собираясь обратно в клубок, и уже через несколько секунд сладко посапывал. А Леви так и остался сидеть на краю кровати, понимая, что не так уж и хорошо он знает того, кто знает о нём всё.

***

      Деревья стояли обугленные, без единого листа, без единой почки, и тянулись вверх, к серому — всегда серому, без солнца, без звёзд — небу. Кора с них давно сошла, и когда ветер проходил сквозь ветви, они не шелестели. Стучали, скорее, как кости в мешке.       Ханджи шла, не разбирая дороги. Может, вперёд, может, по кругу, может, никакого «вперёд» и «по кругу» здесь и не было вовсе, но ноги переставлялись сами по себе, одна за другой, и это был единственный доступный ей ритм. Иногда она сбивалась, когда почва под ногами становилась слишком мягкой, и тогда ритм ломался, и начиналось болото.       В какой-то момент земля переставала быть землёй, и нога уходила вниз: сперва по щиколотку, затем по колено, потом глубже. Чёрная вода обхватывала лодыжку и невыносимо медленно затягивала.       Ханджи каждый раз пыталась вырваться. Хваталась за мёртвые корни, за обломанные ветки, за что-то, что ещё несколько секунд назад казалось твёрдым. Иногда ей это удавалось, иногда — нет. И тогда болото затягивало её с головой, заполняя рот маслянистой жижей, и лёгкие сжимались, отказываясь принимать то, что не было воздухом. Она задыхалась. Захлёбывалась. Пыталась кричать. И каждый раз выбиралась обратно. Мокрая, в тине, с забившейся под ногти, уши и волосы грязью. Поднималась на ноги и шла дальше.       Деревья не кончались. Болото не кончалось. Серое небо висело над головой без единого проблеска. Иногда она пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Имя? Лицо? Запах? Но в голове плескалась та же чёрная вода, что и в болоте. И Ханджи каждый раз сдавалась.       Левой. Правой. Левой. Правой.       Так и брела она через мёртвые деревья без малого восемьдесят лет, пока не увидела вдалеке точку. И чем ближе Ханджи к ней подбиралась, тем сильнее точка превращалась во что-то осмысленное. Росла, ширилась, обрастала контурами, и совсем скоро можно было различить очертания: узкое двухэтажное здание с яркой вывеской.       Дверь здания была деревянной, тяжёлой, с латунной ручкой. Ханджи сделала шаг вперёд и забыла. Лес, болото, чёрную воду, восемьдесят лет одиночества. Просто взяла и забыла — как забывают кошмар через секунду после пробуждения.