Исток божественности

pov Алина

перед разговором с Александром

      Немея её пальцы всё ещё скудно двигаются, пока Алина пытается ощупать стены, понять их природу и естественную изменчивость подобную той, которую рождает природа. Острые уступы впиваются в ладони, прогоняя старание. Подбивая колени друг к другу, девушка возвращается к чувствам во тьме. Только капля ударяет где-то, заставляя её встревоженно повернуть голову. Алина надеется изредка, что ангелы заговорят: направят её к теряющемуся в кольце стен проходу. Она думает, что ходит по кругу, бьётся локтями о каменные плиты.       Непонимание запирает её, делая пленницей абсурда. Алина помнит скрип старой кровати в общежитии и чувствует запах мокрой собачьей шерсти, что никогда не отстирывается с её небольшого набора одежды и личных вещей. Почему она не умирает тогда? Не болеет, издыхая вместе с единственным другом. Не разбивает себе голову, стоит собаке взвиться в её руках, умирая мучительно, пока Алина не просит сама её девочку-дворняжку усыпить. Не прыгает с моста или стены исторической крепости, чтобы изломать себе кости, прося о скоропостижной смерти. Не становится жертвой давки и протестующей толпы анархистов в родном городе. Алина выживает, смотря на агонию заката, к которому приходит человечество.       Но пришествие небесных тварей есть одна непреодолимая трагедия, которую незаслуженной удачливости не удаётся превзойти. Александр говорит ей, что крылатые властители не имеют вкуса к издёвкам, но её пальцы изнывают, почти царапая щёки, пока девушка пытается избавить себя от повязки. Люди гибнут спонтанно в принесённом небесными существами огне, чья сила не оставляет мучений прежде, чем исходящий от них свет уносит живое. Он не вредит Алине, питает естественной нуждой ощутить мерцание вновь. Девушка мечтает окутаться им, схватить подобно спасительному одеялу в попытке сберечь силу и избавить себя от монотонной болезненности.       Она не находит его в навещающих её голодное скучание ангелах. Они говорят тоскливо и меланхолично, почти не проявляют эмоции — их голоса звучат для Алины ровно. Существа пытаются заговорить с ней, задают вопросы и исчезают бесшумно, когда прозванная пророком девушка им не отвечает. Они доверяют той, кто зовёт себя матерью. Алина продолжает переживать прикосновение женщины к себе, хлебая его надменность. Память о вторжении жеста заставляет вздрогнуть, девушка противится его властности, губами повторяя одно выражение: «я не знаю». Её спрашивают о недавно обретённом юноше, не успевающем стать Алине другом или союзником. Она признаёт перед самой собой: они не знают друг друга долго, терпя загадки различного естества. Само происхождение разделяет их, делая недосягаемыми в глазах друг друга. Алина чувствует себя неодинокой, пока Александр сопровождает её в дороге. Но женщина рассказывает безжалостно о том, что привлекает внимание её сына, заставляет остановиться в этой части материка. — Земля не допускает пророков десятки и сотни лет, — рассказывает она. — Миллионы детей рождаются, молодые и старики умирают каждый день. Когда он погибает, общество теряет пророка на многие эпохи.       Ежечасно подбивая колени друг к другу, Алина накрывает уши ладонями, чтобы приглушить какофонию того, как ангелы к ней обращаются. Сотворённая Александром — сказка запоминается Алине прекрасной. Она светлая подобно детской небылице, созданной, чтобы давать ребяческому уму надежду. Многие годы девушку учат тому, что сущности ангелов не способны стать частью человеческого общества, но ей не удаётся преуменьшить их близость. Алина не находит того, что они о человеке не знают. Их движения не покошены сомнением и нетвёрдостью ума. Она внемлет им постоянно, мечтает вцепиться в то, что могло помочь ей сбежать: отыскать дорогу для слабых ног. Они не предают девушку, сберегая её силы, пока само запястье ведущей руки не удаётся пошевелить. Она оплакивает боль, беспощадно ломающую фаланги. Они становятся её актом сопротивления: попыткой схватиться и дать отпор. Но ангелам чужда значительность подобной травмы. Они о ней не заботятся и на лихорадку не реагируют, попрекаясь здравием одного больного тела. Каждое скоротечно для них, так почему они должны сожалеть о боли одной девочки? Алина не верит в их сострадательность, не чувствует её объятия на себе. Ничто не утешает её. Сама красота божественного есть его искушение, не предлагающее пророку больше, нежели корысть и обман, пока Александр смотрит на неё из тени мыслей. — А у вашего вида не принято хотя бы позволять ближнему человеку умыться? — изводя говорящую с ней женщину вредным любопытством, Алина закашливается сипло, сворачиваясь на земле и подводя колени к груди. Она не поворачивает головы, когда к ней приходят, и шевелится всё реже. Она учится согревать себя, но замену пище не ищет: чувство голода сменяет густая вязкая тошнота. — Не знаю, чувствуете ли вы запахи, но вонь редко кому нравится. — Прекрати вздыхать, маленькая пленница, — указывает женщина. Алина почти никогда не слышит её шаги, представляя, как движение крыла поддерживает её парящей под сводом пустой пещеры. — Если бы на этой земле росло хоть что-то живое, оно бы давно завяло, слушая твои стенания. — Можете избавить себя от моей компании и слушать стенания не придётся, — огрызается Алина, чувствуя, как облако пара разбегается по её лицу, замыкая глубокий выдох.       Она болеет, как человек, не оглядываясь на титул той, кем её прозывает общество ангелов. Они задают ей схожие вопросы, но всему, что девушка отвечает, не удаётся восполнить требовательную потребность кружащей женщины. Они проводят вдвоём не один час, но Алина никогда не говорит об Александре столько, сколько его мать предполагает услышать. Он не раскрывает ей свою сущность и о пророке говорит отдалённо, исправно следуя за действиями отряда, словно сосуществование с людьми есть одна неотъемлемая часть нерасказанного плана. — Что вы знаете о способностях пророков? — спрашивает Алина, допуская интерес. Она пытается найти подсказку, разгадать идею о саботаже. Ангелы ищут его в том, что она делает, и как пытается сопротивляться. Девушка замечает неотвратимо: они не понимают её, становясь пленниками ложных убеждений. — Мне никогда не приходилось разговаривать с ними, — допускает падшая женщина. Она говорит гордо, отчего Алина не затрудняется представить, как та вздымает голову, смотря на неё сверху вниз и укрывая тело тенью. — Мой вид находит вас искажёнными подобиями людей. Вы развиваетесь за гранью того, на что способно ваше смертное тело, и перестаёте походить на самих себя. Но ваш ум не похож на наш, — Алина предполагает насмешку в возвышенном утверждении. Она ищет присущее ангелам превосходство. Его молчание громко, девушка то не перебивает. — Вы часть того, что создало само понятие жизни — ближе к Творцу, чем к кому-то из моих братьев и сестёр. Вы связаны друг с другом через его единый разум и живёте в каждой части истории, провожающей людей к этому дню. Вы должны помнить то, что делает вас прекрасными, и то, что уничтожает. Я слышала о многих пророках, — густая речь растягивается, ноты неутихающей решительности проявляются в ней ярко. — Не все из них были успешны: божественность не бережёт нас от ошибок. Мой сын не первый скажет о том, что даже совершенное сознание не способно предвидеть всё. Немало подобных тебе сошло с ума: кто-то бросился со скал в море, другие потеряли себя в отшельничестве. Я бы не радовалась этому проклятью, — Алина слышит, женщина замолкает на минуты. Она не насмехается, одаривая пленницу наибольшим подобием жалости. Её вкус гадок. — Человечество умирает. Подобный тебе никогда не встретится на пути: ты обречена странствовать в одиночестве, пока его зов не станет сильнее. — Мне следует тебя убить за всё, кем ты являешься, — продолжает монолог падшая.       Алина чувствует, как воздух меняется: становится кислым. Она крепче поджимает ноги, стараясь подтащить к ладони ближайший камень. Какой акт достаточен для защиты? Какое действие могло бы спасти её жизнь? Девушка боится погибнуть от лёгкой руки, не отличающей вес всего живого, что продолжает бороться в их мире. ⸺ Вы не можете, — утверждает Алина. Её сердце болит со стремлением предположить верно. Если прибывшие ангелы верны тем, кто служит первозданной цели, они не должны быть способны занести руку над той, кого зовут дочерью своего создателя и творца законов. — Вы не можете убить меня. Это противоестественно. Иначе я бы уже была мертва. Я смотрю на вас глазами того, кого вы боитесь. И вы знаете, что какая бы сила не пронизывала этот мир, она слышит каждое ваше намерение через меня. ⸺ Наивное суждение, — предостерегает её женщина. — Я могу свернуть тебе шею или бросить со скалы. Я приму на себя очень большую кару, если пролью твою кровь, это правда. Но моя падшая душа уже говорит из глубины. Её бездонность меня не пугает — я не отрицаю то, кем являюсь, — выделяет она безразлично, не терпя своё личное унижение. — Мир не рухнул, когда люди навсегда покинули безмятежную обитель. Он не рухнул, когда братья принесли в наш дом войну. И он не рухнет, если лишится одного из людей. Раньше или позже на твоё место родится другой. ⸺ Вы тоже падшая. — Как далеко один способен упасть вслед за своим любимым ребёнком? — пленительница требует Алину ответить. — Возможно, я любила его сильнее, чем творец от меня требовал. И поэтому я должна его защитить. Пусть даже от самого себя. Нет бескрайности страданий и воин, к которым нас приведёт падший архангел, если заполучит пророка. — Для этого вы меня похитили? — фыркает девушка, не решая заговорить о чужой войне. О той не рассказывают, удерживая в тени. — Мне было вполне удобно в обществе моего архангела. Сытой страдать легче. — Одному известны пределы человеческой глупости, — рявкает строгий голос. Порыв сжаться захватывает над Алиной власть, удерживает крепко. — Звезду тоже можешь своей назвать. Уверена, она тебе от этого иной раз не улыбнётся. Что он успел тебе наговорить, маленькая девочка? Как мы страдаем? Как мы являемся пленниками законов, данных нам при рождении? Как вселенная несправедлива по отношению к нашему виду? Как это можно было бы изменить? — прося саму себя не издавать ни звука, Алина закусывает губу. Она хочет оспорить, воспротивиться чужим представлениям. — Сказал ли он тебе, в чём на самом деле предназначение пророка? Вы предназначены для одного — подарить своему роду спасение, найти безопасный исход для человечества волей и могуществом нашего творца. Спроси себя, дал ли твой падший ангел тебе это знание? ⸺ Он не лгал о нём. Александр… ⸺ Это имя он тебе назвал? — пленительница пренебрегает вежливостью. Она не позволяет Алине договорить. — Отец и наставник назвал его другим, когда забрал его у меня, — признаёт она. Вдох становится порывистым. Интонация говорящей во всём повторяет человеческую. Алина уже слышит её от множества матерей, приходящих в приют. — Нашему виду нравится верить в глупость: в то, что эти дети рождаются совершенными, без нужды в весе материнской руки и её мудрости. Я многие человеческие тысячелетия предупреждала их.., — искры мрачного древнего разочарования трещат в воздухе, пока девушка двигается ближе к стене, чувствуя, как воздух колышется над её затылком. — Вы не во всём схожи на нас. Мы тоже не происходим из ниоткуда. Но мы не нуждаемся в мужском вмешательстве, чтобы создавать жизнь. Младенец подобен тому, чем являются наши дети. Они приходят в обитель бескрылыми, но разумными, способными помочь себе. Они быстро осознают, кем являются, но долгое время остаются детьми прежде, чем вырастают. Ещё до того, как мой сын был рождён, я знала, что у меня заберут его, — говорит женщина голосом обманутой матери, чьё горе прорастает в груди. Но Алине кажется, что она не жалеет, с величием и честолюбием говоря о своём сыне подобно любой родительнице. — Я ощущала силу и своенравность. Понимала, что не находила в нём тех качеств, которые в нас преобладали. Меня они не пугали, но я знала, что они привлекут внимание. Я достаточно долго искала причины собственной неудачи и пыталась найти объяснения его отличиям. Но как бы ни звались наши виды, разве есть нечто несовершенное для матери в собственном ребёнке? Создателю, конечно, было известно, чем он мог бы стать. Поэтому его забрали, чтобы вылепить в нём то, что не угрожало нам. Считалось, что под присмотром этих глупцов и самой высшей силы мой сын мог бы избежать этого пути. Я говорила им, что это ошибка, — повторяет падшая. Трепет её крыльев невесомо прокатывается под куполом пещеры. — Я говорила архангелам, что их величие только приблизит моего сына к падению. Он вырос перед лицом Бога, и божья власть его развратила. Он считал, что мы были являлись гораздо большим, нежели считали себя. Но я недооценила то, насколько наш создатель любил его. До моего сына мы не знали, что такое убийство. Я думала, после того, как он убил своего брата, ответив на начатую Михаилом войну, он будет казнён за то, что совершил, чтобы наш мир вернулся к порядку. Но… Война продолжилась. Пока мы сами не заметили, что были оставлены. Любая сила перестала говорить с нами. И со временем мы сами были изгнаны скитаться вместе с вами без права вернуться. — Уверена, это очень унизительно и неудобно для вас, — фыркает Алина. Сожаление глумливо в её тоне. Она почти перебивает свою пленительницу, заговаривая первой. — Кем были его братья? — Наивными глупцами! Ты уже слышала имя одного из них, не так ли, девочка? — Михаил. Михаил был его братом. — Умный мальчик, — обращается к нему женщина-ангел. — Чрезвычайно способный. Возможно, именно поэтому ему удалось выжить. Того же не скажешь о Рафаиле. Первая гибель в доме, в котором никогда не дышала смерть. Михаил собирал армию, чтобы противостоять моему сыну. Но Рафаил пытался закончить их спор иначе: пришёл к Александру, чтобы воззвать к более дипломатичному решению. У моего сына была теория о том, что если мы не были созданы всепокорными и всепрощающими, мы всё ещё были способны превзойти закон о том, что ни одному из нас не должно быть подвластно убить другого. Рафаил не пришёл болтать о людской дипломатии: он надеялся уговорить Александра преклонить колени и попросить прощения за своё восстание, принять наказание смиренно. Глупец стал примером того, насколько извращена наша воля. Нам не должно было быть позволено убивать друг друга. Создатель учил нас, что каждая человеческая жизнь ценна, и каждая имеет значение. Но в чём цена твоей, Алина Старкова? — она чувствует, как женщина подходит ближе, склоняясь за спиной. — Я считаю, что ты сослужила бы большую пользу человечеству мёртвой, какой бы падший ангел ни пытался тебя заполучить. Придётся показать, будешь ли ты бороться за свою маленькую жизнь. Я не позаботилась бы о том, насколько большое прощение заслужило бы нам твоё спасение. — Я ответила бы вам, если бы не была слепа и голодна, — терпя знобящую жаркую судорогу, бурчит Алина. — Я не глупа, — со вдохом провозглашает падшая. Её настроение заволакивает заурядная скука. — Не могу представить разумное создание, которое добровольно открыло бы тебе глаза. Я бы и уши тебе завязала, если бы нашёлся подходящий ремень. Только фанатики или слуги нашего порядка сдували бы с тебя пылинки, если бы ты попалась им в руки. В чём твоя сила, девочка-пророк? Многие мои сёстры сказали бы, что в знаниях, — объясняет женщина, не позволяя пленнице заговорить. — Но мой сын проповедует о ней иначе. Нам нет пользы от того, насколько достоверно ты знаешь свою историю, мы видели её всю. — Зачем вы его разыскиваете? — спрашивает Алина неестественно бодро. Она поворачивается на спину, заставляя себя улыбнуться и представляя, как смотрит на идущий над ней склон камня. Личный нрав целей разгадать удаётся легко. — Зачем вы ищите своего сына? Кажется, человеческие трагедии не так далеки от несчастий того, что мы зовём божественным. Как давно он с вами не разговаривает? Словно я могла бы не встречать несносных юношей. — Подобным тебе говорят «не твоего ума дело», Алина Старкова.