tnds?ut

Тяжелый вздох. Медленный выдох. Рьюзаки не спешит открывать глаза. В воздухе витает резкий химический запах хлорки, смешанной с затхлой сыростью старого бетона. Детектив прислушивается. Собственное дыхание отдается в ушах глухим ритмом, а биение сердца ему вторит. Где-то далеко срывается капля воды, отзываясь эхом по помещению. Эл осторожно шевелит запястьями. Грубое волокно впивается в кожу, оставляя характерное жжение. Ноги стянуты аналогичным образом в районе щиколоток. Поза не очень удобная - на коленях, спиной к стене, до которой, по ощущениям, метра два, так что даже облокотиться на нее не выйдет. Детектив медленно разгибает затекшую шею и позвонки едва слышно хрустят. Усилием воли Эл заставляет веки подняться, готовый к вспышке боли от яркого света. Но боли не следует: глаза заливает тусклый, мертвенный голубовато-зеленый свет. Помещение пугающе аскетичное. Голые, потрескавшиеся стены, прямо перед ним - массивная дверь, а в углу стоит обычный стул с прямой спинкой и небольшой деревянный квадратный стол. Взгляд Эл медленно перемещается правее. Рядом, свернувшись в неестественный комок, лежит Ниа. Светлые волосы разметались по грязному полу, безмятежное лицо, лишенное привычной маски спокойного превосходства, сейчас отражает только умиротворение. Рьюзаки привык адаптироваться к любым обстоятельствам и выжимать из них пользу, как воду из камня. Но присутствие Ниа в этой камере пока не укладывается в его внутренние расчеты: оно, скорее, походит на минус. И все же Эл не чувствует страха. Только холодное, знакомое любопытство, ещё один повод подумать, как использовать это в свою пользу. "Время нахождения без сознания у Ниа превышает мое приблизительно на 4 минуты 18 секунд." Эл снова прикрывает глаза, позволяя векам опуститься. Нужно больше данных. Однако через несколько минут дверь приоткрывается с тихим, смазанным скрипом, вырывая брюнета из собственного анализа ситуации. Первое, что увидел Эл - спина. Прямая, облаченная в черный пиджак. Лайт стоит к нему вполоборота, держась за дверную ручку, и в этой позе, словно есть театральная пауза, как намеренная задержка перед выходом на сцену. Затем он медленно и плавно оборачивается: сначала обозначается четкая линия скулы, потом - край аккуратно уложенных каштановых волос, и наконец, когда свет лампы полностью падает на его лицо, Эл встречается с его взглядом. Лайт смотрит на детектива хищным, лисиным прищуром, в котором смешиваются триумф, превосходство и холодное, расчетливое удовольствие. Он смотрит ровно на Рьюзаки, совершенно игнорируя ещё одного детектива, не пришедшего в себя. На запястье Ягами поблескивают металлические часы, похожие на прошлую модель. Тусклый свет лампы скользит по циферблату, выхватывая на мгновение тонкие стрелки. В этой же руке, между пальцами, Лайт непринужденно держит за горлышки две небольшие пластиковые бутылки с водой. — с пробуждением, Рьюзаки. — неестественно мягко произносит шатен и поворачивается к детективу всем корпусом, слегка наклоняя голову вбок. Этот жест выглядит невинно, безопасно. Но по глазам Ягами видно, что он издевается. Самоутверждается. Чувствует себя сейчас на самом пике вершины. Эл моргает. Скользит взглядом по фигуре Лайта, по этим выглаженным линиям черного пиджака, белоснежной рубашки и галстука, и его внимание цепляется за плечи. Чуть более широкие, чем должны быть, значит, это подкладки. В этом весь Лайт: создать видимость внушительности там, где ее нет. Казаться солиднее, весомее. Но истинная зрелость не в ширине плеч и не в костюме: она в способности принимать последствия, в умении видеть дальше собственных амбиций. У Лайта нет ни того, ни другого. Только скука, которую он маскирует под справедливость, и детская обида на мир, отказывающийся аплодировать его гениальности стоя. — выглядишь довольным. — равнодушно произносит детектив, не разрывая зрительный контакт. — пожалуй. — Лайт, протягивая руку, ставит бутылки на небольшой деревянный стол, а потом опирается спиной на дверь и складывает руки у груди. На минуту воцаряется тишина. Она наполнена торжеством Лайта, взглядами и ровным дыханием. А ещё едва слышным шумом вентиляции где-то в глубине здания. — мне любопытно. — наконец, произносит Эл и медленно опускает взгляд — ты же понимаешь, что сам ставишь на себе крест? . . — крест? — хитро передразнивает Ягами и издает тихий смешок — мне кажется, что это ты не понимаешь, что этот крест уже поставлен на тебе, Рьюзаки. Детектив слышит медленные, размеренные шаги. Каждый удар каблука о бетонный пол отдается по помещению четким эхом. Эл не поднимает взгляд, лишь отстраненно изучает извилистую и тонкую трещину в сером бетоне. А еще по мере приближения Лайта ощущает запах, перебивающий затхлый воздух помещения: мужской одеколон, свежий, с холодными нотами, от которых немного першит в горле. Ему ясно, что Ягами после всех перенесенных унижений - мнимых и реальных - нуждается в этом моменте. Лайт предсказуем в своем тщеславии. Ему требуется отыграться за каждое мгновение, когда Эл смотрел на него сверху вниз - пусть даже сидя на корточках и безукоризненно рассматривая его бледное лицо в палате. Шатену необходимо показать свое превосходство во всей красе, развернуть его, как знамя. И Эл позволяет ему этот ритуал, как позволяют ребенку похвастаться рисунком, прежде чем указать на ошибки в композиции. — помнишь, мы играли в теннис? — произносит Лайт и его голос обтекает Эл, словно теплая, отравленная вода: кроткий, обольстительный, по-змеиному коварный. Одна рука скользит в карман темных брюк, и он начинает вальяжно, с какой-то лениво-плавной грацией обходить детектива. — ты сказал, что побеждает лучший. Рьюзаки показалось, что по его позвоночнику действительно медленно ползет змея: холодная, гладкая, сжимающая кольца вокруг костей. Эл был готов к этому касанию. Подушечки пальцев Лайта опускаются на его плечо - невесомо, почти интимно. Удивительно нежное прикосновение, но пропитанное ядом. — так и есть. Я победил. — Лайт слегка наклоняется и его шепот словно физически скользит по стенке уха детектива — и что ты теперь на это скажешь, Эл? Рьюзаки молча анализирует, ощущая, как по затылку бегут колкие мурашки. Он не чувствует паники, страха или смятения - всего того, что, судя по стараниям Лайта, должно было сейчас затопить его изнутри. — по-бе-дил.. — по слогам, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, произносит Эл. Он слегка отворачивает голову, уходя от прямого контакта, и в задумчивости поднимает глаза к потолку. В тусклом свете единственной лампы, пляшут пылинки. — ты действительно так считаешь? — Рьюзаки. — Лайт со вздохом выпрямляется. Его ладонь покидает плечо детектива, но прежде чем исчезнуть, указательный палец чертит медленную, обжигающую линию от шеи до самого плеча. Затем рука скользит в карман брюк. — твое отрицание очевидного не поможет тебе избежать правды. — я не спорю. — Эл переводит взгляд на Ягами. Его собственные глаза остаются темными и непроницаемыми — однако мне действительно интересно: ты в самом деле считаешь себя победителем? Лайт молчит. Он не собирается оправдываться и оставляет этот вопрос без ответа. — это не твоя победа. Со стороны раздается хриплый, ломкий голос. Эл переводит взгляд вправо и видит, как Ниа медленно садится и ведет плечом, словно сбрасывая невидимую тяжесть. Его тусклые глаза смотрят на Лайта с едва уловимой хмуростью. — это лишь очередной факт того, что ты просто безумец и убийца. Эл на секунду прикрыл глаза. Разумеется. Нейт сказал почти то, что вертелось на языке у самого брюнета. Но в этом и заключается разница между ними. Ривер прям, как клинок. Он не знает - не может знать - как нужно обращаться с Лайтом Ягами. С существом, чье самолюбие является одновременно и его величайшей силой, и самой уязвимой точкой. Рьюзаки же намеренно взвешивает каждое слово. Он обходит острые углы, не давит на болевые точки, которые могли бы заставить Лайта действовать импульсивно. Сейчас время не для атаки, а для сбора данных. Нужно прощупать почву, понять, как глубоко Лайт увяз в своей иллюзии победы, и только потом, оттолкнувшись от этого знания, что-то предпринимать. Он снова открывает глаза и смотрит на Лайта. Тот все еще молчит, но теперь его взгляд прикован не к Эл, а к Ниа. И в этом взгляде читается что-то похожее на любопытство. Словно змея заметила еще одну мышь, осмелившуюся пискнуть из угла. Рьюзаки перехватывает этот взгляд и мгновенно считывает его, как считывает все, что касается Лайта: отыгрываться будут не только на нем. Нейт, при всей своей гениальности, слишком юн, слишком прямолинеен и слишком уязвим перед тем сортом психологического яда, который Лайт умеет впрыскивать с улыбкой. Ривер не знает правил этой игры. Он видит только черное и белое, убийцу и жертву, и не понимает, что иногда нужно притвориться мертвым, чтобы выжить. Эл чуть смещает вес, ощущая, как затекшие мышцы отзываются тупой болью. Физически он сейчас ничего не может сделать. Его тело - заложник этой комнаты так же, как и тело Ниа. И если вдруг у Лайта что-то снова "перемкнет" - а судя по блеску в его глазах, эта вероятность росла с каждой секундой - то единственным оружием, оставшимся в арсенале, будут слова. Тем не менее, Эл знает, что Лайт не позволит себе рукоприкладство. Ягами, при всей своей жестокости, обладает своеобразным кодексом - не моральным, а эстетическим. Он считает себя богом, а боги не марают руки о тех, кто и так лежит у их ног. Прямое, грязное насилие будет для него признанием слабости. В этом заключается сильная сторона его самолюбия. Лайт не тронет связанного. Если нужно, он найдет, создаст другие пути. Более изящные, мучительные, долгие. Пути, которые заставят жертву саму приползти к его ногам и признать поражение. Он будет давить на психику, выжидать, создавать иллюзию выбора там, где выбора нет. Он доведет до смирения не через боль тела, а через истощение разума. И, пожалуй, в этом они с Эл похожи. Однако Эл знает ещё одну последовательность Ягами, возможно, единственную, в которой тот не дает сбоев: Лайт убивает сразу и без колебаний. Его жертвы редко знают о своей участи больше нескольких секунд. Инфаркт - чисто, быстро и без грязи. В этом его почерк - не садистское наслаждение процессом, а эффективность. И тот факт, что он и Ниа все ещё дышат, говорит только об одном: Лайту от них что-то нужно. Точнее, благодаря ним он получит нужное. А потом избавится, как от пыли. — как примитивно. — холодно произносит Лайт, скучающим взглядом смотря на Ниа — именно такой уровень анализа я и ожидал от преемника, который является лишь бледной копией Эл. Он делает шаг в сторону Ниа, но не угрожающий, а, скорее, прогулочный. — знаешь, в чем твоя проблема, Нейт Ривер? Ты видишь только поверхность. Ярлыки, которыми удобно заклеивать то, что пугает твой ограниченный разум. А то, что я создаю новый мир без преступности - это для тебя слишком сложная концепция, верно? Ты просто не дорос до нее. Эл вздыхает, понимая, что ему придется выслушивать тирады о том, что "я - бог, вы все - глупцы" в сотый раз. Ниа не меняется в лице. Его глаза остаются прикованы к Лайту с тем же отстраненным, почти клиническим интересом. — ты используешь слова "примитивно" и "поверхность", — произносит он без интонации — но сам не сказал ничего, кроме "я создаю новый мир", что сейчас, что на складе. Это не аргумент, а лозунг. Ты повторяешь его, как мантру, потому что за ним нет содержания. Мир без преступности - утопия, которую обещает каждый тиран. А заканчивается она всегда одинаково: горами трупов и оправданием "цель оправдывает средства". Он слегка наклоняет голову, рассматривая Лайта. — "не дорос". Интересный выбор. Обычно так говорят те, кому нечего сказать по существу. Это.. неэффективно. Ягами выслушал, не перебивая. Его лицо остается спокойным, а губы трогает легкая, почти печальная улыбка. — знаешь, Ниа, я почти разочарован. — Лайт слегка качнулся на каблуках. — ты правильно заметил: "я создаю новый мир" - это лозунг. Но до тебя попросту не доходит, в чем разница между лозунгом тирана и лозунгом творца. Я объясню, мне несложно: в результатах. Лайт медленно двинулся к стулу, взял его за спинку, и, не спеша, переставил его в самый центр помещения, а потом опустился на него. Сначала сел ровно, поправил рукав пиджака, затем плавно, почти небрежно, закинул ногу на ногу. Кулаком подпер щеку: локоть уперся в подлокотник. Немного склонил голову и устремил взгляд из-под полуприкрытых век на Нейта. Для Эл это значило, что спор затянется надолго. — ты обвиняешь меня в отсутствии содержания, но сам не предложил ничего, кроме ярлыков. — продолжает Лайт — это классическая ошибка: думать, что указать на недостаток аргумента - то же самое, что привести свой. Называешь мой мир утопией. А какой мир предлагаешь ты, Ниа? Тот, где убийцы выходят по условно-досрочному? Где справедливость - это долгая бюрократическая процедура, которая никого не спасает? — Лайт слегка приподнял брови — пока вы с Эл играли в дедуктивные игры, преступность в мире, о котором вы так печетесь, сократилась на семьдесят процентов. Повторюсь: это не утопия, а статистика. А твои рассуждения о "горах трупов" - это лишь предположение о будущем, которого ты боишься. Но страх плохой советчик. Особенно когда пытаешься казаться умнее, чем есть. — Ягами едва заметно, но издевательски ухмыляется и пару раз хлопает ресницами — если у тебя есть альтернатива получше - я слушаю. Если нет - твоя критика не стоит и ломаного гроша. — ты привел два аргумента, — спокойно отвечает Ниа, игнорируя издевки — первый: у меня нет альтернативы твоему "новому миру". Второй: преступность сократилась на семьдесят процентов. Оба несостоятельны. ....

*

По ощущениям Эл, прошло уже около двух часов. Возможно, больше - в этой комнате без окон время течет иначе. Сначала он слушал внимательно, прощупывая почву, не желая встревать. Каждое слово Лайта, интонация, микрожест - все это были данные. Бесценные крупицы информации о том, как глубоко он погрузился в свою иллюзию божественности. Эл собирал их, словно пазл, который когда-нибудь сложится в картину спасения. Но со временем его внимание стало рассеиваться. Он подвинулся к стене, облокотившись на нее, а потом смог осторожно вытянуть ноги из под себя и поджать в привычной позе. Спор превратился в замкнутый круг. Лайт, упиваясь своим превосходством, раз за разом стервил и возвращался к одним и тем же тезисам: статистика, новый мир, отсутствие альтернативы. Ниа, с упрямством, достойным лучшего применения, парировал их с ледяной логикой, но тоже ходил по кругу: тирания, страх, мораль. Ни один не собирался уступать. Ни один не мог признать правоту другого. И главное - ни один не говорил ничего нового. Это наскучило. Сначала - легким зудом на периферии сознания. Потом - тяжестью в висках, будто черепная коробка наполнилась ватой. Эл поймал себя на том, что уже не следит за нитью разговора, а просто отмечает ритм голосов. Они звучат, как два инструмента, играющих разные мелодии в одной тональности, и эта какофония выматывает даже его - человека, способного сутками сидеть неподвижно, погружаясь в анализ. Он переводит взгляд с трещины в полу на свои босые пальцы, потом на бутылки с водой, так и стоящие нетронутыми на столе. Вода, наверное, нагрелась до комнатной температуры. Утомляет не само ожидание, а неопределенность. Эл не знает, сколько ещё будет продолжаться это издевательство Лайта, замаскированное под холодную маску рациональности. Сколько ещё Ниа будет находить силы приводить контраргументы, прежде чем его юный разум начнет давать трещины. И сколько ещё сам Эл сможет оставаться неподвижным наблюдателем. Он слегка ведет плечами, разминая затекшие мышцы и ощущая, как тело ноет, а голова гудит. Где-то внутри зреет редкое для него чувство, похожее на раздражение. Не на Лайта, не на Ниа, а на саму ситуацию, в которой он, величайший детектив мира, превратился в беспомощного зрителя чужого спектакля.

Когда это закончится?

— ...ты не можешь привести ни одного обоснованного контраргумента, который бы действительно указывал на противоречие в моей позиции. — голос Лайта звучит ровно, почти скучающе, но в нем звенит сталь человека, привыкшего, что последнее слово остается за ним. — а это, Ниа, автоматический проигрыш в любой дискуссии. Просто признай: я победил. И оказался умнее. Эл медленно поднимает взгляд. Губы пересохли, язык казался шершавым и чужим. Он сглотнул и горло отозвалось сухим спазмом. — Лайт, — тихо произносит Рьюзаки. Ягами не реагирует, продолжая свою речь. — твои слова ничего не меняют, — Лайт не сводит глаз с Ниа — Это.. неэффективно. — Лайт, — на этот раз голос детектива звучит громче, отчетливее. — я хочу пить. Ягами прерывается ровно на секунду. Не поворачивая головы, плавно поднимается со стула, его рука скользит к столу, пальцы смыкаются на горлышке пластиковой бутылки. Он ставит ее на пол, у самых босых ног Эл с тихим, почти презрительным стуком. И, так и не удостоив Рьюзаки взглядом, возвращается на свое место. — ..и совершенно не несет в себе смысла. — Ягами заканчивает фразу, адресованную Нейту, и только теперь позволяет себе бросить короткий взгляд на Эл, который связанными руками открывает крышку бутылки и трет большие пальцы ног друг о друга. Ниа, до этого сидевший неподвижно, словно фарфоровая кукла, медленно наклоняет голову и слегка приподнимает бровь. — в таком случае, — отвечает светловолосый своим обычным, лишенным интонаций голосом — я могу сказать то же самое в твою сторону, Ягами Лайт. Он выдерживает короткую паузу, чтобы увидеть эмоции на лице шатена, но тот не выдает ни одной. — потому что ты не можешь принять простую истину: богам не нужно доказывать, что они боги. Они просто есть. А ты сидишь здесь, пытаясь убедить нас в своем величии, — Ниа едва заметно ведет плечом. Будь у него не связаны руки, он бы точно начал вращать в пальцах светлую прядь волос — это не поведение бога. Это поведение человека, который отчаянно хочет им казаться.

*

Эл смотрит на бутылку, стоящую у его ног. Остатки воды плещутся на дне, и сейчас, где-то под слоями привычного хладнокровия у детектива зреет абсурдное, детское желание: взять эту бутылку, размахнуться и выплеснуть содержимое Лайту в его стервозное лицо. Он не знает, сколько времени утекло с того момента, как он попросил воды. Но прошло достаточно, чтобы его мозг, обычно терпеливый, как многовековой ледник, начал посылать нервные импульсы раздражения прямо в виски в ещё большем обьеме. Он знает нрав Лайта. Ягами, если дело касается его "личной правоты", способен достать мертвого из-под земли. Встряхнуть за плечи, заглянуть в остекленевшие глаза и прошипеть, или даже прокричать: "а я говорил" В таких словесных дуэлях ему не было равных - и уж детективу ли не знать, сколько часов напролет этот человек может безостановочно промывать мозги окружающим. Сначала это было бесконечное "я не Кира", произносимое с такой искренностью, что даже у Эл иногда возникало мимолетное сомнение. Потом, когда маски были сброшены, это превратилось в столь же бесконечное "я - Кира. Бог нового мира". Форма изменилась, суть осталась прежней: Лайту жизненно необходимо, чтобы его правоту признали. И Ниа едва ли уступает ему в этом. Риверу тоже необходимо доказать свою правоту, это показывает склад. Ему нужно было не просто победить Киру, но сделать это публично, на глазах у всех, кого он созвал в тот день. Именно поэтому он устроил эту демонстрацию - не просто обезвредить преступника, а разыграть спектакль, в котором истина восторжествует под аплодисменты приглашенных зрителей. Они были похожи больше, чем хотели бы признавать. И сейчас оба сидели по горло в этой трясине бесконечного спора, не в силах ни победить, ни отступить. Но весь резон заключается в том, что и Лайт, и Ниа осознают: их диалог не имеет ни цели, ни смысла. Каждый останется при своем. Рациональнее было бы бросить короткое "ты никогда не поймешь" и прекратить, как, в большинстве случаев, они и поступали. Однако сейчас продолжают спорить, но уже не ради истины, а из чистого упрямства. Из принципа. Эл прикрывает глаза и вздыхает. А когда веки снова размыкаются, в его голосе звучит одно-единственное слово: — достаточно. — в твоих словах нет логики, Ниа. — не обращая внимания на слова Эл, продолжает Лайт. — когда противнику нечего сказать по существу, он атакует форму, а не содержание. — отвечает Нейт — "в твоих словах нет логики" - это атака на форму. Потому что ты не можешь атаковать содержание. Содержание - это факт, что ты убийца, прикрывающийся красивыми словами. — "форма"-

— достаточно.

Слово разрезало густой воздух комнаты, как лезвие - струны. Эл произнес его громче, чем собирался. Голос, обычно тихий и монотонный, сейчас прозвучал с непривычной резкостью, заставившей обоих собеседников вздрогнуть. Он поднимает взгляд и устремляет его на Лайта. Темные глаза детектива, обычно полуприкрытые и сонные, теперь смотрят в упор, и в них читается холодное, уставшее раздражение. Брови едва заметно сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую линию. Лайт замирает на полуслове. Его лицо, мгновение назад обращенное к Ниа с презрительной усмешкой, медленно, словно нехотя, поворачивается к Эл. В карих глазах мелькает тень удивления - мимолетная, почти сразу подавленная, но Эл успевает ее заметить. Ягами не привык, чтобы его перебивали. Тем более - таким тоном. Ниа тоже переводит взгляд на детектива. Его глаза, до этого сверлившие Лайта с холодной отстраненностью, теперь изучают Эл. В них нет ни испуга, ни удивления - лишь легкое, почти детское любопытство. И виснет тишина. Эл прикрывает глаза, всего на мгновение позволяя себе эту маленькую роскошь. Гул в висках, мучивший его последние часы, начинает понемногу стихать. Вентиляция где-то в стенах продолжает свое монотонное гудение, но оно успокаивает, как белый шум, заглушающий все остальное. Эл чувствует, как возвращается контроль над своим разумом, уставшим от бессмысленной какофонии чужих амбиций. Лайт по-прежнему смотрит на него. Его лицо уже вернуло привычное выражение - спокойное, слегка высокомерное. Но в глубине его глаз Эл заметил искру интереса. Ягами ждет, что последует за этим "достаточно". И детектив уже хорошо прощупал почву для того, чтобы понять: если он сейчас не скажет что-то, что спровоцирует Лайта уйти - этот спор продолжится. — Лайт, — возвращая привычную равнодушную интонацию произносит Эл — ты неправ. На мгновение в комнате стало тише, чем было до этого. Ягами замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Эл, изучивший его до мельчайших деталей, заметил, как побелели костяшки пальцев. — что? — приподняв брови, произносит Ягами с такой интонацией, что детектив почти слышит звук закипающего чайника, стоящего на плите. И благодаря этому он понимает, что делает все правильно. Нужно лишь надавить. — я сказал, что ты неправ, Ягами. Лайт резко поднимается: его челюсти сжаты, а в глазах видна холодная вспышка ярости. Стул скрипит, отъезжая назад. Он ничего не говорит. Просто стоит, возвышаясь над сидящим Эл, и смотрит сверху вниз. Его дыхание остается ровным, но в том, как вздымается и опускается грудь под безупречной белой рубашкой, читается усилие, с которым он возвращает себе контроль. Эл знает эту черту Ягами. Лайт умеет копить. Не просто терпеть - это слово слишком простое для того, что он делает. Он коллекционирует обиды, как другие коллекционируют марки или монеты. Каждое сомнение в его правоте, каждый косой взгляд, каждая неосторожная фраза - все это оседает где-то глубоко внутри, за безупречным фасадом спокойствия и вежливой улыбки. Он проглатывает их, делает вид, что ничего не произошло, умалчивает, улыбается, кивает. Но Эл знает: ничто не исчезает бесследно. Все, что Лайт проглатывал, не переваривалось, а складировалось. Слой за слоем, обида за обидой, словно снег, падающий на горный склон. Но гора становилась все выше, а склон - все круче. И когда внутренний резервуар наконец переполнялся - а он переполнялся всегда, потому что Лайт не умеет отпускать - происходил срыв. Это было похоже на то, как огромный снежный ком, копившийся месяцами, вдруг срывается с места и несется вниз, сметая все на своем пути. Лавина негодования, обрушивающаяся стремительно и неумолимо, погребает под собой без шанса на спасение. И всегда получается так, что тот, на кого эта лавина обрушивается - Эл. Словно Лайт подсознательно выбирал его единственным козлом отпущения своего гнева. Или, что более вероятно, просто не мог позволить себе сорваться на ком-то другом - потому что остальные не поймут, не ответят достойно. А Эл поймет. И ответит. И в этом странном, извращенном смысле Ягами нуждался в нем в моменты ярости: будь это взрослый Лайт в пиджаке, или обиженный выводами детектива подросток, которого Мацуда всегда старался остановить. Эл давно принял эту роль. Не потому, что ему нравилось быть громоотводом для чужого самолюбия. А потому, что каждая такая лавина оставляла после себя трещины в идеальной холодной броне. И сейчас Лайт находится в позиции того, в чьих руках власть. Но он продолжает быть загнанным в угол, ведь здесь его ставит в тупик не физическая угроза, а отрицание его "божественности" пленником. И Эл знает, что для Ягами это также невыносимо. — Лайт. У тебя есть склонность откусывать больше, чем ты можешь проглотить. — монотонно продолжает детектив, смотря на юношу равнодушным взглядом. — ты называешь себя богом, но ведешь себя как человек, который пытается убедить в этом самого себя. Вот оно. По лицу Лайта, словно трещина по фарфору, пробегает судорога гнева. Губы размыкаются, обнажив зубы в хищном оскале, исказившем правильные, точеные черты. На скулах заходили жевалки, глаза сузились, превратившись в две темные щелки, полные холодной, концентрированной ярости. Лайт шумно вздохнул, набрав в легкие больше воздуха. — Я ПОБЕДИЛ! — его голос сорвался на крик, гулким эхом отразившийся от бетонных стен и имеющий нотки истеричности. — Ты не можешь этого отрицать! Я - тот, кто изменил этот мир! Он резко шагает вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и с размаху ударяет ладонями по стене выше головы Эл. Бетон отзывается глухим звуком, вибрирующим в воздухе. Лайт нависает над детективом, тяжело дыша. В карих глазах плещет что-то темное, почти безумное. — ты идиот, Рьюзаки! — продолжает кричать юноша — Ты жалкий, слепой идиот, раз не можешь понять элементарного! Я выиграл, а ты проиграл! Все кончено! Эл и глазом не ведет. Он продолжает смотреть на Ягами - прямо, спокойно, не моргая. Детектив знает, что Лайт не ударит его, потому что сейчас не та ситуация, когда он имеет право бить. Эл медленно, почти лениво вздохнул и потер ухо о свое плечо, словно его на секунду оглушило. — мне подождать, — спросил он тем же скучающим тоном. — пока ты успокоишься и придешь в себя? — иди к черту, Рьюзаки! — Лайт ещё раз бьет по стене, а потом импульсивно покидает помещение, хлопнув дверью так, что с потолка отлетает часть штукатурки. Детектив едва уловимо вздыхает, смотрит на свои большие пальцы ног, потирая их друг о друга, а затем переводит взгляд на Ниа, который смотрит на него из под полуприкрытых век. . . — Эл. — с ноткой упрека произносит Нейт и отводит взгляд, смотря ровно перед собой — нужно было посадить Лайта Ягами в тюрьму сразу. Он нестабилен. Ты не прислушался и теперь мы здесь. Не говори, что ты это предвидел. — нет, — честно отвечает детектив — я не рассчитывал на такой вариант. Но в этом "варианте" есть свои плюсы, о которых Эл не скажет вслух. Да, он не предвидел, но и не особо сопротивлялся такому исходу событий. Если Лайт так упивается своей властью - пусть напьется ей сполна. До тех пор, пока она не встанет поперек горла и Ягами не захлебнется.