第1話
27 декабря 2025 г., 07:37
Тысяча километров на карте и долгие часы на синкансэне — вот всё, что средний токиец знал о префектуре на самом севере Хонсю. Аомори было глухой деревней по домыслам как средне образованного большинства, так и практически любого, кому не доводилось там бывать. Хотя, признаться, реальность мало отличалась от предрассудков. Здесь не было строгой геометрии храмовых садов Киото, или неонового, никогда не угасающего фестиваля жизни Токио — лишь хаотичная, дикая красота заснеженного леса. Города в префектуре, конечно были, но предметами особой культурной или материальной гордости они не располагали. Столицы жили в ритме человеческих сердец и амбиций. Аомори дышало в ритме смены сезонов, в ритме медленного дыхания спящей под снегом земли.
Проклятия Токио рождались от страха опоздать на поезд. От ненависти в интернете и тесноты миллионов душ. Проклятия Аомори были древнее и проще: страх замёрзнуть в метель, не найти дорогу домой, быть поглощённым безмолвием леса. Столицы были громким сном человечества. Аомори — тихим бдением самой земли. Их разделяла не столько география, сколько сама суть бытия.
Человеческие эмоции, их боль, страх, их «несовершенная» форма и, в конечном счёте, результат изменения этой формы — всё это оставляло после себя лишь нарастающий интерес, жажду к большему. И люди, и низшие проклятия были скучны по своей сути — одна тупая, глухая цель. Выжить.
Дзюцущи, в свою очередь, слыли совершенно иной категорией. Их души, техники, рвение. Исходный материал позволял трансформировать души магов в совершенно уникальные формы — уродливые, прекрасные, не похожие ни на что. Но даже такое любопытное до экспериментов существо, как Махито, понимало: центры скопления магов — Токио, Киото — слишком опасны для прямого воздействия. Пока что.
Но их периферия… На окраинах, где контроль слаб, могут оставаться интересные, сильные, но изолированные экземпляры. Такой образец можно изучить без внешних вмешательств. Его «идеальная форма» — это совершенство, так пока и недостигнутое. Но совершенство, исходя из известной трактовки, требует понимания всех аспектов существования. Люди — лишь один аспект. Холод, лёд и вечная мерзлота — это форма полного покоя, противоположная хаотичному движению жизни и страха.
Чтобы понять жизнь, надо понять её антипод.
Эти мысли пронеслись в его голове за последнее мгновение, когда тело было рассечено по швам от чудовищной атаки Безликого, а смерть впервые по-настоящему протянула свои ледяные пальцы.
…где “ничто” сильнее “чего-то”…
Это стало единственным возможным выходом. Его воля, сама суть его существования отчаянно ухватилась за этот образ белого, холодного покоя, противоположного яростному хаосу техники, что должна была его убить. И реальность послушалась. Не он сознательно исказил пространство. Его инстинкт существования, слитый воедино с одержимостью недосягаемым, сам вывернул мир наизнанку в попытке бегства к желанному «ничто», от неминуемого конца. Пространство сжалось, разорвалось — и вышвырнуло его прочь в тот самый миг, когда всё должно было кончиться.
Его выбросило в кромешную пустоту. Снег. Холод. Тишина, оглушительная после рёва битвы и предсмертного гула собственной формы. Силуэт с серыми волосами и тёмными швами рухнул в сугроб, почти слившись с белизной. Лишь тревожные чёрные линии на подрагивающих от перенапряжения конечностях резко выделялись на фоне километровых снежных залежей.
Махито с усилием поднялся, заставив свои ноги снова принять подобие человеческой формы. Тихо, чисто, словно мертво. Он шагнул вперёд, раскинув руки, словно пытаясь обнять всю пустоту вокруг. И рассмеялся, звонко, безумно, от всего пустого места, где у людей должно быть сердце.
— Во-от! — голос, полный озарения и торжества, был поглощён снежной мглой. — Вот же оно! Абсолютное ничто! Настоящая пустота!
В тот день он избежал уничтожения, бессознательно телепортировавшись к объекту своего последнего мыслительного импульса. Смерть подарила ему именно то, что он хотел увидеть. Ирония была восхитительной.
***
Если для кого-то Аомори было «ничем», то для Сиросэки Коёри (白関氷依) оно было всем. Каждая сосна, покосившаяся под тяжестью снежного покрова, каждый хруст под ногой на промёрзшей тропе, каждый вздох ледяного тумана над рекой — всё это было её частью, продолжением её воли, долга и проклятия, в самом древнем смысле этого слова. Род Сиросэки веками стоял на этой северной границе. Не для Токио или Киото, не для их политики и склок. Они стояли между миром людей и древней пустотой, что дремала в глубине гор и на дне лесных озёр. «Белая Тишина» была создана не для атаки, она была для убаюкивания, чтобы старые, уставшие страхи, кристаллизовавшиеся в проклятия, наконец обрели покой и рассеялись, как иней под утренним солнцем. Но почти три года назад тишина была нарушена. Проклятие «Лютого Холода», порождение векового ужаса перед замерзающей смертью, вырвалось на свободу. Последние настоящие хранители встретили его и больше никогда не вернулись, сумев запечатать древнее зло ценой своих жизней. Теперь Стража была всего одна. Девушка, чьё самое сильное проклятие носило до того простое и повсеместно используемое слово, что с первого раза не всем удаётся уловить истинное состояние, определявшее сиё слово — одиночество. Коёри провела ладонью по заиндевевшему столбу веранды своего затерянного дома. Он был тих, пуст, и бесконечно тяжёл. Дыхание клубилось в воздухе облаками, сливаясь с предрассветной мглой. Где-то в глубине леса, что начинался прямо за оградой, могла уже бродить новая тоска, принявшая форму. Пора идти. Она не знала, что всего в нескольких километрах от её дома, снег под ногами другого существа уже плавился от неестественного жара искажённой реальности. Существа, для которого её «ничто» было самой захватывающей в мире загадкой. И её одиночеству оставалось жить считанные часы.***
Коёри шла по лесу. Из года в год синоптики обещали сильные ветра в это время года, однако прогнозы существовали преимущественно для городских поселений. Здесь же была сплошная полоса голого леса, с накинутым сверху серебристым мехом. Деревья были столь высоки и размашисты, что казались страшными духами-гигантами, лишь изредка раскачивающими огромными ветками, чтобы напомнить, что они живые. Ветер никогда не достигал глухой чащи, защищённой словно самой природой. Присутствие духа заблудшего ощущалось привычно: они не были редкостью. Их формы примитивны, мотивы животны. Сегодня от него веяло слабой тоской, как назойливый комар, чудом доживший до зимы. Ей предстояло найти истончившуюся форму и рассеять, чтобы тот не пугал лесника. Хранители земель шагали не как люди: они не оставляли за собой следы, а любые звуки тонули, словно в стерильном вакууме. Однако простую истину знали на севере все — как ты отнесёшься к лесу, так лес и примет тебя. Человек здесь гость. Солнца было мало из-за частой непогоды, но и в солнечные дни, лишь в определённое время лучи достигали самой земли, отливая серебром. Коёри уходила всё дальше, точно помня каждый сук и каждый присыпанный овраг в хаотичности однообразной для простого глаза природы. Как вдруг, к горлу подкатил тошнотворный ком того, что нельзя было назвать ни запахом, ни следом. Душу будто выворачивали наизнанку, заполняя тишину вечно «прозрачного» леса чем-то неестественным. Она замерла, пальцы инстинктивно сложились в печать. Белая тишина натянулась вокруг Коёри невидимой плёнкой, улавливая малейшие колебания на километры вперёд. Нет, оно не было рядом. Осознание сего посеяло почти животный ужас. Что может так быстро и безжалостно исказить чистоту, стоявшую в этих землях веками, да так, что нити энергии опухоли ощущались вдали от очага заражения. Прислушавшись к ощущениям, она почуяла с какой стороны разрасталась эта неестественная энергия. Коёри осторожно двинулась на след. На берегу незамерзающего болота, среди пожухлого камыша, лежало нечто, напоминающее гигантского раздувшегося лягушкоподобного духа третьего уровня. Его полупрозрачное тело было пронизано неестественными вмятинами и вывернуто наизнанку. А рядом, сидя на корточках в луже тающего снега, возилось с остатками проклятия другое существо. Это был… человек? Словно учуяв её бесшумное присутствие, он поднял голову, а затем встал и обернулся. Высокий, с седыми волосами, в простой, порванной на плече одежде. И швы. Чёрные, грубые, через лицо и руки, словно его собрали из кусков и плохо сшили. Нет, это был не человек. Но это и не было проклятьем в её понимании. Изоляция Аомори, по правде говоря, была не только территориальной, но и фактической. Центр знал о магах с окраины. Маги окраин знали о центре дзюцущи. Однако вот уже многие годы никто не поддерживал связь (Причиной тому были угрозы, считавшиеся незначительными в рамках всех островов Японии. Чем глубже деревня, чем меньше в ней людей — тем безобиднее проклятия. И магов, защищавших свои родные территории было достаточно для поддержания порядка. Так было всегда.) Но могли ли предполагать дзюцущи центральных школ, что одному из сильнейших существ современности понадобится быть в такой глухой деревне. Совершенная неосведомлённость Коёри в появлении проклятий, способных мыслить, говорить, вести себя подобно людям, не сыграло ей на руку, когда прямо сейчас она медлила перед атакой, пытаясь понять кто или что было перед ней. Внутренний взгляд мага скользнул по нему, и пришлось согнуть ноги в устойчивой позиции, чтобы не отшатнуться. Коёри наткнулась на ничто. Его душа… её не было. Вернее, она была, душа-пустота. И существо, пытающееся исказить всё вокруг, лишённое всякой морали. Махито, в свою очередь, увидел её и замер. Его улыбка, слишком спокойная и почти «добрая» на вид для того, кто только что безжалостно искажал проклятие, сползла с лица. Глаза округлились. Перед ним стояла девушка, не сложно догадаться, что маг. Но её форма… она была холодной в самой своей основе. Энергия токийских магов горела яростным пламенем, а у неё она была подобна глади древнего озера — совершенно спокойной и словно замёрзшей до самого ядра души. — Ого, — выдохнул он с неподдельным, детским восторгом. — А ты кто? Твоя форма… она какая-то неправильная. Ты человек, но внутри… там холод! Настоящий холод, прям как у этого места. Коёри не ответила. Её лёд уже был в воздухе. Морозный туман пополз по земле к его ногам, листья под ними хрустко покрылись инеем. Атака была беззвучной и безжалостной — иглы нуля, несущиеся к его груди, чтобы заморозить и разорвать всё на молекулярном уровне. Махито даже не уклонился. Лишь смотрел на эти кристаллы с любопытством, а когда они вонзились в него, то звонко рассмеялся. — Ой, щекотно! Холодно! Иглы прошли навылет, не причинив вреда. Его форма дрогнула, исказилась на мгновение, как вода, в которую бросили камень, и тут же восстановилась. Он посмотрел на дырки в своей одежде и перевёл взгляд на неё. — Это твоя техника? Классно! А можно ещё? Только покрупнее. Он был… пустым. Её лёд, который работал на заморозку и кристаллизацию энергии, не находил в нём ничего, что можно было бы заморозить. Не было злобы, страха, — лишь текучая пустота, которая просто не имела формы, что можно было бы зафиксировать. Коёри не знала что чувствовать: она не привыкла, чтобы её атаки игнорировали, более того, она не знала, что так бывает. Дзюцущи сделала шаг вперёд, и вокруг взметнулась слепящая метель собственного создания. Ледяные клинки, острые как лезвия, понеслись к нему со всех сторон. На этот раз он не стоял на месте. Его тело изгибалось, растекалось, деформировалось с невозможной пластичностью. Он пропускал удары сквозь себя, позволяя льду проходить, не задевая ничего существенного, ловил сосульку и разглядывал её, прежде чем та таяла у него в руке. — Интересная структура кристаллизации! — кричал он поверх воя пурги. — Ты сама это придумала? Нет, она не может его уничтожить, не этой техникой. Белая тишина была создана для борьбы с формой, а прямо перед ней пульсировала словно сама концепция бесформенности. Ей нужно было нечто, способное придать аморфности форму, а затем разбить. У неё такого просто не было. Но и он… не атаковал. С любопытством маньяка разглядывал каждую атаку, каждое движение её бровей, полное тихой ярости. Вдруг существо перестало уворачиваться. Острые, как бритва, осколки льда впились со свистом насквозь. Он стоял, утыканный ими, как дикобраз, продолжая глядеть на неё. Крови не было, только странная, тягучая субстанция сочилась из ран, красная, прямо как у людей, но состав был другой. Раны мгновенно затягивались. Коёри отступила на шаг, тяжёлое дыхание стелилось белым паром. Это было бессмысленно, она не могла его изгнать. А он почему-то не пытался её деформировать, хотя, судя по мощи его души, мог. Они стояли друг напротив друга, посреди опустошённого льдом и странной энергией круга в лесу. Два аномальных явления, убийца и жертва, которые не смогли и не захотели доводить дело до конца. Махито, секунду назад стоявший на расстоянии, теперь замер в каком-то метре от неё, с нечеловеческой скоростью сократив расстояние. Его проклятая энергия заклокотала в воздухе, готовая сжать, разорвать, перекроить. Физически он был сильнее. Гораздо. Он чувствовал это. Её техники были бесполезны на него, оставалось лишь протянуть руку и… Исказить душу! Он и сделал это, молниеносно вытянув руку, пальцы уже коснулись её плеча, проклятая энергия хлынула наружу, готовая перестроить эту форму, как он только что разобрал того духа. Но в этот раз, в миг касания, произошло ничего. Его восприятие, его сущность, жаждущая понять и переделать каждую встречную структуру, наткнулась на… окончательность. Её душа не оттолкнула — она просто не отреагировала. Не было материала для работы, не было пластичности, податливости, «глины», из которой он лепил всё. Пустые глаза расширились на долю секунды, отражая тень замешательства. Он был здесь, он был сильнее, его техника клокотала вокруг, готовая перестроить эту девчонку. Он мог физически разорвать её на части по щелчку пальцев, но это не было бы изменением души. Это осознание заставило Махито остановиться. Он не мог изменить её душу. Он, для которого переосмысление формы было актом дыхания, столкнулся с чем-то, что было неспособно меняться. И в глубине чужеродной души родилось неестественное для проклятия недоумение. Это было невыносимо интересно. — Твоя душа… — произнёс он вдруг, когда прежняя игривость окончательно угасла. Он прищурился, будто пытался разглядеть что-то. — Она не гнётся. Она замёрзла намертво. Как это? Как можно быть живой и такой… лишённой возможности эволюции? В голосе прозвучала почти что детская досада, словно он был обижен, как если бы крыло у бабочки никак не хотело отрываться, сколько бы он не пытался. — Если я попробую её потрогать… — Махито сделал лёгкое движение рукой, и воздух вокруг её головы дрогнул, — …она не изменится, оттолкнёт. Это восхитительно, это же нарушение правила! Коёри, всё ещё находящаяся в состоянии шока и предельного напряжения, почувствовала лёгкий "толчок". И её душа, без всякого сознательного усилия, отвечала, как отвечает вечная мерзлота на попытку тронуть её пером — полным, безразличным холодом. Лишь фактом своего существования. Махито, чья суть была трансформацией, столкнулся с тем, что отрицало возможность превращения. Более того, было неспособно к этому на фундаментальном уровне. Его проклятая энергия, способная перекраивать реальность, отскакивала от ледяной глади, не находя зацепки, не находя трещины, даже намёка на пластичность. — Убирайся с моей земли, — прошипела она, с ужасом слыша в голосе дрожащее бессилие от неспособности изгнать его. — Нет, — его ухмылка вернулась, став ещё более заинтригованной и цепкой. — Мне тут интересно. И с тобой интересно, ты аномалия. Я остаюсь. А если будешь снова кидаться льдинками… — он склонил голову, — …я, может, начну отвечать. А тебе не понравится, как я это делаю. В конце концов, физическое тело лишь временная форма, не столь ценная, как душа. А без пары конечностей ты не умрёшь. Я уже проверял! Последнее прозвучало с особенной простотой и лёгкостью, на контрасте с угрозой и хищной ухмылкой. Махито развернулся и, что-то насвистывая, пошёл вглубь леса, оставляя её одну среди обломков их первой, неудавшейся битвы. Он не был побеждён, но не был и изгнан. Он просто остался, как стихийное бедствие, которое может разрушить всё вокруг с ужасающей быстротой, но, по какой-то причине, не может разрушить её. Он был новой, опасной угрозой в вечно тихом лесу, первой в своём роде. И Коёри, последний Страж севера, впервые за три года почувствовала леденящий страх осознания, что её крепость только что была нарушена чем-то, против чего у неё не было ключа.***
Тишина, наступившая после его ухода, была тяжёлой и давящей, словно воздух не мог очиститься от отпечатка той неестественной для этих мест энергии, чей носитель только что бесследно исчез. Коёри не двигалась. Всё ещё сложенные в полупечати пальцы дрожали, мысли лихорадочно вертелись в разуме, что не успевал их переваривать в должной мере. Осознанное проклятие. Слова прокручивались в голове, сталкиваясь и не находя выхода, словно муха в банке. Членораздельная речь, любопытство, интерес вместо моментальной агрессии. Всё, что она знала о проклятиях, всё, чему учили её покойные родители, рассыпалось в прах за эти несколько считанных минут. Проклятия — это сгустки негативных эмоций, примитивные, управляемые базовыми инстинктами. Они не задают вопросов, они не восхищаются структурой льда. Они не оставляют в живых, чтобы изучить. А это… это было что-то иное. Инопланетное. Высшее проклятие? Но таких не бывает. Или бывает? Может, в Токио знают? Может, это их головная боль — эти… разумные аномалии? Логичный, спасительный ход мысли увяз в следующем, горьком осознании: позвать на помощь — значит подписать себе приговор. Она, последний Страж севера, наследница родового клана, столкнувшись с чем-то за гранью понимания, не смогла ни изгнать угрозу, ни даже толком её идентифицировать. Она просто выжила, по милости его странного любопытства. Что скажут в Токио? «Несостоятельна». «Потеряла контроль над территорией». «Требует вмешательства старших школ». Её землю, последнее, что осталось от предков, начнут прочёсывать чужие дзюцущи с их казёнными методами и презрением к «деревенской магии». Они найдут его? Возможно. А может и нет. Но они точно положат конец спокойствию её мест. Концу её праву быть здесь единственной Хранительницей. Коёри опустилась на колени, прямо на промёрзшую землю, словно невидимые силы этих мест могли успокоить её сейчас. Должны были, но дыхание срывалось. Страх несоответствия пугал куда сильнее страха смерти. Страх оказаться слишком слабой, чтобы нести свой единственный долг. «Мне здесь интересно. И с тобой интересно». Он остался. Где-то здесь, в её лесах, в её снегах. Не как слепое бедствие, а как целенаправленный, мыслящий хищник, для которого она стала предметом исследования. А Коёри не могла ни позвать помощь, ни подчас изгнать его. И что ей сейчас оставалось? Коёри медленно поднялась. Ветер завывал где-то высоко над головой, в самых вершинах кедров, срывая с них клочья снега, что спадал мелкой россыпью. Она сжала ладони так сильно, что ногти впились в кожу. Боль была ясной и простой. До того человеческой, что смогла отрезвить от гнетущего ужаса неизвестности. Он хотел эксперимент? Пусть попробует найти то, что растапливает лёд. А она будет продолжать быть этим льдом. Каждым своим дыханием, каждым ударом сердца, каждой техникой. Это была её территория, её же и война. Так одиночество обрело имя, форму и серые, сшитые швами по черепу волосы. Коёри возвращалась домой, больше не оборачиваясь в глухую чащу, где теперь жило нечто большее, чем просто проклятие.***
Дни после встречи были окрашены в цвет паранойи — цвет грязи на снегу. В первую ночь Коёри не спала вовсе. Каждый шорох за стеной дома казался его возвращением — тихим, изучающим шагом существа, что передумало, и теперь пришло её убить. Она сидела у потухшего очага, сжимая в руках семейный свиток — хроника клана Сиросэки. Рукописи в обветшалой обложке, тронутые сыростью зим, шелестели, как сухие водоросли в руках. «Летопись Стражей». В них были записи о каждом значительном духе, проклятии или аномалии, с которой сталкивался род за три столетия. Она листала страницы дрожащими пальцами, вглядываясь в выцветшие иероглифы, ища что-то, хоть что-то, похожее. «Проклятие ревности лесоруба, принявшее облик его брата…» Нет. «Дух утонувшей невесты, заманивающий путников к омуту…» Нет. «Сгусток детского страха перед темнотой, породивший тварь с множеством глаз…» Нет, нет, и ещё раз нет. Ничего о разуме, диалоге. О существах, способных анализировать, интересоваться и учиться. Предки сталкивались с ужасом, тоской, яростью, но всегда с чем-то предсказуемо понятным. Её случай был уникальным. Или… не уникальным? У отца были книги — несколько томов по теории дзюцу, привезённые когда-то из Киото, вроде-бы, от какого-то клана. Коёри никогда не была в них заинтересована; её мир был здесь, в лесу, в практике, а не в пыльных теориях старой столицы. Теперь же она вытащила их из дальнего нагамоти, сдувая пыль. Страницы пахли плесенью и чужими мыслями, термины мелькали перед глазами: «Спецификация проклятий… Ранг по системе школы… Полупроклятые объекты…» Всё было о силе, угрозе, о методах подавления. И лишь в одном месте, в сноске к главе о древних катастрофах, мелькнула строчка, от которой внутри похолодело:«…существуют теории о «высших» или «паразитических» формах проклятий, порождаемых не единичным страхом, а искажёнными концепциями, присущими человечеству в целом. Их разумность, если таковая существует, носит иной, нечеловеческий характер. Встречи с подобным классифицируются как катастрофические, данные засекречены Высшими Школами…»
Высшие Школы. Токио. Киото. У них были данные. Секретные, но были. Значит, они знали. Или догадывались. И ничего не сказали! Не предупредили, оставили их, магов на краях света один на один с… искажённой концепцией. Тяжёлая обида подкатила к горлу. Так вот как они «заботятся» о периферии. А если бы она погибла, как родители? В отчёте написали бы: «Сиросэки Коёри пала жертвой неустановленного проклятия высокой категории. Территория требует зачистки и передачи под контроль магических кланов и школ». Нет. Ни за что. На второй день она вышла на патруль, однако теперь это была целенаправленная разведка. Вместо привычных тусклых следов местных духов, она искала его следы. Искажённое пространство, неестественную тишину, предметы, застывшие в невозможных формах. Коёри шла по лесу, «Белая Тишина» была развёрнута, словно сверхчувствительный локатор, настроенный на одну конкретную частоту — выворачивающую наизнанку энергию искажения, что она ощутила тогда. И она действительно нашла… артефакты. На поляне, где вчера лежал разобранный дух, теперь стояла абсурдная скульптура из замёрзших веток и камней, сложенная в жуткую спираль, напоминающую ДНК или схему вихря. Это не могло быть творением природы. У ручья обнаружила, что несколько крупных камней были аккуратно разрезаны, как ножом по маслу, с идеально гладкими, оплавленными срезами. А на подступах к своей же собственной заимке наткнулась на ловушку для мелких зверей, которую кто-то словно улучшил. Петля была не из верёвки, а из сплетённых корней неизвестного происхождения, затягивающихся с неестественной скоростью. Рядом лежал мёртвый заяц — не задавленный капканом, а будто… разобранный на составные части, с аккуратно отделёнными органами, разложенными рядом, как в учебнике анатомии. Он не просто был здесь, он изучал её мир. Разбирал его на части, чтобы понять, как тот устроен. И оставлял ей эти чудовищные «отчёты» о своей работе. Коёри стояла перед анатомированным зайцем, и её тошнило. Вид крови был одним, но этот метод, холодной и бесстрастной любознательности, стоящей за этим — был совершенно новым уровнем омерзения. Той ночью Коёри снова не спала, но уже не столько от страха, сколько от лихорадочного осознания. Она не могла победить его силой, не могла позвать помощь. Но, возможно могла его понять логику. Если он исследователь, у него есть маршруты, интересы, «поле деятельности». Коёри скинула тяжёлое какимофу и наспех достала чистый свиток, начав судорожно набрасывать карту. Отмечала места, где нашла его «артефакты», пыталась выстроить возможный маршрут, искала закономерность. Если готовиться к битве не было смысла, значит следовало провести полевое исследование свалившегося на голову разумного бедствия. Одиночество обретало не только образ, но и методику. И это было, пожалуй, самой страшной переменой из всех. Когда на третий день дзюцущи вышла из дома, то не просто искала следы, теперь она ожидала встречи. И её рука, лежавшая на рукояти церемониальной катаны отца, дрожала от адреналина охотника, вышедшего на тропу чего-то неизмеримо более крупного и опасного, чем он сам. Он где-то рядом. И он знает, что она ищет его. Коёри нашла его не случайно, она вычислила. Её примитивная карта и логика, основанная на расположении безобразных «артефактов», привели к старой, заброшенной лесной чайной, где когда-то останавливались дровосеки. Теперь та деревня была пуста, последние пенсионеры давно испустили дух, а молодые перебрались в города покрупнее. Место было тихое, изолированное, с хорошим обзором — идеально для наблюдения. И для встречи. Махито сидел на покосившейся ступеньке веранды. Перед ним, на разостланном куске коры лежали в строгом порядке несколько лесных грибов, насекомое, с полупрозрачными крыльями, и живая, трепещущая мышка, которая ,казалось была парализована страхом, но не ранена. Он тыкал в них пальцем, заставляя то гриб менять цвет, то ногу насекомого удлиняться, то шерсть мыши вставать дыбом. На лице была маска глубочайшей концентрации ребёнка, разбирающего новую игрушку. Коёри сделала шаг из-за деревьев, и тень от кедра легла между ними. Он не вздрогнул, даже не поднял сразу головы. — Я знал, что ты придёшь сегодня, — сказал он без предисловий, продолжая изучать дрожащую мышь. — Твоя энергия последние два дня двигалась по предсказуемой сетке, ты искала закономерности. Это мило. Он наконец посмотрел на неё, с такой странной, совершенно одобрительной улыбкой, будто не он пару дней назад грозился лишить пары конечностей. — Умнее, чем те токийские. Они всегда бегут на шум или на самый сильный всплеск. Скучно. Значит, она была права. Это нечто было как-то связано с центром, или те, по крайней мере, были осведомлены о его существовании. Коёри не ответила на провокацию. Она стояла неподвижно, поза была прямой, но не боевой. Она была здесь для разговора, для сбора своих собственных данных. — Кто ты? — спросила, и голос прозвучал ровно, без дрожи, тщательно скрываемой внутри. — Что ты за проклятие? Махито наклонил голову, как пёс, слышащий новый, забавный звук. — Проклятие...? Человеческое. — он протянул это слово, не просто пробуя, а наслаждаясь вкусом своих слов, — Все проклятия имеют мотивы: очищение, новый порядок, истинный вид… ни к одному из которых я никогда не испытывал пристрастия. Я — воплощение склонности человечества к жестокости. Но я не просто разрушаю, я придаю смысл, вселяю цель. — Он сделал паузу, чтобы это усвоилось. — А что есть проклятие в твоём понимании? — Оно питается страхом, болью, негативными эмоциями. Оно искажает и разрушает. Оно не задаёт вопросов. — А я задаю вопросы, — он рассмеялся. — Разрушение говоришь? Я высекаю статуи, придавая глыбе мрамора формы, которые им… ну, скажем так, могли бы быть предназначены. Я задаю вопросы, потому что хочу понять. — Он неторопливо, одновременно с невероятной плавностью поднялся, делая шаг к ней. — Может, ты скажешь мне, кто я? Ты же маг. Ты должна разбираться в таких вещах. Разноцветные глаза сверкнули в лукавом прищуре. Коёри сдержала накипающее раздражение. Нельзя позволить ему сбить себя с толку. — Откуда ты пришёл? — следующий вопрос прозвучал твёрже. — Токио? При слове «Токио» его лицо на миг исказилось чем-то вроде брезгливого раздражения. — Там шумно и тесно. Все формы кричат. Слишком громко и неинтересно. — Он махнул рукой, как бы отмахивался от зловонного запаха. — Я пришёл из… ниоткуда. И отовсюду. Я просто есть. А потом я подумал, что здесь, где тихо и бело, могут быть формы поинтереснее, и оказался прав. — Его взгляд скользнул по ней с ног до головы. Коёри игнорировала намёк. Нужно было копать глубже. — У тебя есть цель? Помимо… «желания понять»? — Цель? — он рассмеялся, коротко и резко. — Цель — это для тех, у кого есть конец. У меня нет конца. Есть только процесс, понимание, изменение. — Он снова приблизился, теперь оставаляя какие-то жалкие три метра расстояния. — Моя цель сейчас — ты. Потому что ты не меняешься. Ты нарушаешь все законы. Это очень, очень интересно. Она почувствовала, как воздух вокруг него снова начал колебаться, искажаться. Он не атаковал. Он просто… демонстрировал фундамент своего бытия, как художник — палитру. — Перестань, — Коёри даже обрадовалась собственной стойкости, впервые услышав в собственном голосе не просьбу, а приказ. Лёгкий иней тронул подол её хаори. — Или что? — Махито поднял брови с наигранным интересом. — Или я уйду. И ты останешься здесь один, со своими грибами и мышами. Скучно, да? Он замер. Его искажённая улыбка сползла. Он, кажется, не ожидал такого хода. Угроза физической силой была бы предсказуема, но угроза лишить его этого феномена, аномалии — вот это был новый манёвр, которого тот не предвидел. Молчание тянулось немногим дольше положенного, нарушаемое лишь шумом ветра в вершинах. — Хорошо, — наконец сказал он, и давление проклятой энергии схлынуло. — Не уходи. Задавай вопросы. Я люблю вопросы, они проясняют состав души. А твоя такая загадочная! Коёри выдохнула. Маленькая победа. Она сохранила лицо и, даже собственную жизнь, нащупав нужный рычаг воздействия: его интерес. — Как тебя зовут? — спросила она, не уверенная, есть ли у такого имя в принципе. — Махито, — ответил он легко, словно заводил приятное знакомство, — А тебя? — Сиросэки Коёри. — Коёри… Лёд, — он угадал иероглиф, кивнув. — Подходит. А Сиросэки? Как пишется? — Белые Стражи. Мой род. — «Стражи»… — повторил, в глазах мелькнуло понимание. — А-а… Значит, я прав! Ты не просто тут живёшь, ты охраняешь. От таких, как я. — Махито снова заулыбался, но теперь оскал был почти уважительный, на сколько то было возможно. — Значит, я на правильном месте, нашёл самого главного экземпляра. Он развернулся, собираясь закончить разговор, но вдруг остановился. — Ладно, Коёри-сан. — он фамильярно обратился по имени, — Твои данные приняты. Мои — тебе. И … чтобы ты не скучала, на западной опушке, у большого валуна, в который ударила молния, завтра появится что-то интересное. Можешь прийти посмотреть. Или не приходи. Как знаешь. Не дожидаясь ответа Махито словно растворился между деревьями, оставив её одну с клубком новых вопросов, странным чувством договорённости и назначенным свиданием с неизвестностью. Он не сказал, что он такое, но взамен дал имя. И даже инициировал следующую встречу. Охота продолжилась, но правила снова изменились. Теперь это напоминало какой-то извращённый ритуал знакомства.***
В первую очередь, Коёри пришла, потому что долг Стража обязывал её проверить любую аномалию на своей земле. Особенно ту, что указана этим... существом. Но отрицать сопряжённое с долгом любопытство было бессмысленно. Она ожидала увидеть ловушку или даже открытую угрозу. Что-то, с чем можно бороться в чистом поле. Реальность оказалась мерзотнее. На поляне, у чёрного, рассечённого молнией валуна, стояло оно. Несколько «оно», если быть точнее. Махито сидел на камне, склонившись над своей работой, как гончар. Перед ним на снегу застыли три существа. Вернее, то, что от них осталось. Коёри узнала их энергетические подписи — мелкие, назойливые лесные духи-пугачи, ямабако. Они питались испугом заблудившихся путников, принимая облик теней и шепча всякие глупости. Вред от них был минимальный, чаще — просто испуг. Теперь же они были не тенями, Махито слил их воедино. Тела были вывернуты, переплетены и перекручены в одну гигантскую, пульсирующую сферу, из которой торчали в неестественных углах десятки конечностей, глаз, ртов, беззвучно открывающихся в жутком ритме. Он не уничтожил формы — он изнасиловал саму их природу, создав нежизнеспособный, страдающий и уродливый гибрид. — А, прибыла! — Махито поднял голову, его лицо сияло чистым, неподдельным удовольствием. Он похлопал по сфере, и та издала щёлкающий звук. — Смотри! Я взял три простые, скучные формы страха и объединил их! Теперь их резонансная частота в три раза выше, удивительно, правда? Хотя стабильность пока хромает... Коёри стояла, охваченная волной такого чистого гнева, что снег вокруг затрещал и превратился в плотный лёд. Это уже было физиологическое отвращение, видя, как жители её лесов, пусть и самые назойливые, были подвергнуты жуткому эксперименту. Как если бы она увидела, что кто-то живьём сдирает кожу с животных, чтобы сшить из них новое, «улучшенное» существо. — Развяжи их, — прозвучал её голос, настолько насыщенный холодом, что даже Махито перестал улыбаться, восприняв серьёзность просьбы. — Зачем? — Развяжи их. Сейчас же. Воздух вокруг загустел, и тысячи ледяных кристаллов, тоньше человеческого волоса, застыли в пространстве, нацелившись не на него, а на его чудовищный эксперимент. Она была готова прикончить результаты его «творения», чтобы прекратить их мучения. — Ты хочешь уничтожить образец до того, как я проведу все наблюдения. Это бессмысленно. — Это не наука! — вырвалось у неё, дрожащим от омерзения голосом. — Это патология! Ты не изучаешь, ты портишь! Ты берёшь то, что есть, и ломаешь это в уродливую пародию. Ты как... как ребёнок, который рвёт крылья бабочкам, чтобы посмотреть, как они ползают! Махито оставил за спиной сплетение духов, выступив вперёд, и его лицо стало пустым, без любого выражения. — «Портишь». «Уродливо». Это твои субъективные оценки, просто шум. Он мешает восприятию. — Ты сделал живое — страдающим! — она сделала шаг вперёд, и кристаллы техники дёрнулись вперёд на сантиметр. — Ты не имеешь права! — Права? — он рассмеялся, — Я никогда не понимал, почему вы ищите смысл или цель в таком бессмысленном и бесцельном мире. Зачем стремиться ограничить то, что явно безгранично? Все наши жизни бессмысленны, именно поэтому мы можем делать то, что захотим. Просто другие этого не хотят понимать! Ты ведь тоже уничтожаешь проклятия, так в чём разница? — Разница в методе! — голос сорвался на крик. — В уважении к самой жизни, пусть даже проклятий! Я даю покой. Ты продлеваешь агонию в угоду своему любопытству! Ты — мерзость! Хотя и сам такой-же как они. Слова повисли в воздухе, заставляя Махито замереть. Казалось, он впервые всерьёз её расслышал. — Нет. Ты не видишь. — Он медленно поднял руку, указывая на неё, а затем на себя. — Ты конечная точка. Ты даёшь «покой», потому что считаешь это своей функцией. Ты завершение. А я... — Его рука плавно развернулась ладонью вверх. — Я процесс, я создаю смысл. «Уважение к жизни»...? Я же сказал, жизнь не имеет ценности, она просто продолжается, как круговорот воды. Он смотрел на неё, как на упрямого ученика, отказывающегося понять аксиому. — Ты говоришь о методе? Хорошо. Позволь продемонстрировать мой. Он махнул рукой в сторону сферы и пространство вокруг неё исказилось. Чудовищный гибрид буквально расслоился на составляющие — три бледные, полупрозрачные тени, издав тонкий, облегчённый звук, тут же начали рассеиваться в воздухе, как пар. Он не «развязал» их. Он разобрал окончательно. Махито повернулся к Коёри. — Видишь? Никакой «агонии». Никакого «покоя». Просто… изменение состояния. С «интересного» обратно в «ничто». Ты делаешь то же самое, просто быстрее и с ненужной сентиментальностью. Коёри чувствовала, как дрожь бежит по спине. Она снова выиграла эту битву, но по-прежнему чувствовала себя проигравшей. Потому что Махито был прав в одном — конец для духов был один. Но путь к нему... путь имел значение. И это лишь доказывает, в очередной раз, как их миры несовместимы. — Убирайся с этой опушки, — сказала она, уже без прежней силы. — И не смей больше трогать духов на моей земле. Если я увижу ещё одно такое... творение, я объявлю тебе войну. Не на жизнь, а на истребление. И мне плевать, смогу ли я победить. Я буду пытаться до конца. Махито смотрел на неё несколько секунд. Потом уголок его рта дёрнулся. — Война... — прошептал он, и в его глазах снова вспыхнул интерес, но на сей раз куда темнее и опаснее. — Это тоже интересно. Как далеко ты готова зайти, защищая это место. — Он повернулся к лесу. — Ладно. Правила обновлены. «Не трогать духов». Принято. Но ты только что показала мне, где находится одна из твоих границ, и теперь мне интересно найти другие. Он собирался уходить, как вдруг бросил в пол оборота. Эта привычка, кажется, продолжала сохраняться за ним. — И перестань уравнивать меня с этим сырьём. Мы оба понимаем разницу между художником и глиной. И он вновь ушёл, оставив Коёри на осквернённой поляне. Она смотрела на место, где секунду назад страдало его создание, и вместо праведного гнева чувствовала горечь и тошноту. Он был сознательным злом. И теперь знал её слабость — неспособность оставаться в стороне от чужих страданий. С каждым днём, появившееся из ниоткуда проклятие подбиралось всё ближе к священному одиночеству этих земель и её самой. И его следующий ход, она чувствовала, не заставит себя долго ждать.
