tnds?ut

Мацуда всегда знал свой недостаток - неспособность вовремя отпустить. Ни память, ни людей.  Он злился на себя, злился на Лайта, почти ненавидел его, но ничего не мог поделать с собой. У него не получается отключить привязанность, даже когда разум понимает, что перед ним убийца. И эта привязанность: к людям, к общему делу, к теплу, которого, как оказалось, никогда не существовало, все еще хранилась в груди, ведь за все это время у него не было и дня, когда бы он не думал о Ягами. Обо всем, что их связывало. И о том, как легко Лайт был готов от всех избавиться, наплевав на весь путь, через который они прошли вместе. Перед глазами то и дело вспыхивали обрывки воспоминаний. Вот он спорит с Рьюзаки: "Лайт не может быть Кирой! Он просто умный парень!" Вот смеется над очередной шуткой Ягами в общей комнате. Вот Лайт хлопает его по плечу, и Мацуда, наконец, чувствует себя нужным. Он почти физически ощущал ту несправедливость, которая обрушивалась на одного из самых благородных людей в его жизни. Ему хотелось поддержать Лайта, заставить всех посмотреть на Ягами собственными глазами и дать понять, убедить в том, что все они неправы. Но, оказалось, неправ был Мацуда. Нет, не просто неправ. Он был тем, кто поправлял у волка маску овечки, когда она сползала. Тота до последнего не хотел верить в то, что Лайт, действительно.. Такой. Пытался найти оправдания, пытался понять. Но сейчас, глядя в холодные глаза шатена, Мацуда чувствует, как краска стыда заливает шею. Потому что он больше не может искать оправдания. Не может бежать от правды. — вы все в сборе. Лайт расправляет плечи, кладет руки на стол перед собой - одна ладонь поверх другой - и смотрит на всех с тем же самым выражением спокойного превосходства. Несмотря на улыбку, его глаза остаются ледяными, но в них читается контроль над ситуацией. — у вас находится то, что принадлежит мне. А у меня - двое, кто, полагаю, представляет для вас ценность. Мацуда слышит этот голос - и на секунду мир вокруг исчезает. Комната, коллеги, дождь за окном - все отступает куда-то далеко, оставляя только экран и человека на нем. — Эл и Ниа живы. — монотонно продолжает Лайт — пока что. И останутся таковыми, если вы примете мои условия. Никаких фокусов. Вы просто отдаете мне то, что я прошу, и я их отпускаю. В конце концов, — его улыбка становится более надменной и он приподнимает подбородок, — мы ведь всегда были одной командой, верно? Одной командой. Эти слова бьют под дых. Мацуда чувствует, как неуверенность, только что парализовавшая ноги и вышибавшая воздух из легких, на секунду сменяется горьким, почти тошнотворным узнаванием. Он сам, споря с Аидзавой, твердил: "Мы одна команда, Лайт свой!". А теперь его собственные слова возвращаются к нему из уст убийцы. Горечь начинает стремительно вытесняться чем-то другим. Таким обжигающим, что в груди все начинает гореть. Брюнет медленно и тяжело выпрямляется. Его ноги больше не ватные. В груди все ещё ноет, в горле все ещё стоит ком, но это уже не волнение. Это гнев. Мужчина подходит ближе к монитору и устремляет взгляд в объектив. — ты смеешь улыбаться и говорить про "одну команду"? После всего, что ты сделал?! Со спины слышится тяжелый вздох Аидзавы, хмуро смотрящего на монитор. — Мацуда. Он издевается. Не ведись. Тота смотрит на Лайта - тот слегка щурится - и брюнет узнает этот прищур. Он знает, что это микровыражение появляется на лице Лайта в моменты, когда тот анализирует, оценивает или забавляется. Действительно.. Издевается. Аидзава тяжело дышит, стараясь держать себя в руках, Лестер замер у стены, сжав челюсти, Халле скрещивает руки на груди, Моги опускает взгляд на свои колени, Джованни не отводит хмурого взгляда от экрана. Никто не произносит ни слова. А Мацуда думает, что Лайт - самое худшее, что могло случиться с ними. "Наивный дурак.." В груди поднимается отвращение. Тота делает глубокий вздох, но глаз от Ягами не отводит. — ты.. — Мацуда сжимает кулаки до побеления костяшек и начинает отрицательно мотать головой — ты.. Не человек. Ты - просто ложь. Одна сплошная ложь, притворяющаяся человеком. Лайт переводит взгляд на него и не выражает ни одной эмоции. Лишь улыбка медленно сползает с его губ. — как трогательно. — моргнув. На несколько секунд виснет молчание. Лайт переводит взгляд на других детективов, словно Мацуда больше не является тем, на ком стоит задерживать свое внимание. — я даю вам сутки на то, чтобы обдумать сделку. Если вы принимаете мои условия - детективы остаются живы и мы обсуждаем обмен. Если же нет.. — Ягами едва заметно пожимает плечами — они умрут. Аидзава прикрывает глаза, выдыхая через нос, и сжимает челюсти. Он чувствует, как внутри все сильнее закипает ярость. — Лайт. Одумайся. — мужчина встает со своего места, подходя ближе к монитору. — вспомни своего отца. Шеф Ягами учил нас, что справедливость - это тяжесть выбора, а не право судить. Тяжесть - когда ты должен отказаться от самого легкого пути ради человека, которого многие хотят уничтожить. Твой отец знал это. И Эл.. он тоже это знал. Он мог позволить тебе умереть там, на складе - и никто бы не осудил его за это. Но он выбрал тяжесть. Спас тебя, вопреки всем нашим предупреждениям, даже вопреки закону. А ты собираешься отплатить ему смертью? Лайт какое-то время молча смотрел на Сюити. Потом приподнял уголок губ и едва слышно хмыкнул. — вы говорите мне про тяжесть выбора? — Ягами слегка наклоняет голову вбок и в этом жесте все, кто знали Эл, уловили его манеру — человек, который ушел из расследования, потому что ему претили методы Рьюзаки? Хотя, уверен, это была неправда. — Лайт возвращает голову в изначальное положение — вы просто испугались. И отступили. — Лайт! Да как ты можешь такое говорить?! — не выдерживает Мацуда — Аидзава беспокоился за свою семью, ему было тяжело! Тем более, он вернулся к нам и- — тише. — холодно перебивает Ягами, даже не взглянув на Тоту — вы вернулись. Но знаете, что отличает вас от меня и от Эл, раз уж вы о нем заговорили? Он не отступал, даже когда все были против него. А вы сложили полномочия, потому что вам было тяжело. Лайт подается чуть ближе к камере. — я бы посоветовал вам вспомнить собственный опыт, прежде чем лезть с советами к тому, кто, в отличие от вас, никогда не отступал. Что-то внутри Аидзавы окончательно сломалось. Он резко вскакивает с кресла так, что оно отлетает назад. Моги вздрогнул, Халле едва заметно дернулась, но осталась на месте, а Мацуда обернулся. Остальные не показали никакой реакции. — ах ты жалкий, самодовольный подонок! — прорычал Аидзава, надвигаясь на монитор. — ты смеешь говорить мне об отступлении?! Он ударяет кулаком по столу и этот тяжелый звук, словно прокатывается по комнате. — ты хоть знаешь, каково это - выбирать между расследованием и семьей?! Моя дочь... — голос на секунду прервался, но Аидзава мотнул головой и продолжил еще громче — моя дочь боялась, что не увидит отца живым! А ты сидишь там и вешаешь лапшу про "тяжесть выбора"?! То, чему нас учил твой отец, ты превратил в дешевый риторический трюк и преподнес это так, как будто это чертов экзамен по этике! Лайт слегка приподнимает бровь - и Аидзава видит в этом жесте не просто насмешку, а триумф. Ягами добился ровно того, чего хотел: вывел его из равновесия. И осознание этого обожгло, словно пощечиной. — твой отец, — Аидзава уже не кричит, но каждое его слово сочится презрением, — был в десять раз мужественнее тебя в самый жалкий свой день. Он знал, что такое долг. А ты... — он сжимает кулак так, что ногти впиваются в ладонь — ты просто высокомерный мальчишка с богом в голове, который никогда никого не любил, кроме себя. В комнате повисла звенящая тишина. Мацуда замер с открытым ртом. Халле медленно перевела взгляд с Аидзавы на монитор. Лайт молчит. Потом едва заметно приподнимает уголки губ и моргает. — закончили? Лайт откидывается в кресле, обводя оценивающим взглядом Моги и Мацуду. — вы знаете меня достаточно, чтобы не тратить время на пустые споры. Детективы живы, условия вы слышали. Используйте время, данное мной, с умом. — Ягами переводит взгляд на Сюити — до свидания. Аидзава почувствовал себя так, словно получил психологический нокаут. И экран погас. Тишина стояла ещё несколько минут, но даже те, кто ничего не сказал, были раздавлены. Моги быстро, почти незаметно, провел пальцами под глазами. — варианта два. — наконец, произносит Джованни — отдать тетрадь - и Ягами получит оружие, от которого мы его с таким трудом отделили. То, что после этого он оставит нас в живых - исключено. Не отдавать - он убьет Эл и Ниа. Третьего не дано. — он не убьет.. — тихо говорит Мацуда. Тота не врал себе. Он не забыл, что случилось пять минут назад, и не искал оправданий для Лайта. Он искал хоть какой-то выход, в котором все бы могли остаться живы. Халле медленно поворачивает голову в его сторону. — Мацуда... — слегка хмурясь. — Он блефует. Он же... он не станет убивать Эл. Эл спас ему жизнь. Даже Лайт не настолько.. — Мацуда! — голос Аидзавы отдает сталью и он ударяет ладонью по столу — очнись. Ты только что сам сказал ему в лицо, что он - ложь. Ты сам в него стрелял. Ты слышал его. И ты до сих пор веришь тому, что у него есть границы? Мацуда опускает глаза. — я... — почти шепотом произносит Тота — просто не хочу, чтобы кто-то умирал. . . — вы думаете, Ниа и Эл ещё живы? — строго спрашивает Халле, продолжая смотреть на монитор — я думаю, что нас всех водят за нос. Ягами не показал нам ни одного доказательства. Ни видео, ни голоса, ни единого слова от Ниа или Эл. Только свои условия и угрозы. Мы вели переговоры с человеком, который, возможно, уже никого не держит в плену. Джованни резко и яростно вскидывает голову. Он был правой рукой Ниа. Если допустить мысль о том, что Нейта уже нет в живых, то это значит признать, что все расследование, все наследие Эл, весь путь до этого момента был напрасен. Этого он позволить себе не мог. — ты не можешь этого знать. — я и не утверждаю. — спокойно отвечает Халле. — мы должны исходить из того, что они живы. — продолжает Стивен. Аидзава медленно поднимает взгляд от стола. Это движение дается ему с таким трудом, как будто голова весит больше обычного. Он смотрит на Джованни, и в его темных, все ещё воспаленных после вспышки глазах, проступает что-то мрачное. — а она права, — со сталью в голосе произносит он — мы даже не спросили доказательств. Мацуда поднимает глаза. Он чувствует, как в голове шумит. Сначала тихо, а потом все громче и громче, словно на него обрушивается волна, накрывающая с головой. Лестер отлепился от стены и подошел ближе к столу. Его челюсти сжаты, но теперь он смотрит не в пол, а прямо на Халле. — мы в безвыходной ситуации, — тихо произносит мужчина. — а это значит, что нас загнали в угол и предлагают единственный выход. Моги кивает, не поднимая глаз. — и что.. делать? — спрашивает Мацуда, кажется, обращаясь сам к себе. Никто не отвечает. Джованни смотрит на стол. Аидзава - в стену. Лестер - на Халле. Халле - на погасший монитор, как будто ждет, что он включится снова и Лайт скажет что-то ещё. Но экран остается черным. У дальней стены, за спинами детективов, стоит сгорбленный Рюк. Сколько он уже находится здесь - минуту? Пять? До него никому нет дела. — ну и лица.. — протягивает существо и его голос шелестит по комнате. Губы трогает широкая, совсем не добрая улыбка. — как на похоронах. Только вот покойника вы еще не нашли. А Лайто хорош, — продолжает Рюк с оттенком гордости — всего один разговор, а вы уже считаете себя проигравшими раньше, чем он сделал первый ход. Никто ему не отвечает. Бог смерти тихо рассмеялся сухим, хриплым звуком. Его смех словно прокатился по всему помещению и стих. Поняв, что реакции от людей можно не ждать, существо развернулось в воздухе и неторопливо поплыло сквозь стену в соседнюю комнату, где на столе, в старой плетеной корзине, лежат красные, спелые яблоки. Ради этих сладких штук Рюк и оставался в штабе все время. Но, кажется, теперь Лайт в состоянии развеять его скуку лучше, чем они. _____________ Лайт еще пару секунд смотрел в черный прямоугольник монитора, а затем позволил себе медленно, почти лениво выдохнуть. Он чувствует легкое, приятное опустошение, словно как после хорошо сыгранной партии, в которой противник до последнего надеялся на победу и проиграл ровно так, как Лайт и предсказал. И Мацуда был предсказуем до зевоты. Его вспышка гнева стала единственным стоящим моментом за весь разговор. Однако мужчина всегда откатывался обратно - в свою уютную, теплую веру в людей и Лайт уверен, что это произойдет вновь. Аидзава - другое дело. Этот держался дольше, чем Ягами ожидал. Удар по его уходу из расследования сработал безупречно: он вспылил. Именно этого Лайт и добивался. Когда противник срывается на эмоции, он перестает мыслить. И теперь, даже если он успокоится и вернется к анализу, осадок останется: стыд за срыв, злость на самого себя. Это ослабит его и сделает более уязвимым. Лайт встает с кресла, неторопливо потягивается и подходит к двери, нажимая на ручку. За дверью показывается тихий, полутемный коридор, в конце которого уже стоит Сота Судзуки. — Бог, вы закончили? Все прошло так, как вы желали? — с искренним интересом спрашивает мужчина. — да, Судзуки. — Лайт проходит мимо него, двигаясь по коридору. Звук его шагов глухо разносится по пустому пространству. Судзуки немедленно пристраивается справа - слишком близко и не видя личных границ, поэтому Ягами отходит подальше. Он ещё не уверен в том, как нужно себя вести с этими людьми. Сначала нужно прощупать почву, а потом уже устанавливать свои правила. Однако мысли Лайта сейчас заняты совсем не этим. Он знает, что детективы просто так не отдадут тетрадь. Скорее всего, придумают какой-то план. Но это не имеет значения, ведь Лайт больше не усыпляет бдительность. К нему возвращаются черты, которые, как он думал, умерли вместе с Эл просто потому, что перестали быть необходимы. Осторожность, внимательность, доверие лишь себе и азарт: вот, что, отныне, вернулось к Ягами. Это делает его ещё опаснее. С этого момента, какой бы план детективы не придумали: каждая их попытка схитрить закончится неудачей. Потому что Ягами будет играть во всю силу и он окажется хитрее. К тому же, если СПК думают, что Лайт отдаст им детективов: они полные идиоты. Условия сделки - это всего лишь формальность и Ягами не возлагает на нее надежд. Лайт не собирается никого отпускать. Ни через два дня, ни через месяц, ни когда-либо ещё. Эл и Ниа умрут в любом случае - разница лишь в том, успеют ли они перед этим увидеть, как рушится все, что они построили. Их смерть неизбежна. И смерть тех, кто остался по ту сторону экрана - тоже. Просто они пока об этом не знают. Этим разговором он дал СПК понять ровно то, что хотел: контроль над ситуацией теперь у него, полностью и безраздельно. А их положение - безвыходное. Глухая стена, в которую они будут биться, пока не выдохнутся. Юноша подходит к лифту и нажимает кнопку вызова. Ягами задерживает взгляд на одном из огнетушителей, висящем у стены. Рядом находятся топор и шланг. Металлические створки почти бесшумно разъезжаются. Лайт шагает в освещенную кабину и Судзуки молча следует за ним, подмечая то, как шатен смотрел на инвентарь. Двери закрываются, отрезая полумрак коридора, и лифт начинает плавное движение вверх. — каждый этаж оборудован аварийными инструментами, моя душа, — начинает Сота — наше главное оружие - спрей - легко воспламеняется, поэтому мы всегда начеку. Мы не прячемся от опасности, мы стоим с ней лицом к лицу, как и подобает тем, кто служит истинному Богу. Он замолкает на секунду, опуская голову в легком поклоне. — я понял, — произносит Лайт, поправляя галстук, не опуская головы и не поворачиваясь к собеседнику. — расскажи мне больше о спрее и о его применении. — о, моя душа... — выдыхает Судзуки и его голос теплеет, становится глубже, словно он читает молитву. — для меня огромная честь продолжать посвящать вас в детали нашего ремесла. Ваш интерес - это свет, который наполняет смыслом все, чем мы занимаемся. Я расскажу все, ничего не утаю, потому что скрывать от Бога хоть крупицу знания - немыслимо для того, кто посвятил вам свою жизнь. Он делает короткую паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжает - теперь серьезным, деловым тоном: — начну с того, что средство от нежити у нас не одно. Мы создали несколько видов, и каждый несет в себе особый эффект - каждому грешнику по его заслугам. Перфторциклобутан - парализует все тело. Чисто, аккуратно, без единой царапины. Действие длится около четырех часов. Достойное оружие, когда нужно обездвижить, но не повредить, хотя, признаюсь, моя душа, я не понимаю, зачем оставлять нечисть нетронутой, но мы создали его на случай, если такова будет ваша воля. Аминобензилсульфонат - парализует только конечности. Два часа. Полезен, когда нужно, чтобы грешник мог говорить, но не мог пошевелить руками. Допрос, признание, мольба о пощаде - все это может осуществиться благодаря ему. Тетрафторборат нитрония - не парализует вовсе, но разъедает слизистую и кожу. Нежить горит изнутри, пока ее тело пожирает боль. — глаза Судзуки на мгновение вспыхивают темным, почти голодным блеском. — мы нечасто используем его, но когда нужно, чтобы урок запомнился.. это средство незаменимо. — и, наконец, — Сота выдерживает театральную паузу, а его голос понижается до почтительного шепота — трихлорнитрометан. Паралич ровно на сорок минут. Разъедание слизистой и слоев кожи. Лучшее средство, венец наших трудов. Мы работали над ним несколько лет, моя душа, и я смею верить, что сам этот спрей - маленькая частица вашего совершенства, воплощенная в химии. Каждый раз, когда мы распыляем его, мы чувствуем, что очищаем мир. Судзуки переводит дыхание и продолжает уже спокойнее, но все с той же молитвенной интонацией: — помимо этого, у нас есть средства, с помощью которых мы можем воздействовать на преступный мир иначе. Хлормицета - одного пшика достаточно, чтобы вызвать у нечисти опьянение, подобное сильному наркотическому веществу. Гексафторум - тоже довольно полезная вещь, сравнимая с сильным анестетиком . Мы не просто уничтожаем грешников, моя душа. Мы можем заставить их страдать. Можем заставить их уснуть. Можем заставить их ползать у ног и молить о прощении до того, как вы решите их судьбу. Лайт стоит неподвижно, глядя на свое отражение в полированной стали лифта. Его лицо ничего не выражает, но внутри он уже раскладывает полученную информацию по полочкам. Четыре спрея против преступников. Два вспомогательных средства. Это может быть полезно, но только до того момента, пока тетрадь не вернется к нему. Сота поднимает светящиеся и ожидающие глаза на Лайта. — все, что у нас есть, принадлежит вам. Эти спреи, эти знания, эти руки — Сота подается вперед и обхватывает ладони Лайта своими влажными от волнения пальцами, поднося их к собственным губам и оставляя кроткие, благоговейные поцелуи, продолжая смотреть на него преданными глазами — все ваше. И если вы пожелаете, мы создадим ещё что-то. Более мощное. Более изощренное. Достаточно одного вашего слова. Лайт не отдергивает руки, но напрягается. Это прикосновение такое.. чужое, инородное, неопознанное. Ягами не привык, чтобы к нему прикасались. Вся его жизнь была выстроена на дистанции. Даже, когда они с Эл были скованы одной цепью, они почти не касались кожи друг друга. Все, что они позволяли себе в спокойные моменты, было на грани касания: Эл двумя пальцами брался за краешек его рукава, чтобы привлечь внимание; он сам мягко опускал ладони на плечи детектива - без нажима и без угрозы. Это были, словно тени жестов. Сдержанные и по-своему скромные. А сейчас к нему прикасаются жадно, истово, и эти действия почти эротические в своем накале: непристойные и чрезмерные. Словно Лайту подносят не клятву верности, а любовное письмо, написанное дрожащей рукой. Это вызывает очередное ощущение опасности и дискомфорт. Отвратительно. Но.. Полезно. Судзуки говорил о спреях, о знаниях, о руках, готовых работать. Это была конкретная польза. Ресурсы, которых у Лайта не было; убежище, которое ему было нужно; инструмент, который сам просился в руки; специалисты в сфере химии и многое другое. А инструменты не отбрасывают только потому, что у них мокрые от волнения ладони. Лайт позволил поцелуям длиться ровно столько, сколько требовалось, чтобы Судзуки почувствовал себя услышанным, но не больше. Затем он плавно, но не оставляя места для сомнений, высвободил пальцы. — твоя преданность не останется незамеченной, — ровно произносит Лайт, оставляя туманное обещание, которое каждый может трактовать как хочет. — покажи мне остальное. Судзуки просиял, закивал и вышел из лифта, направляясь по очередному коридору. Лайт двинулся за ним, ловя себя на мысли о том, что все ещё чувствует на тыльной стороне ладони влажный, остывающий и омерзительный след чужих губ. Но это терпимо. Все терпимо, пока ведет к цели. ______________ Мышцы, кажется, медленно каменеют. Сначала затекли плечи, потом поясница, а теперь и шея отзывается тупой болью на любую попытку пошевелиться. Но это не является главной проблемой. Эл голоден до противной слабости в коленях и легкого звона в ушах. Лайт собирается морить его голодом? Если так, то было бы весьма неприятно. Детектив опускает взгляд на свои запястья. Веревка уже натерла красные полосы на коже, но это терпимо. Его внимание смещается ниже - на ладони и бледные пальцы. Между большим и указательным багровеет прежний след от зубов и при малейшем движении он слегка пульсирует. Эл отстраненно разглядывает его, словно это не часть его тела, а любопытный экспонат. — откуда? Раздается рядом ровным и лишенным интонации голосом. Ривер смотрит на Эл холодным, но вопросительным взглядом, не двигаясь. Рьюзаки знает, что Нейт спрашивает это не из заботы и даже не из любопытства. Просто ему нужно получать хоть какие-то данные. Эл несколько секунд выдерживает этот взгляд, а потом отводит глаза на рану, продолжая разглядывать ее. — оказывается, Кира любит кусаться. — Рьюзаки слегка приподнимает брови и моргает. На несколько минут воцаряется тишина. Эл слышит шум вентиляции, который уже успел надоесть, а ещё чувствует, как в помещении становится холоднее. Этот холод ползет от бетонного пола через босые ступни, поднимается к щиколоткам и оседает где-то в позвоночнике мурашками. — сможешь дотянуться до бутылки с водой? — безучастно спрашивает Ниа и Эл улавливает в его голосе легкую сухость. Ривер смотрит на деревянный стол, на котором до сих пор стоит вторая бутылка, принесенная Лайтом, и про которую все, кажется, забыли. Свет лампы едва заметно бликует на прозрачном пластике. — я хочу пить. — добавляет мальчишка. Эл переводит взгляд на Ривера, отмечая легкую бледность и потрескавшиеся губы, а потом смотрит на бутылку. Детектив прикладывает большой палец к нижней губе, оценивая расстояние: встать они не могут, ноги связаны. Стол слишком высокий, чтобы можно было достать до бутылки, даже если ползти. Рьюзаки набирает в легкие воздуха и его плечи едва заметно приподнимаются.

— Лайт!

Ниа вздрагивает, не готовый к громким звукам после длительной тишины. — Лайт! Ла-а-айт! Нейт моргает, переводит непонятливый взгляд на Эл, и в этом взгляде проступает что-то среднее между недоумением и равнодушием. — это бессмысленно. — мальчишка слегка хмурится и отводит взгляд в стену. Но Рьюзаки его будто не слышит. — Ла-а-а-айт! Металлический лязг внезапно прерывает выкрики детектива. Замок двери проворачивается с глухим стуком и Эл поднимает взгляд, замечая, как плечи Ниа едва заметно напрягаются. Дверь открывается и в проеме показываются трое неизвестных. Они в простой, темной одежде, без масок, но с таким выражением лица, словно смотрят на мусор. Первый, самый высокий, обводит комнату быстрым взглядом и останавливается на Эл, второй подходит к Ниа, а третий остается в дверях, скрестив руки на груди. Никто не произносит ни слова. Тот, что стоит над Эл, опускается на корточки. В его руке блестит небольшой, но острый и с узким лезвием нож. Детектив не дергается, только наблюдает и отмечает, что лезвие двигается к щиколоткам, а не к горлу. Это уже неплохо. Веревка на ногах натягивается, на секунду впивается в кожу сильнее, а потом с сухим треском лопается. Онемение отступает и вместо него приходит горячее, неприятное покалывание, словно по ногам пустили ток. То же самое и с Ниа. Ривер не меняет позы, только слегка шевелит освобожденными босыми ступнями. — вставай. — голос высокого отдается эхом по помещению. Эл делает попытку встать, но тело отзывается болью. Мышцы, закостеневшие от долгой неподвижности, не хотят слушаться. Рьюзаки приподнимается на колени, и в этот момент чужая рука грубо хватает его под локоть, рывком вздергивая вверх. Плечо простреливает, в глазах на долю секунды темнеет, Эл пошатывается, но мужчина не дает ему упасть. Он держит его так, как держат мешок, который нужно перетащить с места на место. С Ниа поступают так же. Ривер не сопротивляется, его лицо остается безучастным, но Эл замечает, как тот слегка сжимает челюсти, когда его поднимают. Связанные руки остаются спереди, ноги свободны. — за нами. — произносит третий от двери. Его голос такой же сухой, как у остальных. Высокий разворачивается первым и выходит в коридор. Ниа толкают в спину - не сильно, но ощутимо - и он делает шаг, потом второй. Эл идет следом, чувствуя, как покалывание в ногах постепенно сменяется нормальной чувствительностью, приходит холод коридорного пола, легкая вибрация где-то в стенах и химический запах. Двое незнакомцев идут по бокам, один - впереди. Коридор тянется одинаковыми серыми стенами, и Эл автоматически считает шаги и повороты, пока его ведут неизвестно куда. Он пытается собрать крупицы информации, но из-за этого однообразия, голода и холода это удается с трудом. — вы должны быть благодарны, — произносит высокий, когда они подходят к двери — сам Бог выделил вам хорошую комнату. Вы не заслужили, но "наша душа" милостив. Он оборачивается через плечо, и Эл замечает, как в тусклом коридорном свете блестят его глаза. — наш Господин совершенен. — высокий касается пальцами собственной груди у сердца — он идеал. Он - справедливость, обретшая плоть. И вы бы тоже это поняли, если бы ваши жалкие умы не были забиты- — извините, не могли бы вы помолчать? — равнодушно перебивает Эл. — ваша речь отвлекает меня от восхищения божественностью Киры в своей голове. Высокий мужчина стискивает челюсти, поворачивает замок на двери, снова проводит лезвием по веревке, но уже по той, что стягивала руки, и толкает детектива внутрь. Ниа летит следом, врезаясь лбом в грудь Эл. Дверь за спиной захлопывается с глухим стуком, замок лязгает и наступает тишина. Эл отходит от Нейта, обводя взглядом помещение и потирая запястья. Две железные, одинаковые, аккуратно застеленные серыми одеялами кровати, стоят у противоположных стен. Между ними, в центре, высится деревянный стол. На его столешнице, друг напротив друга, стоят две тарелки с кашей, от которой идет пар, и лежат несколько влажных салфеток. Рьюзаки подходит ближе и принюхивается: рис, кажется, без масла и без соли. Просто бледная зернистая масса. Вода в стаканах чистая, прозрачная, и свет лампы преломляется в ней мелкими бликами. Возле каждой кровати помещается по тумбочке, а на них лежат аккуратно разложенные, словно в школьном пенале, карандаши, маркеры и несколько листов бумаги. Ничего острого, конечно. У противоположной стены находится книжный шкаф. Эл пробегается глазами по названиям книг и понимает, что половину из этого читать невыносимо. Детектив переводит взгляд слегка в сторону. На стене, прямо над столом, висит портрет.. Это что, Лайт? Не фотография и не полицейский снимок. Это настоящий портрет, написанный кем-то старательно и почти благоговейно: правильные черты, легкий наклон головы, та самая полуулыбка. Яркие краски, почти кричащие на фоне серых стен. Кто-то потратил на это часы. Кто-то сидел здесь и выводил эти глаза - холодные и надменные - веря, что рисует бога. Эл задерживает взгляд на портрете. Художник, безусловно, был преданным. Но рисовал он уж точно не с натуры. Во-первых, у Лайта приподнят кончик носа - едва заметно, но достаточно, чтобы при определенном освещении придавать лицу мальчишеское, почти трогательное выражение. На портрете нос был идеальным, как у античной статуи. Во-вторых, радужка изображена темной, почти черной, придающей взгляду суровость. А у настоящего Лайта Ягами глаза отливают янтарем, особенно когда в них проскальзывает что-то живое: злость, азарт, растерянность или редкая, почти неуловимая тоска. И, наконец, подбородок. Художник сделал его тяжелее. Каким-то волевым, слишком длинным. Но Эл помнит настоящий: более узкий, ведь Лайт всегда слегка приподнимал его, когда собирался солгать особенно нагло. В общем, портрет был отвратительным, но не из-за отсутствия таланта. Он был отвратителен потому, что изображал не Лайта. Он изображал легенду о нем: бог, совершенство, справедливость. И тот факт, что кто-то повесил это здесь - над их кроватями - говорил о происходящем больше, чем любой допрос. В конечном итоге, Эл задумался о том, что мог бы охарактеризовать черты лица Ягами словом "аномалия". Потому что они были противоречивые: строгие, но и, одновременно, мягкие. Как будто природа что-то напутала или, наоборот, поставила эксперимент, который никогда не собиралась повторять. Их невозможно отразить на бумаге. В дальнем конце комнаты, за легкой занавеской, детектив видит балконную дверь. Эл сразу понимает, что она основательно закрыта: плотная рама, никаких ручек с внутренней стороны. Эл подходит ближе к окну. Сначала оценивает расстояние, понимая, что они находятся приблизительно на седьмом этаже, не меньше. А потом его взгляд останавливается на неплохом пейзаже. Вместо машин и людей протягивается небольшое поле, а за ним - лес. До ближайшего населенного пункта отсюда, должно быть, далеко. Ниа уже стоял у одной из коек, безучастно разглядывая то ли кашу, то ли собственное отражение в стакане с водой, который в следующую минуту осушил по маленьким глоткам. Эл проходит к балконной двери, трогает ладонью холодное и крепкое стекло, делая вывод о том, что это дорогой стеклопакет. Детектив оборачивается и его взгляд снова падает на портрет. Рьюзаки прикладывает большой палец к губам и едва слышно хмыкает. Подходит к маркерам, берет красный и черный цвета, а потом двигает тумбочку к стене. Сгибает одну ногу в колене, неряшливо опираясь на тумбу, и, поместив кончик черного маркера между указательным и большим пальцами, начинает выводить линии на портрете. — что ты делаешь? — равнодушно спрашивает Нейт, садясь на одну из коек и поджимая к себе колено, наблюдая за деятельностью Эл. — искусство - это умение видеть, Ниа. Тот, кто рисовал эту картину - был слеп. Черный фломастер двигается по холсту быстро и без колебаний. Сначала - две изогнутые линии над верхней губой: усы, залихватски закрученные вверх, затем - несколько штрихов на подбородке: клочковатая, неряшливая борода, совершенно не вяжущаяся с аристократическими чертами, которые так старательно выводил неизвестный художник. Эл отстранился на пару секунд, склонил голову к плечу, оценивая результат, а потом снял колпачок с красного маркера. — я добавляю недостающие детали, — продолжает Эл, не оборачиваясь. Красный цвет уже скользит по лбу портрета. — то, что мы видели, было просто незавершенным наброском. Два изогнутых треугольника - рожки, маленькие, аккуратные, но несимметричные. Левый вышел чуть выше правого, но Эл не стал исправлять. Красный маркер вывел ещё один завиток, и теперь с портрета на них смотрело нечто совершенно новое: бог, которому поклонялись, обзавелся усами, бородой, рожками и дьявольским хвостом. — ты уверен, что это разумно? — произносит Ниа. Его голос звучит без осуждения и без одобрения. — разумность, — отвечает Эл, продолжая дорисовывать линию хвоста — понятие относительное. Если люди хотят видеть здесь изображение Лайта, они его получат. Просто.. более точное. Нейт думает о том, что Лайта Ягами сейчас лучше не провоцировать. Не потому, что он боится его - страх иррационален, а Ниа не тратит ресурсы на иррациональное. Он думает об этом потому, что имеет достаточно данных. Он видел Лайта в гневе и на складе. Видел, как тот, загнанный в угол неопровержимыми уликами, перешел от ледяного спокойствия к истеричному саморазоблачению. Ниа запомнил этот момент. И сделал вывод, который уже озвучивал: Лайт Ягами нестабилен. Скорее, даже не в клиническом смысле, а как система, работающая на пределе. Его самоконтроль довольно большой, но не бесконечный. Когда давление превышает критическую отметку, происходит резкий срыв. И после этого Ягами способен на импульсивные, непросчитанные действия: попытка записать имя на клочке бумаги, крики, словно театральную драму или удар по стене кулаками. И, возможно, даже укус. Ривер помнит след от зубов на руке Эл. Сейчас, когда Лайт снова у власти, провоцировать его на такую вспышку - значит сознательно вводить в уравнение переменную, которую невозможно контролировать. Если он сорвется, последствия предсказать нельзя. Возможно, он просто ударит. Возможно, прикажет казнить немедленно, наплевав на свои же планы. Возможно, сделает что-то ещё, чего Ниа не успеет просчитать, потому что у него недостаточно данных о том, как именно Ягами поведет себя в такой абсурдной ситуации. Именно поэтому Нейт считает поведение Эл неразумным. Однако сам Эл так совсем не считает. Ниа это видит по тому, как без малейшего напряжения двигаются пальцы детектива, как он наклоняет голову к плечу, оценивая результат, словно не имеет значения, что этот рисунок будет обнаружен. Словно последствия - это нечто, что можно обдумать позже или не обдумывать вовсе. Ривер не пытается его остановить, просто наблюдает. Он знает, что Эл никогда не делает ничего просто так. Если он провоцирует, значит, зачем-то ему это нужно. Он переводит взгляд на портрет и ловит себя на мысли о том, что Рьюзаки не просто дразнит Ягами. Он с ним разговаривает. На языке, которого Ниа не знает, и, вероятно, никто не знает. В этом есть что-то глубоко неправильное. За дверью слышится звук шагов. Сначала тяжелые и в каком-то роде почтительные, а за ними - уверенные и неторопливые. Замок щелкает и дверь с тихим скрипом отворяется. Эл оборачивается, продолжая находиться в нелепой позе и держа в руках маркер. На пороге стоит мужчина с черными волосами и строгим лицом, однако, когда он видит картину перед собой - он застывает. Его лицо, мгновение назад строгое и собранное, начинает меняться. Сначала его брови ползут вверх, рот приоткрывается, кривится, словно от внезапной боли. По мере того, как смысл доходит до него, черты его лица искажаются все сильнее. Глаза распахиваются в ярости, смешанной с ужасом. Белки наливаются краснотой, ноздри раздуваются, губы отклеиваются друг от друга, обнажая зубы в гримасе, напоминающей звериный оскал. Эл наблюдает за этой трансформацией отстраненно, почти лениво. Он все еще опирается на тумбочку, сгорбившись с красным маркером в пальцах. Видит, как жевалки проступают на скулах незнакомца, как его пальцы сжимаются в кулаки, как грудь вздымается от первого, самого глубокого вдоха. — ты..! Голос срывается. Судзуки делает шаг: один-второй-третий. Он пересекает комнату в три широких, почти строевых шага, и Эл не пытается ни отстраниться, ни защититься. Он только чуть склоняет голову к плечу, разглядывая нападающего с тем же выражением, с каким разглядывал бы любопытный экспонат. Рука Судзуки взлетает. Пальцы, грубо накручивая пряди у самых корней, вцепляются в волосы Эл и дергают его голову назад, заставляя смотреть снизу вверх в искаженное яростью лицо. — ты! — выплевывает Судзуки, и слюна летит с его губ, а голос срывается почти на визг — мерзкое, жалкое ничтожество! Как ты посмел?! Как ты посмел поднять руку на его образ?! Он резко, вкладывая в каждый рывок всю свою ярость, трясет голову Эл, как трясут тряпичную куклу, а пальцы его второй руки впиваются в плечо детектива. Эл не издает ни звука. Его голова запрокинута, дыхание перехвачено чужим хватом, но глаза остаются спокойными. Он просто смотрит на багровое лицо, на бешеные глаза, на жилку, что пульсирует на виске Судзуки и получает данные. Ниа молча наблюдает за происходящим, не двигаясь и не меняя позы. — ты осквернил его! Осквернил! — Сота почти плачет, и от этого его крик становится еще более жутким. — ты, грязный червь, ты должен молить о прощении! На колени! На колени перед ним! Лайт застывает в проходе. В его глазах на секунду проскальзывает растерянность, но она тут же отступает, сменяясь привычной строгостью. Его первым впечатлением был не портрет, а Судзуки, вцепившийся в волосы Эл. Эта сцена поднимает в Ягами чистую ледяную ярость. Как этот идиот посмел принять решение без него? Один такой фанатик уже стоил ему победы и повторения Лайт не допустит. Как он посмел трогать и оскорблять Эл? Эл - единственный, с кем он ведет настоящую войну. Единственный, ради кого имело смысл выстраивать стратегию, а не просто убирать помеху. И то, что какая-то пешка сейчас трясет его за волосы, не утверждает власть Лайта, а уничтожает ее. Потому что если до его соперника можно дотянуться без разрешения, значит, он не принадлежит Лайту по-настоящему. Детектив не кричит и не борется. Не потому, что сломлен, а потому, что не видит смысла тратить силы на Судзуки. И Лайт это понимает. У Судзуки нет ни выдержки, ни ума, чтобы даже осознать, что он сейчас делает. Он думает, что защищает своего бога. А на самом деле выставляет его посмешищем. — Судзуки. Отойди от него. От голоса Лайта повеяло холодом сильнее, чем от сквозняка с коридора. Сота резко, всем корпусом обернулся. Его пальцы все ещё были скручены в волосах Эл, но хватка ослабла. — Бог! — выдохнул он, и в этом выдохе смешалось все: ярость, которая ещё не успела остыть, обида за поруганный образ и животный страх перед холодом в глазах Лайта. — он вас осквернил! Вы только взгляните! Он.. — Судзуки запнулся, не в силах подобрать слово, достойное масштаба святотатства. — что прикажете с ним делать?! Мы можем его наказать! Мы можем заставить его молить о прощении! Я сам, своими руками- — Судзуки. Лайт не повысил голос, только произнес фамилию, но в ней было больше угрозы, чем во всей предыдущей тираде Соты. — без рук. Судзуки моргнул. Его брови поползли вверх от искреннего, почти детского непонимания. Он все ещё находится в своем желании защитить святыню, и слова Лайта просто не укладываются в эту картину мира. Как это "без рук"? А как же наказание? А как же справедливость? — что? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать, и тут же осекся, потому что взгляд Лайта на мгновение стал острее. — без. Рук. — повторяет Лайт, и теперь каждое его слово отделено от другого, словно лезвием. Он смотрит прямо в глаза Судзуки, и тот вдруг чувствует, что пол под ногами становится каким-то ненадежным. Он подвел. Он сделал что-то не так. Он хотел быть идеальным слугой, но оказался недостаточно хорош. — н-но... — Судзуки сглотнул, пытаясь найти слова, пытаясь объяснить, что он хотел как лучше, он защищал Бога, он не мог стоять и смотреть, как какой-то грязный червь... — ты забыл, кем являешься? Этот вопрос звучит почти мягко. Судзуки прерывисто вздохнул. Его плечи опустились, а губы сжались в тонкую линию. Он разжал пальцы, выпустил волосы Эл и отступил на шаг. Голова сама собой опустилась - он больше не мог смотреть в глаза своему богу. Его руки, только что сжимавшие чужую голову, теперь безвольно повисли вдоль тела. Он выглядел так, словно из него вынули стержень. Весь его гнев, ярость, уверенность - все это схлопнулось в одну точку стыда, и теперь он стоял, сутулясь, и пытался вспомнить, как дышать. — я бы никогда не хотел, чтобы Бог на меня гневался, — прошептал он, и его голос снова дрогнул. — я прошу вашего милостивого прощения.. Я не хотел ослушаться. Он не закончил. Да и не нужно было, ведь Лайт уже перестал на него смотреть. — выйди, Судзуки. Пронизывающий, ставящий точку тон, и взгляд, устремленный не на него, а на пленника. Это было хуже всего. Сота сглотнул комок в горле и поклонился - низко, почтительно, словно перед алтарем. Каждый шаг к двери давался ему с трудом, как будто ноги были чужими. Он уже взялся за ручку, когда Лайт добавил: — больше не заходи сюда. Это приказ. Судзуки судорожно вздохнул, кивнув, и вышел, прикрыв за собой дверь. Лайт переводит взгляд на стену и смотрит на портрет. Первая мысль: "откуда это здесь вообще?" Он чувствует глухое раздражение от самого факта существования портрета. Вешать такое - безвкусно, глупо и несуразно. Как будто его статус нужно подтверждать раскрашенным холстом. Последователи явно перестарались в желании угодить. Он видит то, что Эл дорисовал. И, конечно, Ягами чувствует из-за этого укол ярости, но он знает, что детектив сделал это не просто так. И больше Лайт не поведется на его жалкие манипуляции. А детектив проводит в своей голове собственный анализ, раскладывая данные по полочкам: Первое: портрет. Уже сам факт его существования говорит о многом. Лайт не знал о нем, это было видно по тому, как он застыл. Значит, культ живет своей жизнью. Последователи вешают портреты, пишут образа, поклоняются, и делают это, возможно, не всегда с ведома "бога". Второе: реакция Судзуки. Мгновенное физическое насилие без приказа и без оглядки на дверь. Это означает, что вера этих людей не просто сильна, она нестабильна. Их можно вывести из себя одним штрихом маркера, а их преданность Кире - это преданность не стратегу, а идолу. Скорее всего, Лайту это не по душе. Третье: иерархия. Ягами не наказал, а выгнал Судзуки. Но тон, которым он это сделал, и скорость, с которой последователь подавился, говорят о многом. Культ держится не на общей идее, а на личной харизме одного человека. Если этот человек откажется от своих идей - культ рассыплется. Четвертое: сам Лайт. Это самое интересное. Он смотрит на портрет ровно так, как Эл и ожидал: с демонстративным, отстраненным выражением, которое должно означать "думаешь, сможешь вывести меня на эмоции? Меня мало волнуют твои каракули". И этот взгляд даже не является реакцией. Это рассчитанное, адресованное лично детективу, послание. Эл это считывает мгновенно. И тактику за ним - тоже. Ягами всегда так делал: Вот обнаружена бумажка, зажатая между дверью и косяком в его комнату. А Лайт уже лежит на кровати, изучая эротические журналы и всем своим видом транслируя: "Вас интересует, зачем я подложил клочок бумаги? Ну что вы, мне семнадцать, я имею право увлекаться порнушкой." Вот Кира убивает двух человек в прямом эфире. А Лайт - не Кира, конечно - всего лишь ерзает на стуле и ест чипсы. "Два человека убиты? Какая жалость, что я это пропустил. Я был так занят домашкой. И чипсами." Вот сообщение о тысячах агентов ФБР, призванных в Японию. А Лайт сидит за столом, не глядя в камеру, о которой, разумеется, даже не догадывается. "Вы в самом деле полагаете, что Кира на это поведется? Что вы, не говорите глупостей." Вот нужно составить послание от лица Киры. А Лайт уже пишет: "я не против, чтобы ты убил Эл". Затем смотрит на детектива своими, словно оленьими и совершенно невинными глазами, в которых все равно читается наглость. "Рьюзаки, ты действительно полагаешь, что я хочу твоей смерти? Брось, я же шучу, можешь это вычеркнуть." Вот на штаб Ниа совершается нападение. А Лайт уже наблюдает за происходящим по камерам. "Это все проделки Мелло, не сомневайтесь." Эл помнит каждую из этих сцен. И сейчас, глядя на то, как Ягами смотрит на изрисованный портрет, он видит ровно то же самое. Тот же прием, та же тактика. Показательное спокойствие, призванное убедить, что происходящее не имеет значения. Но Эл знает: если бы это действительно не имело значения, Лайт не стал бы так старательно это демонстрировать. Детектив предполагал, что новой вспышки ярости от Лайта в ближайшее время можно не ждать. Накапливаемый комок уже сошел со склона и там появилось новое место для стальной выдержки. Однако, благодаря этому, Эл теперь знает, с какой стороны давить. "Один рисунок дал мне больше информации, чем несколько часов в подвале. Я знаю, что культ неоднороден. Что Лайт не контролирует его полностью. Что он нуждается во мне живым, раз выделил комнату и осек Судзуки. Что его последователи уязвимы перед провокацией. И я знаю, что Лайт, как и прежде, опасен, однако, как и прежде, предсказуем." — твои навыки в рисовании оставляют желать лучшего. — наконец, произносит Ягами, вырывая Эл из мыслей. Детектив подходит к койке, не глядя на Лайта, садится на нее, поджимая ноги, и устремляет взгляд на кашу. — оригинал не представлял из себя что-то более стоящее. Лайт слегка приподнимает подбородок. "Думаешь, твои слова меня заденут? Они меня мало волнуют, Рьюзаки, можешь не пытаться, ведь я вижу тебя насквозь." Он несколько секунд молчит, наблюдая за тем, как детектив смотрит на кашу, а потом произносит почти скучающим голосом: — приятного аппетита. Эта фраза звучит обычно, но детектив сразу понимает издевку. Эл слегка наклоняет голову, не отводя взгляда от тарелки, чешет щеку и вздыхает. — твоя жестокость ко мне не оправдана. То, что лежит в тарелке, нельзя назвать пищей. Разве у такого влиятельного человека, как Кира, не окажется чего-то сладкого? Ягами переводит вес на бедро, отставляя ногу слегка в сторону, а потом едва заметно пожимает плечами. — ты находишься не в гостинице, детектив. Твои гастрономические предпочтения здесь не имеют значения, ешь то, что дают. Ещё вопросы? Эл проводит большим пальцем по нижней губе, а потом переводит взгляд на Лайта, слегка наклоняя голову. — да. Почему ты стоишь так, словно собираешься на показ мод? Взгляд Лайта становится холоднее и надменнее. Он не произносит ни слова, лишь моргает, смотря в глаза Эл. А потом хмыкает, показывая, что слова детектива звучали настолько нелепо, что он на это даже не будет отвечать. Плавно разворачивается, поправляя рукава пиджака, и выходит из комнаты. Дверь за ним закрывается с мягким щелчком. Детективы остаются в тишине. Эл снова переводит взгляд на тарелку. Несколько секунд просто смотрит на серую массу, потом аккуратно, в своей манере берет ложку и зачерпывает кашу. Он поднимает ее выше, слегка наклоняет, и содержимое с влажным, глухим плюхом падает обратно в тарелку. Ниа наблюдает за действиями детектива молча, но внутри уже давно проводит анализ. Наказания не последовало в том виде, в каком он его ожидал. Ягами Лайт не ударил, не приказал казнить, даже портрет остался висеть на стене - изрисованный, но нетронутый. Единственной жертвой стал Судзуки, и то не от руки Ягами, а от его ледяного тона. Ниа мысленно отложил старую модель в сторону. Она была не то, чтобы ошибочной, она была дефектной. Он рассматривал Ягами как замкнутую систему, но упустил одну переменную, и теперь весь пазл переставал складываться. Поведение Киры больше не поддавалось однозначному просчету, по крайней мере, теми методами, которые были в распоряжении самого Ниа. Однако Эл смог его просчитать. Точнее, он всегда это делает, кажется, даже не прилагая усилий, ведь он с самого начала исключил наказание. И причина этого исключения оставалась Ниа недоступной. Он не знал Лайта Ягами так, как знал его Эл. И теперь, наблюдая за тем, как детектив без всякого аппетита зачерпывает ложкой остывшую кашу, Ниа впервые допустил то, что ещё недавно назвал бы погрешностью в собственном мышлении: чистой логики недостаточно, если в уравнении присутствует неизвестная ему константа личного взаимодействия. Существует связующее звено между ними, которое нельзя вычислить, можно только наблюдать. Пока эта переменная не определена, любая конструкция будет давать сбой в тех точках, где Эл даже не считает нужным проводить расчеты. А для Ниа, как для преемника, такое расхождение в точности недопустимо. Следовательно, объектом изучения должен стать не Кира как преступник, а Лайт Ягами как человек.