tnds?ut

Ночь давила на плечи тишиной, какой, кажется, не бывает в городе. Здесь, в штабе, она была особенной - молчаливой и плотной, нарушаемой лишь едва слышным сопением со стороны Лайта и мерным гулом вентиляции где-то в стенах. Эл лежал на своей половине кровати, глядя в потолок. Мысли путались, цеплялись одна за другую, как звенья одной цепи, которую он никак не мог собрать. Он бесшумно приподнялся, сел, поджал колени к груди. Взгляд скользнул в сторону Лайта. Тот спал, отвернувшись, а его светлые волосы разметались по подушке. Ровное дыхание, расслабленные плечи - ни следа того состояния, которое было у него всего час назад. Эл даже удивился тому, что Ягами так быстро заснул. Видимо, он сегодня сильно вымотался, как физически, так и морально. Рьюзаки тоже чувствовал себя устало, но сон не шел. Шея болела, как и переносица, а укус на руке саднил. Впрочем, Эл не обращал на это особого внимания. Детектив перевел взгляд на экран ноутбука, тускло светящийся в темноте. Открыл папку с делом о спрее, пролистал файлы, потом посмотрел на фотографии руин - того самого общежития, где произошел взрыв.

"XXXI XIII XVI XXI XIII I XI XX"

Мы знаем что Кира у тебя, Эл Лоулайт.

Фраза въелась в память, отпечаталась на подкорке. Его волновало то, что эти незнакомые люди знают его имя. Каким образом они это выяснили? Какие у них мотивы? Он уже не сомневался в том, что эти два дела связаны. Но как? Где та нить, которая соединит взрыв в трущобах, парализованных кассиров и наркоторговца с теми, кто знает его настоящее имя? Пальцы сами потянулись к губам. Эл прикусил подушечку большого, вглядываясь в экран. Он пролистал отчеты дальше. Лица жертв, места преступлений, скупые строки протоколов. "Почему они выбирают людей, которых называют "низшими слоями общества"? Слишком системно, чтобы быть случайностью." Эл откинулся на спинку кровати, подтянул колени ещё выше, почти касаясь их подбородком. В темноте его глаза блестели, отражая свет экрана. "Они разрабатывают оружие. Тестируют на тех, кого не жалко. Взрыв в общежитии - тоже тест?" Мысли закрутились быстрее. Если совместить - спрей, паралич, взрыв... может, они ищут разные способы убийства? Каждая новая жертва приближает их к чему-то большему. К чему? Ответа не было. Только тишина и дыхание Лайта.

*

Прошло два дня. Все это время Лайт почти не разговаривал с детективом, витал в своих мыслях, что-то анализировал, обдумывал, и практически не ел. Каждый раз, когда Эл начинал вести диалог, Ягами отмахивался или отвечал "я не хочу говорить об этом" на абсолютную любую тему. Поэтому Рьюзаки решил больше его не трогать. В Лайте что-то ломается. Ягами пытается это починить, собрать воедино прежнюю картину, вернуть все на места, но у него этого не выходит. И с каждой мыслью, которая посещает его голову, он становится все мрачнее. И мрачнее Лайт становился от неизбежности всей ситуации. Он просто терялся. Каждый раз, когда в его голову закрадывались мысли "имеет ли моя цель значение?", он отгонял их, приводил самому себе аргументы того, что он все делал правильно, что менял мир, что никто не способен его понять. Эти два дня он чувствовал себя потерянно, но не сломленно. На все сомнения в своих поступках были оправдания, хотя бы для самого себя. А ещё была злость. Кажется, только на ней Лайт и держался, ведь слова Нейта Ривера, наполненные презрением и даже неким отвращением, иногда отчетливо проносились в голове.

Воображал из себя бога, а на самом деле ты просто серийный убийца. Вот, кто ты есть.

И в такие моменты в глазах Ягами вспыхивала искра, ведь он хотел реванша. Хотел совершить возмездие, назло доказать всем, что он - бог, а остальные - глупцы. Но, если слова Ниа, по большей части, для Лайта ничего не значили и он над ними не особо задумывался, то слова Эл.. Почему-то, имели значение. Имели вес. И этим весом давили каждую секунду на плечи, заставляя Лайта погружаться в непонятное болото. Оно утягивало вниз, сковывало, но Ягами отчаянно пытался оттуда выбраться и показать себе, что все слова Рьюзаки - ложь. Но с каждой попыткой выбраться Лайт погружался только сильнее. Были моменты, когда он просто старался не думать о своей цели "стать богом нового мира". Не анализировать - хорошая это миссия или плохая, принесет она ему что-то в будущем или нет. Тогда он просто начинал придумывать очередной план, концентрируясь на настоящем, на том, что он должен сделать сейчас, а не на последствиях и морали. И это помогало. Помогало до того момента, пока ему не начали сниться сны.

Ночь 1.

Лайт, как обычно, ложится на свою половину кровати и отворачивается от Рьюзаки. С ним совершенно не хотелось контактировать. Он закрывает глаза и чувствует, как по телу пробегает расслабление. В последнее время Лайт находил странным то, что он так быстро засыпает, но он не хотел, чтобы это заканчивалось и его одолевала бессонница. Пусть, ему ничего не снилось, но находиться в небытие тоже было вполне неплохо: не думать, не анализировать, не взвешивать, не тонуть.

***

Глаза медленно открываются. Солнечные лучи обжигают радужку и Лайт отворачивается, накрываясь одеялом. А потом его глаза распахиваются. Он находится не в штабе, а у себя дома. В своей квартире, в которой жил с Мисой. Лайт осторожно приподнимается на локтях, оглядывая помещение. Его личное пространство в этой квартире отличалось от прежней комнаты в родительском доме: интерьер был более взрослым и дорогим. Вместо заваленных учебниками полок - минимализм, темные тона, стекло и металл, а на столе - томы по криминалистике и праву, вместе с какими-то отчетами. Как давно он здесь не был. И он не скучал. Совсем. Взгляд скользит по комнате и останавливается на дверце шкафа. Там, на плечиках, аккуратно развешана одежда: белоснежная рубашка, рядом - черный галстук, идеально выглаженные штаны, пиджак. Лайт встает с кровати. Босые ноги касаются пола - знакомый холодок, от которого по спине пробегает дрожь. Каждый шаг отдается в груди странным, тянущим чувством. Словно он идет не по своей комнате, а по чужому музею, где выставлены экспонаты его прошлой жизни. Он подходит к шкафу, берет рубашку - мягкая ткань, приятная на ощупь. Подносит к себе, смотрит в зеркало. Прикладывает так, словно эта вещь ему не принадлежит. Когда он в последний раз надевал что-то подобное? Лайт одевается. Медленно, почти церемонно. Рубашка садится идеально, будто сшита по меркам. Галстук ложится ровно, штаны сидят, как влитые, а черные носки и темная обувь дополняют картину. Ягами переводит взгляд на свою руку: там появились часы. Словно из ниоткуда: классические, стальные, с металлическим браслетом. Он снова смотрит на себя в зеркало: долго, изучающе. Перед ним стоит Ягами Лайт. Лучший студент университета. Будущее японской криминалистики. И, конечно, бог нового мира. Лайт слегка наклоняет голову. Уголки губ приподнимаются в улыбке. Обычная одежда. Обычный вид. А возвращают ему больше, чем все попытки Эл достучаться до его совести. Он засовывает руку в карман брюк. Расправляет плечи. Поднимает голову. "Другое дело." В груди разливается теплое чувство: уверенность. Контроль. Власть. Он снова тот, кем был. Спустя несколько минут, запомнив свой образ до мельчайших деталей, Лайт отворачивается от зеркала и идет к двери, толкает ее и выходит в гостиную. Здесь все совсем по-другому. Несмотря на общее жилье, Ягами спал отдельно от Мисы. Его комната ещё хранила следы прежнего Лайта - строгого и собранного. Но общие зоны квартиры давно превратились в нечто иное. В нечто, что принадлежало не ему. Повсюду были вещи Мисы. На журнальном столике громоздятся стопки глянцевых журналов с ее лицом на обложках - яркая помада, нарочитая кукольность, большие глазки с длинными ресницами. На спинке дивана висит ее ночнушка - тонкое, короткое розовое платье с белыми рюшками. На подоконнике, среди кактусов и сувениров из Токио, стоит фоторамка: Миса, прижимающаяся к Лайту, строящая рожицу в объектив. Он даже не помнит, когда это снимали. Да и его собственное лицо сильно отличалось от выражения Мисы - Лайт был явно не рад фотографироваться с ней. Готические безделушки - черепа, свечи, ангелы с переломанными крыльями - соседствуют с атрибутами ее модельной карьеры: наградные статуэтки, блестки, забытая пара туфель у входа. Все это кричит, лезет в глаза, создает контраст, от которого у любого другого давно бы случился культурный шок. Холодный, выверенный минимализм Лайта тонет в этом визуальном шуме, как белая стена под граффити. Но ему все равно. Лайт проходит через гостиную, не задерживая взгляда ни на одной детали. Скользит мимо, как сквозь туман. Он здесь не проводил времени. Эта квартира - просто место, где можно переночевать и исчезнуть. А Миса - очередной раздражитель, которого не хотелось видеть. И не хочется по сей день. Он останавливается у окна, выходящего на шумную улицу. Внизу спешат люди, гудят машины, жизнь течет своим чередом. Лайт смотрит на них сверху вниз - и чувствует то же, что и всегда. Превосходство. Отстраненность. Но где-то глубоко внутри, в самой темной части сознания, шевелится что-то, чему он не хочет давать названия.

Пустота.

Он прикрывает глаза, глубоко вздыхает. Отгоняет. Подходит к выходу, тянется к ручке - и мир вздрагивает. Перед глазами больше нет квартиры. Вокруг - знакомые стены прошлого штаба. Серые, холодные, с тусклым светом люминесцентных ламп, который всегда казался Лайту искусственным, мертвым. Коридор, который он изучил вдоль и поперек. Каждый поворот, каждая дверь - все это стало его клеткой. Он понимает, что стоит перед дверью в центральную комнату. Туда, где висят мониторы, где стучат клавиши, где он провел столько времени, обсуждая поимку Киры. Где он был охотником - и сам стал добычей. Лайт смотрит на себя. На нем теперь черная водолазка и джинсы - простая, неприметная одежда, в которой он часто сидел здесь. А в руках, откуда-то взявшаяся, небольшая кружка с блюдцем. Фарфоровая, тонкая, с едва заметным рисунком. Она невесомая, почти неощутимая, но пальцы сжимают ее крепко - как единственную реальную вещь в этом зыбком мире. Из-за двери доносятся голоса. Приглушенные, как будто сквозь толщу воды, но узнаваемые. "— скажите, а.. А Лайт что-то значит для вас?" Мацуда. Этот дурацкий, любопытный, вечно лезущий не в свое дело тон. Ягами замирает, прислушиваясь. "— мы многое вместе прошли, Мацуда. Естественно, он стал нам больше, чем коллегой." — Аидзава. Ровный, спокойный голос, в котором Лайт, почему-то, всегда подсознательно видел некую опору. "— мы всегда работали вместе, поэтому, думаю, мы стали друзьями, ребята." — Моги. Тихий, почти робкий. Иногда у Лайта складывалось ощущение, что этим мужчиной слишком легко манипулировать. "— да уж. Горы опыта за плечами. Так много всего произошло, что в голове не умещается." — Идэ. Бесстрастный, всегда держащий дистанцию, но "свой". "— Лайт так вырос. Помню его ещё совсем подростком." — Мацуда хихикает, и Ягами почти видит его дурацкую улыбку. — "Такой забавный был, а сейчас стал таким серьезным." "— по-моему, он всегда таким был." — Аидзава кашлянул в кулак. "— каким? Серьезным?" — спрашивает Тота любознательным голосом. "— да нет. Убийцей." Тишина. Она обрушивается на Лайта, как ледяная вода. Глаза распахиваются, но всего лишь на секунду. Брови сходятся к переносице и он смотрит перед собой, пытаясь расслышать что-то еще - опровержение, оговорку. Но слышит только гнетущее молчание. Такое плотное, что оно давит на барабанные перепонки. Сердце начинает отбивать учащенный ритм, пульсирует в висках, в кончиках пальцев. Но Лайт не реагирует. Его пальцы продолжают непоколебимо держать кружку - они не дрожат. И это помогает не выдать себя. Через несколько секунд он снова слышит голос Идэ: вкрадчивый, едва уловимый, но теперь в нем звучит металл. "— мы с вами давно знакомы. И я точно знаю, о чем вы думаете." "— верно. Как мы сразу не поняли? Лайт нам не друг. Он - никто." — Мацуда, но голос другой. Жесткий, чужой. "— будем избегать его. А потом убьем этого мерзавца." Ягами прикрывает глаза. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но внутри что-то скользнуло: холодное и острое. Прямо от груди к солнечному сплетению, а потом остановилось там, застыло ледяным комом. "— поддерживаю. Я постараюсь написать Ниа так, чтобы Лайт не узнал." — опора в лице Аидзавы рушится, подобно небоскребу. И здание обрушивается прямо на шатена, который только и может, что смотреть вверх и осознавать, что скоро его раздавит огромная бетонная плита. Ягами сжимает челюсти и поднимает взгляд. Медленно тянется к ручке: пальцы смыкаются на холодном металле. Что-то внутри толкает его вперед - не любопытство, не страх. Что-то другое. То, что заставляет смотреть правде в глаза, даже когда хочется отвернуться. Он открывает дверь и входит. В комнате только Аидзава и Идэ. Они сидят за своими столами, уткнувшись в мониторы. При его появлении оба заметно стушевались - плечи напряглись, спины выпрямились, взгляды заметались. Сделали вид, что усердно работают, что ничего не произошло. "Но я же точно слышал голос Мацуды и Моги." Лайт не подает вида. Проходит мимо них, не глядя, прямо к своему месту. Садится на стул, включает ноутбук. Экран загорается, отражая его собственное лицо - бледное, спокойное, чужое. Но, если Лайт не показывает эмоций, это не значит, что у него их нет. Он ощущает их взгляды. Косые, липкие. Они приклеиваются к нему, как паутина, проникают под кожу, оставляя после себя зуд и желание стряхнуть. Но он не стряхивает. Он сидит неподвижно, глядя в экран, заставляя себя дышать ровно. "Это сон. Это просто сон. Все слова - лишь больная интерпретация собственного мозга." Он знает это. Но воспоминания все равно накатывают волной, возвращая в то самое ощущение. Раньше он чувствовал себя в безопасности, находясь в этом штабе. Думал, что он "свой". А потом появился Ниа - и все изменилось. Каждый шаг стал минным полем. Они смотрели, думали, что незаметно. А Лайт никуда не мог деться от их глаз. Они преследовали его, сверлили спину, впивались в затылок. С каждым днем одиночество обрушивалось на него все сильнее. Бурные обсуждения затихали, стоило ему войти. Улыбки исчезали с лиц, будто по щелчку пальцев, и он чувствовал себя зверем, на которого ведется охота. Почти слышал, как взводится курок. Как наводится прицел прямо ему в затылок. Он подавлял это. Заставлял себя не обращать внимания. Убеждал, что ему все равно, что он привык к одиночеству, что они ничего для него не значат. Что он победит. Но каждый раз, когда затихал разговор при его появлении, когда взгляды становились чужими, когда он оставался один в этой комнате, где еще минуту назад кипела жизнь - внутри что-то ломалось. Как сейчас. Лайт сидит перед монитором, глядя в пустоту. Пальцы застыли над клавиатурой. Аидзава и Идэ за спиной делают вид, что работают. Тишина давит так, что, кажется, стены сейчас сложатся внутрь. "Проснись. Проснись уже." Но сон не отпускает. — убийца. — голос Аидзавы разрезает звенящую тишину, как лезвие. За спиной слышатся шаги. Тяжелые, давящие. Они приближаются медленно, но неумолимо. Каждый шаг отдается в затылке, в позвоночнике, в кончиках пальцев, которые вдруг перестают слушаться. Лайт медленно поднимает взгляд. Перед ним стоит вся команда. Они сгрудились рядом, окружили. Смотрят сверху вниз и в их глазах не отражается даже тусклый свет настольной лампы - только пустота: черная, бездонная, высасывающая. Лица бледные, неподвижные, как у восковых фигур. Мацуда, Аидзава, Моги, Идэ - они все смотрят. Мир вокруг начинает темнеть. Резко, будто кто-то щелкнул выключателем. Стены исчезают, мониторы гаснут, свет лампы съеживается в тонкую нить и гаснет. Остается только темнота: бесконечная, вязкая. И в этой темноте остаются только их взгляды. И, пусть, они ничего не предпринимают, но и не просто смотрят - они, словно поглощают его глазами. Лайт смотрит на них и чувствует, что тонет, растворяется, уменьшается. Темнота затягивает его, как болото, из которого он пытается выбраться наяву. Ноги уже не чувствуют пола, а грудь сдавливает невидимой удавкой. Он пытается вздохнуть - и не может. Воздух стал липким, густым, он не проходит в легкие, остается где-то в горле, раздирая глотку. Им овладевает страх. Не тот, к которому он привык - холодный, контролируемый. Другой, похожий на детский: когда темнота в комнате становится живой, когда под кроватью кто-то дышит, когда за спиной - пустота, но ты боишься обернуться. Черная липкая субстанция течет по рукам, обжигает кожу, но Лайт не может пошевелиться. Не может закрыть глаза.

Они все смотрят.

А потом начинают шептать. Сначала тихо, едва слышно. — убийца... — Мацуда. Его губы почти не двигаются, но звук есть. Странный, шипящий, он ползет откуда-то слева. — убийца. — подхватывает Идэ. Бесстрастно, как всегда, но в этом бесстрастии, словно звучит приговор. — убийца. — Аидзава. Голос твердый, как сталь. — убийца.. — Моги. Тихий, почти виноватый. Но из-за этого "почти" - еще страшнее. Голоса множатся. Они звучат уже не с четырех сторон - отовсюду. Из темноты, из стен, из-под пола. Из самой пустоты.

убийца.

убийца.

убийца.

Слово теряет смысл, превращается в белый шум, но от этого не становится легче. Наоборот: оно вдалбливается в череп, ритмично, неумолимо, как удары молота. Лайт пытается зажмуриться - веки не слушаются. Пытается заткнуть уши - руки не поднимаются. Черная субстанция уже до плеч, она разъедает кожу, но боли нет. Только холод и тихий ужас.

убийца

убийца

УБИЙЦА

Голоса набирают громкость. Уже не шепот, а крик. Множество звуков разрывают тишину, и каждый бьет прямо в грудь, в солнечное сплетение, выбивая воздух. Лайт чувствует, как что-то ломается внутри. То, что держало его прямым, позволяло смотреть на них свысока, позволяло верить в свою правоту.

УБИЙЦА

УБИЙЦА

УБИЙЦА

Лайт открывает рот, чтобы закричать, но не слышит своего голоса. Только их. Только это слово. Оно заполняет все: голову, грудь, легкие, вытесняя воздух. Последний крик - оглушительный, разрывающий барабанные перепонки. Лайт чувствует, как лопается что-то в ушах, как теплая жидкость течет по шее. Мир взрывается болью и светом. — нет! Я не убийца, идиоты! А потом - тишина. Лайт резко открывает глаза - рывок, от которого, кажется, сам воздух вокруг вздрагивает. Он буквально подлетает на кровати, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Грудная клетка ходит ходуном. Сердце колотится где-то в горле, отдается пульсом в висках, в кончиках пальцев, которые вцепились в одеяло так, что костяшки побелели. Лайт смотрит вниз. Белое одеяло, на которое падает едва заметное синее свечение. Этот свет холодный, безжизненный, он не согревает, а только подчеркивает бледность его собственных рук. Волосы прилипли ко лбу и вискам - мокрые, тяжелые. Легкие все еще судорожно сжимаются, готовые разорваться в клочья, а сердце, кажется, вообще провалилось куда-то вниз, в живот, и там продолжает биться, отдаваясь тошнотворной пульсацией. — Лайт? — тихий голос разрезает тишину. Ягами тяжело сглатывает, чувствуя, как саднит горло - будто он и правда кричал. Медленно поворачивает голову. Эл сидит в своей привычной позе - ноги поджаты к груди, спина ссутулена, а ноутбук находится на кровати прямо перед ним. Его огромные глаза смотрят прямо на Лайта, и в них отражается тусклый голубоватый свет от экрана. — тебе приснился кошмар? Лайт смотрит на него несколько секунд. Потом хмурится и отводит взгляд в стену. — нет. Эл молчит. Он знает, что Лайт врет, потому что слышал крик. Но он решает не вмешиваться. Детектив понимает: подсознание Ягами само подталкивает его к правде. Оно не прощает лжи даже самому себе. И рано или поздно эта правда вырвется наружу. Эл переводит взгляд обратно на экран, погружаясь в работу. Но краем глаза все еще следит за Лайтом - за тем, как тот пытается выровнять дыхание, как сжимает и разжимает пальцы, прогоняя остатки кошмара. В комнате тихо. Только тиканье часов где-то в коридоре и тихий гул ноутбука.

Ночь 2.

Лайт думал, что вчерашний кошмар - единичный случай. Просто реакция организма на пережитое, на усталость. Но он ошибался. Как только веки смыкаются, реальность ускользает, подменяясь чем-то другим. Без перехода, без предупреждения - он уже не в кровати.

***

Он в машине. Лайт моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. За окном - пустая трасса, уходящая в бесконечность. Асфальт мокрый, блестит в тусклом свете редких фонарей и розового заката. Он пытается пошевелить руками - не выходит. Запястья стянуты грубой веревкой, которая впивается в кожу при малейшем движении. Пальцы уже начали неметь. Лайт медленно переводит взгляд на водительское сиденье. Он уже знает, кого там увидит. Его отец. Соитиро Ягами смотрит на дорогу. Сосредоточенно, как всегда. Его руки уверенно лежат на руле, профиль четко вырисовывается в свете приборной панели. Он чуть сильнее вжимает педаль газа, и стрелка спидометра ползет вверх. Лайт не может отвести взгляд. В груди разрастается что-то тяжелое, горячее, почти непереносимое. Машина мчит в темноту. Фонари за окном сливаются в размытую полосу. Отец молчит. Не оборачивается. Не говорит ни слова. Только ведет машину, которая летит в неизвестном направлении. Фонари за окном уже не просто мерцают - они превратились в размытые полосы света, которые бьют по глазам, заставляют жмуриться. Спидометр зашкаливает, двигатель ревет, но Лайт не слышит ничего, кроме собственного сердцебиения - глухих, увесистых ударов, от которых, кажется, вот-вот сломаются ребра. Лайт хочет что-то сказать. Но не знает, что именно. Лишь потерянно смотрит на профиль своего отца, метаясь взглядом от одного плеча к другому. Резкий рывок. Машина съезжает с трассы. Колеса визжат по гравию, подбрасывают машину на ухабах, Лайта бросает вперед, но он не падает, лишь жмурится. За окном проносятся мелкие кусты и остается лишь безлюдная поляна. Резкий тормозной скрежет закладывает уши. Машина останавливается. Глохнет двигатель. Лайт тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. В висках пульсирует, а перед глазами все плывет, но шатен смотрит на фигуру впереди, часто моргая. Отец медленно поворачивается к нему. В его руке - револьвер. Черный, тяжелый, а его дуло оказывается прямо у лица Лайта. Шатен замирает. Смотрит в глаза отца - и не узнает их. Там нет гнева, нет боли. Только пустота. — Лайт, — голос отца звучит тихо, но каждый звук врезается в сознание, отдаваясь там эхом — ты убийца. Лайт открывает рот, но слова застревают где-то в горле и превращаются в беззвучный хрип. — ты не мой сын, — продолжает отец. Дуло револьвера приближается, касается лба. — мой сын был честным. Был тем, кем я гордился. А ты просто чудовище, которое носит его лицо. Лайт чувствует, как к горлу подступает тяжелый, горячий комок. Он давит, раздирает глотку изнутри. В уголках распахнутых от животного, первобытного страха глаз становится предательски мокро, а по щеке скатывается слеза: горячая, обжигающая холодную кожу. Он не помнит, когда искренне плакал в последний раз. И сейчас он понимает: эти слезы - тоже неискренние. Они не принадлежат ему. Они - лишь дополнение к воспоминанию, к тому самому дню, когда все изменилось, когда отец перестал быть отцом. Ягами помнит тот день. И уже никогда не забудет. Тогда, в машине, Соитиро смотрел на него не как на сына. В его глазах не было ни боли, ни сомнения. Только холодная, мертвая решимость. Револьвер в его руке казался продолжением тела - естественным, неотвратимым. Дуло смотрело Лайту в лицо, и в тот момент он впервые в жизни поверил: отец действительно может нажать на курок.

"Сейчас я убью тебя и покончу с собой".

Эти слова отпечатались в памяти, выжглись на подкорке. Они звучали в голове снова и снова, возвращаясь эхом, от которого невозможно было спрятаться. Целую неделю после того случая Лайт просыпался в холодном поту, сжимая простыни, чувствуя на лбу холодное прикосновение воображаемого ствола. Он понимал. Разумом понимал, что это была игра. Что отец делал это для того, чтобы его освободили, чтобы доказать его "невиновность", что он просто играл свою роль. Но внутри что-то безвозвратно порвалось. Та ниточка, за которую Лайт держался всю жизнь: она была тонкой, почти невидимой - но невероятно прочной. Он никогда не сомневался: что бы ни случилось, отец будет рядом. Будет защищать. Соитиро Ягами был строгим, принципиальным мужчиной. От него нельзя было ждать объятий перед сном или теплых слов. Он следил за успеваемостью, жестко требовал порядка. Но Лайт знал, что за всей этой строгостью скрывается гордость. Гордость за сына, который всегда был лучшим. Эта невысказанная гордость иногда была для Лайта важнее любых слов. Потому что он только в эти моменты чувствовал от отца что-то похожее на любовь. Но, несмотря на это, Соитиро Ягами все равно всегда был той опорой, которая не нуждается в подтверждениях. Был частью семьи. После того дня в машине эта часть перестала существовать. Не потому, что отец действительно нажал на курок. А потому, что Лайт поверил, что он может это сделать. И эта вера отравила все, разорвала ту ниточку в клочья. Лайт больше не чувствовал себя рядом с отцом в безопасности. Не чувствовал, что Соитиро - его защита, его опора. Вместо этого появился липкий, тошнотворный страх. Ему казалось, что в любой момент, ночью, когда он будет спать, отец может войти в комнату, достать тот самый револьвер и выстрелить. Просто потому, что так надо. Потому что закон выше крови. И тогда Лайт понял: его никто не защитит. Нужно полагаться лишь на самого себя. Эти глаза снились Лайту. Беспощадные, холодные, пустые. Они смотрели на него из темноты, и в них не было ничего, кроме приговора. Сейчас, в этом сне, те же глаза смотрят на него снова. И Лайт понимает: даже проснувшись, он не сможет от них избавиться. Они останутся с ним навсегда. Останутся по той причине, что, когда отец в последний раз назвал его сыном, Лайт уже не верил. И с тех пор не верит никому. Когда его отец умирал, шатен смотрел в эти потухшие глаза и не чувствовал того, что должен был чувствовать. Потому что Соитиро Ягами был его членом семьи уже лишь формально. Лайт не стал отговаривать его от сделки с богом смерти, потому что знал, насколько Соитиро упрям. И юноша бы не смог его переубедить ни при каких обстоятельствах. Но в сердце не щемило даже от осознания того, что его "отец" скоро умрет. В последние минуты его жизни, Лайт лишь хотел, чтобы он записал имя Мелло в тетрадь, чтобы это дало плоды в будущем, чтобы его смерть не была напрасной. Но он не записал. И, по мнению Лайта - умер зря. Он стольким пожертвовал, даже половиной своей жизни, чтобы, в конце концов, остаться ни с чем? Внутри было пусто. Холодно. Потому что Лайт не чувствовал той связи, что должна быть между отцом и сыном. Не чувствовал той щемящей тоски, которая разрывает сердце, когда уходит самый близкий. Но когда писк аппарата превратился в ровную, бесконечную ноту, Лайт ощутил где-то на самом дне - глухое, едва ощутимое сожаление, которое вылилось в слезы. Но и они были лишь на руку, ведь шатен не мог в такой ситуации дать всем понять, что уже давно не чувствует "связи" с этим человеком. Он плакал, и эти слезы были не наигранными. Но не обжигали. Не разрывали грудь изнутри. Просто текли, как вода из случайно открытого крана. Это сожаление было не потому, что его отец умирает. Лайт и сам не знал, почему чувствовал это. Возможно, потому, что они никогда не были по-настоящему близки. Потому, что Лайт так и не услышал от него тех самых слов, которых ждал в детстве, которых ждал от Соитиро хотя бы в последние минуты его жизни. Хотя, может быть, Лайту это было уже и не нужно. И в тот момент шатен полностью "отделил" себя от Соитиро Ягами. Он больше не мог его назвать своим "отцом", даже формально. И тогда, когда Мацуда спрашивал его, направляя ствол пистолета на Лайта,

"Скажи, гаденыш, за что умер твой отец?!"

"Мой отец? А, ты о Соитиро Ягами?"

Он назвал его по фамилии и имени, потому что "оторвался". Потому что не чувствовал себя сыном этого человека. Окончательно потерялся, вычеркнул.

***

— у меня больше нет сына. — палец Соитиро ложится на курок. Лайт смотрит в эти пустые глаза. Видит в них отражение себя - растрепанного, бледного, с мокрыми дорожками на щеках. Но шатен больше не кричит, не умоляет. Он просто хочет проснуться.

Стреляй уже.

Выстрел. Лайт дергается, жмурится, и, наконец, просыпается.

Ночь 3.

Лайт лежит на кровати, глядя в потолок. Глаза открыты уже несколько часов. Сон не приходит - или он боится, что придет. Снова. Вчерашний кошмар оставил после себя липкий осадок. Образ отца с револьвером до сих пор стоит перед глазами, стоит только закрыть веки. А за ним - первый сон. Голоса детективов и их взгляды. Все это крутится в голове бесконечной каруселью, не давая покоя даже наяву. Днем Лайт пытался анализировать. Раскладывал сны по полочкам, потому что знал, что если разобраться - кошмары прекратят сниться. Но подсознание не подчиняется логике. Оно подкидывало обрывки, которые невозможно было сложить в единую картину. И каждый раз, когда он ловил себя на мысли, что думает об этом, внутри что-то сжималось. Он чувствовал, как эти сны высасывают из него силы. Не физические - с этим он справлялся, пусть, и мало ел. Что-то другое, что-то важное - то, что он всегда считал незыблемым: его уверенность, его контроль, его право считать себя правым. Каждый раз, просыпаясь в холодном поту, Лайт замечал, что частичка этого "важного" ускользает. Уходит безвозвратно, оставляя после себя зияющую пустоту. Он пытался зацепиться, удержать, но пальцы хватали только воздух. Сейчас, в тишине ночи, он чувствует себя вымотанным до предела. Глаза закрываются, но мозг продолжает работать, перебирая воспоминания, страхи, образы. "Это должно закончиться." Но Лайт не знает, как это остановить. И от этого бессилия внутри разливается что-то тяжелое. Он поворачивается на бок. Захотелось подтянуть колени к груди - поза, в которой Лайт никогда не спал раньше. В ней чувствуешь себя защищенным. Маленьким. "Хватит. Бред." Ягами старается не закрывать глаза, но сон уже крадется.

***

В этот раз - Лайт находится в своей комнате, в родительском доме. На нем - рубашка, красный галстук и школьные штаны. Он осматривается - все тот же зеленый стол, старенький компьютер, синее кресло, ручки и карандаши в сером стакане. Черная настольная лампа, кровать, застеленная так, словно на ней никто никогда не спал. А ещё маленький телевизор с выпуклым экраном. Лайт помнит, как по этому телевизору впервые увидел букву "L". Помнит, как попался на его уловку. "Но и тебе, Эл, было же весело смотреть на пентаграммы на стенах тюрем и разгадывать послание, не имеющее смысла? 1:1" Ягами хмыкнул, облокотившись на спинку кресла, а потом взял ручку и провернул ее в пальцах. Пожалуй, это был неплохой сон. Да, вполне. Издеваться над Эл и водить его за нос было всегда увлекательно. — Лаааайт? Ты зачем закрылся у себя в комнате? Шатен слышит детский, звонкий голос - и сердце пропускает отчетливый удар. Ручка двери ходит ходуном, щелкает, дергается, а потом прекращает. Глаза Лайта распахиваются. В оцепенении. В страхе. В немом, леденящем ужасе, от которого кровь стынет в жилах. Нет. Только не Саю. Только не она. "Проснись. Проснись, черт возьми!" Он смотрит на ручку, которую только что вращал в пальцах. Дешевый пластик, синий колпачок, металлический наконечник. Достаточно острый, чтобы проткнуть кожу. Чтобы боль выдернула его из этого сна, из этого кошмара, из этой пытки. Выдернет ли? Он сжимает ручку и чувствует, как пальцы дрожат. Заносит над кистью. И замирает. — поможешь с домашкой? Голос Саю за дверью: живой, такой настоящий. В сердце что-то екает. Так сильно, так болезненно, что вся нервная система взрывается импульсами, уходящими в самые пятки. Лайт чувствует, как немеют пальцы ног, как холод поднимается по щиколоткам, захватывает икры, колени. "Если я проснусь... я ее больше не увижу? Никогда в жизни?" Он смотрит на свою кисть. На ручку, занесенную над ней. На бледную кожу, под которой пульсирует голубая жилка. "Чушь. Я верну тетрадь, стану богом нового мира и- Глаза бегают по комнате, а в голове разом проносятся тысячи мыслей. "... Даже, если у меня получится вернуть себе тетрадь, смогу ли я вернуться домой?" Эта мысль обжигает. Ранит так, что что из легких вырывается резкий выдох. Лайт не может. Не может опустить ручку. Не может видеть Саю в инвалидном кресле, не может видеть ее потухшие глаза, не может сделать этот шаг. Этот сон - единственный шанс. Единственная возможность увидеть ее. Услышать ее голос. Прикоснуться к тому, что потеряно навсегда. Юноша делает глубокий вздох. Грудную клетку распирает, но легче не становится. Ещё один. Горло сдавливает спазмом, но он глотает, проглатывает комок, который душит. Ручка ложится на стол. Пальцы все ещё дрожат, но он сжимает их в кулак, заставляя успокоиться. — д-да, конечно. — голос срывается, хрипит, но он пытается взять себя под контроль. — сейчас. Он встает. Ноги ватные, словно чужие, совсем не слушаются. Каждый шаг к двери дается с таким усилием, будто он идет против урагана. Сердце колотится где-то в горле, отдается в висках, в кончиках пальцев - повсюду. Что-то екает. Так больно, что вся нервная система подает импульсы в пятки. Перед дверью он останавливается. Смотрит на золотистую ручку - ту самую, на которую столько раз нажимал, заходя в комнату или выходя из нее. Теперь она кажется чем-то невероятным, почти священным. Пальцы тянутся к ней медленно, словно он боится, что она исчезнет, растворится в воздухе, как только он к ней прикоснется. "Я увижу ее. В последний раз." Мысль отдается тянущей, ноющей болью, как старая рана, которая никогда не заживет до конца. Он сжимает ручку, давит вниз - и дверь открывается. Там стоит Саю - волосы заплетены в хвостик, а в ее руках - розовая тетрадь, обернутая в обложку. — нам задали квадратные уравнения. — девочка хлопает глазками, длинные ресницы взлетают вверх, и она улыбается - широко, открыто, так, как умеют только дети, ещё не знающие, что мир может быть жестоким. А Лайт молча смотрит на нее. Такую маленькую, трогательную, с ямочками на щеках, которые появляются от улыбки. Ещё не тронутую той грязью, в которой он сам погряз с головой. Здоровую. В легких все сжимается так сильно, что кислород перекрывается напрочь. Воздух есть, но он не проходит, упирается в спазм где-то в горле. Лайт чувствует, как немеют кончики пальцев, как по затылку пробегает холодок. Он поджимает губы, стараясь удержать этот проклятый комок, который рвется наружу. Кивает - резко, отрывисто, чтобы не сорваться. — с тобой что-то не так, Лайт? — Саю наклоняет голову вбок и вздергивает бровь. Медленный выдох. Через нос, через сжатые зубы. Контроль. — нет-нет. Все в порядке, проходи. — Лайт кивает на комнату и закрывает за ней дверь. Маленький ритуал, который в детстве означал "только для своих". — ты уж прости, если отвлекаю тебя. — Саю проходит в комнату, топая с той вальяжной уверенностью, которая бывает только у младших сестер, знающих, что старший брат никогда ни в чем не откажет. — просто у меня от них уже головааа кипит! — она плюхается в синее кресло и кладет тетрадь на стол — помоги, пожалуйста! — хорошо. — юноша выдыхает - на этот раз легче, почти спокойно. Подходит к сестре, которая уже устроилась в кресле по-хозяйски, свесив ноги. Кладет руку на спинку кресла, наклоняется к тетради. — давай посмотрим, что тебе непонятно? — ну, как бы... вообще всё. — она пожимает плечами и виновато улыбается. Лайт смотрит не в тетрадь. Он смотрит на лицо Саю. На ее глаза - карие, такие же, как у него, но мягче, добрее, без этого вечного холодного расчета. На ресницы - длинные, пушистые. Маленький носик, почти кукольные губки, растянутые в виноватой улыбке. Он запоминает каждую деталь, выделяя ее чертам отдельное место в своем сердце. Самый теплый, самый уютный уголок. Тот, что не запятнан грязными руками других людей. Тот, что не испорчен даже им самим - его решениями, его поступками, его целью. Если такой уголок ещё остался - хорошо. Если нет - он его выкроит. Вырежет из оставшихся крох, соберет по кусочкам, но сделает. Специально для нее. — Лайт? Ты слушаешь? — Саю хмурит брови и складывает руки на груди. Лайт находит в этом жесте себя. — да, извини. — голос звучит тихо, почти нежно. Она что-то говорит про математику, про то, что "учительница вообще ничего не объясняет", и водит пальцем по строчкам. А Лайт смотрит, как ходит ходуном ее хвостик, когда она возмущенно качает головой. Как она закусывает губу - смешно, по-детски, выпятив нижнюю челюсть. Он пытался бороться с этим порывом. Пытался убедить себя, что это глупо, что он контролирует ситуацию. Но не устоял. Наклонился - медленно, словно давая себе шанс передумать - и подхватил ее под мышки. Саю даже ахнуть не успела, как оказалась прижатой к его груди. Лайт кладет голову ей на плечо - острое, детское, пахнущее яблочным шампунем - и гладит по спине. Чувствует, как под пальцами проступают лопатки. Какая же она маленькая. Какая хрупкая. В груди отпускает. Совсем чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы сделать вдох глубже. Саю замирает на секунду. Потом многозначительно поднимает брови и громко, с вызовом хмыкает. Но ручонки уже обвивают его шею, а тонкие пальчики сжимаются в кулачки. — никогдааа не видела от тебя таких нежностей! — тянет она, утыкаясь носом ему в шею, а потом хихикает. Лайт чувствует, как ее плечи трясутся от смеха, и ловит себя на том, что собственные губы сами расползаются в мягкой, вымученной улыбке. Он невольно делает брови домиком - идиотское выражение, но сейчас плевать. Совершенно плевать. — иногда бывает. — голос прохрипел и Лайт тяжело сглотнул — а ты хоть раз не будь врединой. — а сааам то! Саю фыркает ему прямо в ухо и сильнее сжимает объятия. А Лайт стоит посреди комнаты, держит на руках самую дорогую ношу в своей жизни, и на несколько минут перестает быть богом нового мира. И думает, что ему, пожалуй, и без тетради сейчас так хорошо, как не было никогда в жизни. И вся эта затея с убийством преступников на секунду меркнет в сознании, растворяясь в хрупком плече сестры. Шатен, кажется, потерял счет времени. Минуты сливаются в одну тягучую, теплую субстанцию, которую не хочется отпускать. Но Саю уже наскучило сидеть у него на руках. Она заерзала, пару раз дернулась и аккуратно слезла - сползла вниз, как кошка, которой надоели ласки. Лайт почувствовал, как руки пустеют, как исчезает тепло маленького тела, и не смог сдержать тихого, почти беззвучного грустного выдоха. Саю этого не слышит. Она уже топает к его идеально заправленной кровати. Девочка без тени сомнения плюхается на спину прямо поверх покрывала, раскидывает руки в стороны, как снежинка, и начинает болтать ножками в воздухе. Носочки мелькают туда-сюда. — Лайт, а я знаю, что ты мне соврал! Голос звонкий, но в нем проскальзывает что-то новое. Обида? Лайт убирает руку в карман брюк, а второй опирается о край стола. — о чем это ты? — ты сказал, что ты скоро навестишь нас с мамой. — Саю приподнимается на локтях, смотрит на него, а ее глаза пустеют. — Но ты так и не приехал. Голос Саю стал тверже. Она садится, ухватывается маленькими ладошками за край кровати по обе стороны от себя и опускает голову. Сгорбливается - сразу становится такой беззащитной. — мы ждали тебя... — звучало тихо. Так сломленно и разбито. Ее плечи начали едва заметно трястись. Лайт судорожно вздыхает. Воздух входит рывком, режет горло. Он медленно выпрямляется и опускает глаза в пол. Не может смотреть. Внутри все переворачивается. Делает кульбит, от которого к горлу подкатывает тошнота. Парню на секунду кажется, что ноги подкашиваются, что пол уходит из-под подошв. Он вцепляется пальцами в край стола позади себя, чтобы устоять. — Лайт.. — голос сестры доносится будто издалека, сквозь вату. — Ты обещал приехать к нам. Он поднимает глаза. И замирает. На кровати больше не сидит маленькая девочка. Нет улыбки, нет ямочек на щеках, нет блеска в глазах, нет той беззаботной уверенности, с которой она еще недавно хохотала у него на руках. На кровати сидит взрослая девушка. Волосы распущены - длинные, темные, они падают вперед, закрывая лицо. Пряди свисают вдоль щек, но Лайт все равно видит этот пустой стеклянный взгляд, направленный в пол. — ты обещал. — голос тихий, ровный, лишенный интонаций. — Но ты не вернулся к нам с мамой. . . — нам сказали, что ты мертв. В комнате становится холодно. Лайт чувствует, как по позвоночнику пробегает ледяная дрожь. Он хочет что-то сказать, хочет объяснить, оправдаться, но горло сдавливает спазм. Слова застревают где-то в трахее, царапаются, но не выходят наружу. Саю поднимает голову. И Лайт видит ее лицо полностью: взрослое, уставшее, с темными кругами под глазами. Глаза сухие - словно она уже выплакала все слезы. — где ты был, Лайт? — спрашивает она тихо, вымученно, и в этом "Лайт" нет тепла. Только вопрос. Только боль. Только то, что копилось все это время, пока его не было рядом. — Почему ты не пришел? Юноша молчит. Потому что ответа нет, любой из них будет ложью, а правда слишком чудовищна, чтобы произносить ее вслух перед ней. Перед той, кого он должен был защищать. Лайт медленно отпускает стол. И в этот момент что-то происходит. Тело простреливает острой болью - такой внезапной, такой реальной, что на секунду темнеет в глазах. Она приходит из ниоткуда, разливается по груди, по плечам и рукам. Лайт опускает взгляд и чувствует, как кровь отливает от лица. На нем больше нет той светлой рубашки с красным галстуком, в которой он провел этот вечер. Нет идеально выглаженных брюк. Теперь на нем деловой черный костюм - дорогой, но потрепанный. Пуговицы расстегнуты, пиджак висит криво, словно его натянули второпях. И по темной ткани расползаются мокрые пятна: красные, липкие, теплые даже на вид. Лайт смотрит, как капля срывается с его пальца и падает на пол. За ней - вторая. Третья. Глухой стук, но сейчас - слишком громкий. Глаза распахиваются. Он моментально переводит взгляд на Саю. И видит то, что ранит быстрее любой пули. Она сидит на кровати, прижав ладони к груди. Рот открыт в немом крике, который не выходит наружу. Глаза - огромные, влажные, в них плещется такой дикий ужас. Лайту хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Лишь бы не видеть этого выражения на ее лице. — нет-нет! — голос срывается, выходит хриплым, чужим. Лайт делает шаг к ней и тут же чувствует, как боль впивается в плечо острыми когтями. — Все хорошо, Саю, мне не больно! Все в порядке! Шатен быстро бегает глазами по лицу сестры, ловит каждую эмоцию, каждую морщинку ужаса. Он прижимает ладонь к груди - туда, где кровь сочится сквозь ткань быстрее всего, и чувствует под пальцами кровь. Надо спрятать. Убрать. Нельзя, чтобы она видела. Лайт заслоняет раны рукой, другой пытается запахнуть пиджак, но пальцы скользят по мокрой ткани, не слушаются. Кровь все равно проступает, капает на пол с противным чавкающим звуком. — не смотри! — вырывается у него почти приказным тоном, но тут же смягчается. — То есть... Саю, отвернись. Пожалуйста. Я сейчас... я все объясню. Он пятится назад, спотыкается о собственную ногу и чудом не падает, ухватывается за край стола. В глазах сестры - слезы. Крупные, тяжелые, они срываются с ресниц и катятся по щекам. Она мотает головой, не в силах произнести ни слова. — это не то, что ты думаешь. — Лайт чувствует, как кровь заливает рубашку, как ткань прилипает к телу, а каждое слово становится произносить все труднее. — это просто... просто сон. Понимаешь? Это сон. Мне не больно. Со мной все хорошо. Но Саю смотрит не на его лицо. Она смотрит на его руки. На кровь, которая уже собирается в лужицу на полу у его ног. И в ее глазах Лайт видит отражение того, кем он стал. Не брата. Не защитника. А монстра в окровавленном костюме, который пришел разрушить даже этот маленький теплый уголок. Саю! = Лайт! Имена произносятся в унисон, сталкиваются в воздухе, переплетаются. Но шатен выкрикивает имя сестры - отчаянно, хрипло, срывая голосовые связки. А голос, что вторит ему, совсем не похож на девчачий. Никаких высоких нот. Никакой детской звонкости. Юноша распахивает глаза и понимает, что не может дышать. Легкие судорожно сжимаются, вдавливаются куда-то внутрь, превращая грудную клетку в ловушку. Он пытается хватать воздух ртом - жадно, отчаянно, но вместо полноценного вздоха получается захватить лишь жалкие крупицы кислорода. Паника накатывает удушливой волной. Картинка перед глазами плывет, двоится, собирается заново. Очертания обретают четкость медленно, будто кто-то крутит колесико фокусировки на старом проекторе. Знакомый потолок. Лайт моргает округлыми от ужаса глазами: раз, другой. И видит лицо Эл. Совсем рядом. Растерянное - настолько, насколько вообще может быть растерянным человек, чье лицо по умолчанию застыло в маске безучастности. Брови чуть приподняты, глаза - огромные, черные - смотрят прямо на него. Губы приоткрыты, будто он только что окликнул Лайта и теперь ждет ответа. Но удивления в этих глазах нет. Скорее - настороженное любопытство. И что-то еще, что Лайт не успевает идентифицировать. — Лайт. — Голос Эл звучит ровно, монотонно — Дыши. Ты в безопасности. В безопасности. Лайт хочет рассмеяться этому абсурдному заявлению, но смех застревает в спазмированном горле. В безопасности - с Эл? С тем, кто- Мысль обрывается, ведь легкие наконец поддаются, пропускают воздух маленькими порциями, болезненными, но оживляющими. Лайт сглатывает. Во рту металлический привкус - то ли кровь, то ли просто от перенапряжения. — где.. — голос сипит, ломается. Он пробует снова — где Саю?! — и переходит на крик. Лайт хватает детектива за одежду, встряхивает, бегает по его лицу распахнутыми глазами, пытаясь увидеть в нем сестру, пытаясь сделать хоть что-то. Эл склоняет голову, смотрит в ответ так, словно его сейчас не держат цепкие и дрожащие руки за ворот джемпера. — Саю? — переспрашивает детектив. Многозначительная пауза. — твоей сестры здесь нет, Лайт. Мы в штабе. Ягами начинает дышать глубже, но взгляд все равно мечется от одного зрачка Эл к другому.

Твоей сестры здесь нет.

Лайт тяжело сглатывает. Прикрывает глаза и чувствует, как по виску стекает холодная капля пота. — ты звал ее, — добавляет детектив все тем же ровным тоном — довольно громко. Эл медленно отстраняется. Лайт выпускает его одежду из своих онемевших пальцев. Рьюзаки аккуратно садится на свою половину кровати, поджимает ноги по своему обыкновению, и смотрит на него в упор. Сегодня на кровати даже нет ноутбука. — тебе приснилось что-то важное? — спрашивает брюнет, но как-то иначе, тише. Лайт молчит. Пытается переварить то, что видел, но картинки появляются перед глазами сами собой. Губы расползаются в нервной улыбке. — нет. — шатен отворачивается к стене, подтягивает колени к груди. Он бы никогда не принял эту позу при ком-то, но сейчас уже было плевать. Хотелось просто спрятаться, убежать, или вернуться в тот сон, остаться в объятиях сестры хотя бы ещё на минуту. Навсегда. За спиной тишина. А потом - шорох простыней и скрип. Матрас проминается где-то рядом со спиной Лайта и он замирает. Улыбка сползает с лица, словно по щелчку пальцев. — ты дрожишь, — констатирует Эл. — это нормально. После кошмаров организм вырабатывает кортизол, температура тела падает, дрожь - компенсаторный механизм. Лайт хочет огрызнуться, сказать, чтобы он убрался, что ему не нужны лекции по физиологии. Но язык не слушается. — возьми, пожалуйста. Ягами медленно поворачивается на детектива, хмуро глядя на него. Тот протягивает ему стакан воды и какую-то таблетку. — это е-ще что? — голос шатена предательски дрогнул из-за резкого глотка воздуха. — успокоительное. Лайт на секунду опускает глаза, а потом приподнимается на локтях. Берет таблетку, больше ничего не спрашивая, не сомневаясь, и закидывает в рот, а потом запивает водой: жадно, большими глотками. Жидкость обжигает холодом пересохшее горло, растекается внутри приятной прохладой. Он чувствует, как вода опускается по пищеводу, достигает желудка, расходится по телу. Пустой стакан ставит на тумбочку и на секунду поджимает губы. От воды стало немного легче. Юноша ложится обратно, принимает ту же позу эмбриона и прикрывает глаза, зная, что, скорее всего, не уснет. Он не хочет. И в этой темноте, за опущенными веками, его накрывает. Не постепенно - разом. Как цунами, как лавина, как земля, уходящая из-под ног.

Ему до безумия страшно.

Не просто "страшно" - это слово слишком пресное, слишком обыденное для того, что сейчас творится внутри. Это ледяная дрожь, которая начинается где-то в копчике и медленно ползет вверх по позвоночнику, оставляя после себя мурашки и холод. Это желание распахнуть глаза и больше никогда их не закрывать, даже если веки будет резать, даже если придется смотреть на этот тусклый потолок до самой смерти. Это тошнотворное, выворачивающее наизнанку осознание того, что с ним что-то не так. Что-то ломается внутри. Трещит по швам и рассыпается на мелкие кусочки. Лайт лежит неподвижно, но каждая клетка его тела дрожит. Пальцы вцепились в простыню так, что костяшки побелели, зубы сжаты до скрежета, дыхание - короткое, рваное, неглубокое. Ему кажется, что если он сделает слишком глубокий вдох - ребра треснут. Если выдохнет - легкие просто перестанут работать. И где-то на самой грани сознания появляется почти детская мысль: ещё один кошмар - и я умру. Не во сне, наяву, прямо здесь, в этой кровати. Потому что что-то важное внутри лопнет. Разорвется, как перетянутая струна. И уже никогда не соберется обратно. Мягкое прикосновение. Чужая ладонь ложится на плечо. Легкая, холодная, почти невесомая. Сквозь ткань кофты Лайт чувствует каждый тонкий и длинный палец. Он вздрагивает и замирает. Тихо, почти беззвучно, выдыхает. Тот самый глубокий вдох, которого боялся, приходит сам собой, разжимая тиски на груди. Легкие наполняются воздухом, и в ушах, которые только что заполнял оглушительный звон, вдруг становится тихо. Этот звон обрывается так резко, как будто его выключили. И Лайт не сбрасывает эту руку. Он просто лежит. Смотрит в темноту перед собой, слегка хмурится, но глубоко внутри чувствует, как паника отступает. Он позволяет этому прикосновению удерживать его в реальности. Как последнюю ниточку, за которую можно держаться, чтобы не провалиться обратно в ту черноту, где ждут кошмары. — доброй ночи. — Эл произносит эти слова тихо, на выдохе. — я посторожу. И в этих словах - целая вселенная иронии. Потому что Лайт прекрасно знает: Эл будет сторожить не его сон. Эл будет сторожить его самого. Каждое слово, слетевшее с губ в беспамятстве, каждую трещину в идеальной броне. Ждать очередного признания. Ждать, когда бог нового мира раскрошится по частям. Но сейчас, в этой темноте, тихом тиканье часов, рукой Рьюзаки на плече и остатками кошмара в голове, Лайт всего на несколько часов позволяет себе забыть об этом и о том, кто они друг другу. Позволяет себе поверить - всего на миг - что эта рука здесь просто так. Просто чтобы удержать. Не дать упасть. Защитить? Кажется, словно прошла всего минута, но и, одновременно, час. Он закрывает глаза. Темнота смыкается над ним - густая, но без образов. Таблетка делает свое дело, или просто организм сдается, но дыхание выравнивается, дрожь уходит, а тело тяжелеет. На этот раз - без снов.