Проклятие Аомори (青森の呪い)

      Холодная, ясная ночь опустилась на Аомори. Воздух был до того ледяным, что звёзды казались ледяными блёстками, вмёрзшими в черноту неба. Коёри не могла уснуть, как и во все предыдущие ночи. А после сцены на опушке сон и вовсе бежал. Вместо него приходили образы: переплетённые тени, пульсирующая сфера, и его озарённое чистой, неотёсанной радостью открытия лицо. Она встала, чтобы подбросить дров в очаг, и взгляд случайно скользнул в маленькое окошко под самой крышей. И там, на тёмном фоне неба, она увидела силуэт.       Он сидел на самом коньке её крыши, поджав ноги, спиной к дымоходу. Поза была непринуждённой, почти медитативной. Развивающиеся волосы, не собранные в привычные хвосты, спадали ему на плечи. Он смотрел вверх — на луну, висевшую над лесом огромным серпом холодного серебра.       На мгновение её охватил приступ страха от чуждости этой картины. Проклятие на крыше её дома, не штурмующее стены, не ломающее двери. Сидящее, созерцающее луну, словно усталый путник. Но гнев, всё ещё неустанно тлевший в груди, подал голос. Она накинула поверх кимоно хаори и быстро вышла на обледеневшую веранду. Щёки мгновенно защипало. — Эй! — крикнула она, нарушая хрустальную тишину ночи. — Слезай. Это мой дом.       Силуэт на крыше неторопливо повернул голову. В свете звёзд его швы казались серебристыми, словно трещинки на фарфоре куклы. — Тут лучший обзор, — голос был непривычно спокоен, сливающийся с шелестом ветра в елях. — И тише всего. Ты когда-нибудь задумывалась, почему тишина здесь такая... завершённая? Не прерывается, она просто есть.       Коёри сжала кулаки, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. — Это не твоё дело. Уходи. Сейчас же. — Уходи, уходи, уходи, — передразнил он беззлобно. — Ты всё время говоришь «уходи». — Махито снова повернулся к небу. — Но если бы я и правда ушёл, тебе стало бы скучно…       Дзюцущи замерла, ужаснувшись самой возможности озвучивания подобной фразы. — Что? — Или страшно, — продолжил он, будто размышляя вслух. — Ведь тогда ты останешься одна, с мыслями о том, что где-то там, в твоём мире, есть нечто, чего ты не смогла ни изгнать, ни понять. И ты никогда не будешь знать, вернётся ли оно. Разве не так?       Слова упали в ночную тишину, как камни в колодец, и умудрились попасть в самую суть страха, который она даже сама себе не до конца признавала. — Я не боюсь пустоты, — прозвучало слабее, чем хотелось. — Коёри-сан, здесь её противоположность, — он тихо рассмеялся. — И поэтому она так хрупка. Я и есть пустота здесь. Ты говоришь, что не боишься. Все так говорят, но будь это правдой, я бы не появился.       Сейчас он говорил не как враг, или же умел искусно притворяться. Коёри не поняла смысл последней фразы, но сам вдумчивый тон, словно проклятие говорило само с собой, не обращая особого внимания на случайных свидетелей… И при всём этом, Махито, видимо без труда обойдя домашние барьеры, сидел на крыше её же дома. Это бесило больше любой угрозы. — Слезай с крыши, Махито. — Нет.       Позорная беспомощность подкатывала к горлу. Она могла бы вызвать метель, обрушить на него тонны льда. Но что это изменит? Он деформируется, посмеётся и, возможно, вернётся на то же место. Это была бессмысленная трата сил. Коёри повернулась, чтобы уйти назад в дом, в иллюзию укрытия, но голос заставил остановиться у самого порога. — Коёри-сан.       Она обернулась, не желая того. — Что? — Твоя луна, — он кивнул в сторону небесного серпа, — она сегодня имеет почти совершенную форму. Очень завершённо, прямо как твоя душа. Спасибо, что позволила мне это увидеть.       Он сказал это с той же искренностью, с какой удивлялся свойству льда, без намёка на лесть или подвох. Враг пришёл к дому несостоявшейся убийцы и благодарил непонятно за что. Возмущению не было предела, но и сделать она ничего не могла. Хочет рассиживать в мороз на крыше? Пусть.       Коёри ничего не ответила.

***

      Утро в Аомори всегда наступало резко, заливая снежные равнины и тёмные кроны деревьев слепящим, холодным светом. Коёри проснулась от непривычного звука. Что-то ритмично постукивало по дереву, прямо над её головой, на крыше.       Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.       Она лежала с открытыми глазами, несколько секунд отказываясь верить в реальность происходящего. Короткий, тревожный сон, казалось, вымотал только сильнее. Но понимание, что к утру он так и не ушёл, успело вымотать куда сильнее за считанные секунды. С силой потерев лицо, она поднялась и вышла на веранду.       Махито сидел на краю крыши, свесив ноги. В руках он держал длинную сосульку, которой неторопливо постукивал по кровле, прислушиваясь к звуку. Увидев её, он перестал стучать и улыбнулся самой беззаботной ухмылкой, которая была только возможна, и которая так неожиданно контрастировала с ночным философом. — Доброе утро! — крикнул он, будто они были соседями, — Твоя крыша издаёт разный звук в зависимости от температуры! Здесь, где солнце, выше. А в тени глубже. Интересно, правда? Будто она тоже живая.       Коёри смотрела на него. В голове столь-же ритмично постукивала только одна мысль: он всё ещё здесь. Он провёл на крыше всю ночь. И теперь он здоровается. — Ты... — она начала и запнулась, не находя подходящих слов. «Убирайся» уже не работало. «Что ты здесь делаешь?» — было очевидно. — Ты не замёрз?       Вопрос вылетел сам собой, на каком-то запредельном уровне вежливости. Она тут же пожалела и почувствовала волну тупого стыда от своей глупости. Махито посмотрел на свою руку, сжатую вокруг сосульки. Его, кажется, вопрос совсем не смутил. — Замёрз? Нет. Я не чувствую холод, как вы. — Он сломал лёд и спрыгнул с крыши, приземлившись бесшумно, как кошка, в снег у самого крыльца. Снежная пыль взметнулась вокруг. — А ты? Ты замёрзла? У тебя щёки розовые.       Он подошёл слишком близко, склонив голову в улыбке, бессовестно разглядывая её лицо. Она отступила на шаг, спиной наткнувшись на косяк двери. — Это не твоё дело, — буркнула Коёри, пытаясь восстановить хоть какие-то границы. — И ты всё ещё здесь. — Конечно! Я же говорил, мне нужно понять твою душу до конца — Он проигнорировал попытку отстраниться, а взгляд теперь был прикован к дверному проёму, за которым виднелась тёплая тьма её дома и запах тлеющих углей в очаге. — А там что внутри? Тоже интересные звуки и температура?       Неподдельное, алчное любопытство к закрытой зоне на карте, вперемешку с ехидством: конечно, он знал, как люди не любят, когда в их жильё врываются. — Нет. — Коёри решительно шагнула вперёд, преграждая ему путь. Они оказались в жалких сантиметрах друг от друга. Дзюцущи чувствовала исходящую от него проклятую энергию. — Ты не войдёшь в мой дом. Это граница.       Он замер, глаза перебегали с её лица на дверь и обратно. — Ах, граница, — повторил он. — Как стена или забор. Но ведь я уже внутри других. Твоих лесов, твоей крыши. Твоего барьера! Кстати, он совсем неплох, другие духи не пройдут, — Махито наклонился ещё ближе, указывая пальцем на грудь, где билось сердце. — Но вот эта граница самая интересная. Твоя душа живая, может реагировать, но её основание не двигается. Когда ты сердишься, она бьётся. — Он отступил, удовлетворённо кивнув. — Когда ты боишься — тоже, но по-другому.       Махито повернулся и, закинув руки за голову, словно разминаясь ото сна, пошёл прочь от дома, куда-то вглубь леса. — Я пойду проверю те места, где температура отличается. А то, что внутри... может и подождать!       Коёри смотрела ему в спину, ощущая странную смесь облегчения, унижения и полнейшей растерянности. Он ушёл не потому, что она его прогнала, а потому, что ему стало интересно что-то другое. Её личное пространство остались неприкосновенными лишь по капризу текущего интереса проклятия.       Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Теперь, даже когда его не было видно, даже когда не слышно было его шагов по крыше, знание о том, что он где-то рядом — наблюдает, трогает, изучает её мир — висело в воздухе плотным туманом.       Коёри подошла к очагу, механически подбросив щепок в тлеющие угли. Пламя ожило, отбрасывая на стены привычные, успокаивающие тени. Но даже их танец теперь казался подозрительным. А что, если и на них он смотрит из темноты? Что, если он уже измерил частоту их колебаний?       Дзюцущи потянулась за чайником, и взгляд её упал на окно. На подоконнике лежало нечто изо льда, идеальный по форме цветок, какие никогда не росли на этой земле. Он не растаял, структура льда была неестественно чёткой. Из простого льда человеку без техники такого не сделать, но вот из её льда. Подарок? Или образец, оставленный для демонстрации понимания? Она не тронула очередной артефакт. Просто смотрела, как первый луч солнца, пробившийся сквозь облако, заставляет его сверкать алмазными искрами.       Начинался новый день, но правила были неписаны, границы — призрачны, а единственный, кто, казалось, понимал, что происходит, был тот, с кем не существовало общего языка.

***

      Несколько дней прошли в гнетущем и напряжённом, но подобии спокойствия. Махито вёл себя... почти прилично. Он появлялся на крыше ближе к закату, иногда комментировал облака, однажды оставил у порога остатки местного, безобидного, сколотого с дерева проклятого духа «дзюхё». Должно быть, как демонстрацию, что он никого не убивал и не искажал, а лишь нашёл то, что и так было мертво. (Коёри рассеяла осколок, не касаясь). Он был как навязчивый, сверхъестественный кот, который решил, что эта территория теперь и его.       А потом Коёри вернулась с долгого патруля, уставшая, промокшая до костей от снега. Сумерки сгущались, и первое, что она хотела сделать — зажечь каменный фонарь у входа в дом. Старый, почерневший фонарь её деда был простым и надёжным: внутри — угли и смолистая щепа, дающие тёплый свет, отгоняющий не только тьму, но и мелких, светобоязливых проклятий за пределами барьера.       Она протянула руку к железной дверце и замерла. Фонарь… жил. Вместо углей внутри пульсировало мертвенно-бледное сияние, похожее на свет светлячков или фосфоресцирующего гриба. Но это было не самое странное — с решёток фонаря тянулись тонкие, жилистые щупальца из того же светящегося материала. Они медленно извивались в воздухе, словно ощупывая пространство. Вместо прежнего тепла от фонаря исходил неприятный холодок, и едва уловимый запах влажной земли.       Коёри отшатнулась, сердце ёкнуло. Это было не просто уродство, это было осквернение памяти. Этот фонарь зажигал её дед, затем отец и теперь она сама каждый вечер. Его свет был символом дома, непрерывности традиции. А теперь он превращён в какую-то чудовищную, полуживую абстракцию. — Нравится? — раздался ожидаемый голос с крыши.       Махито сидел на своём привычном месте, подперев голову рукой, и смотрел на фонарь с гордым видом изобретателя. — Конструкция была уже старой, требовала постоянного обслуживания. Я оптимизировал! — Он спрыгнул вниз и подошёл к своему творению. — Видишь? Я использовал биолюминесцентные свойства местного гриба, усилил их проклятой энергией для стабильности и придал системе элементарную реакцию на движение. Теперь он светит вечно и ещё... реагирует на приближение! Смотри!       Он сделал шаг вперёд, и щупальца потянулись к нему, свет внутри замерцал чуть ярче. Махито сиял от удовольствия, полностью довольный собой. Он не видел кошмара, видел успешный апгрейд.       Коёри смотрела на него. Весь накопленный за эти дни страх, раздражение, чувство потери контроля и это чудовищное неуважение к её дому, слились в один сокрушительный шар чистый ярости. Голос стал тихим, ровным и настолько холодным, что, казалось, воздух вокруг затрещал. — Выключи. Это.       Махито моргнул, его улыбка потухла. — Но почему? Это же лучше... — Это мой дом! — энергия прорвалась наружу и с деревьев осыпался снег. — Ты сидишь на моей крыше, ходишь по моей земле! И теперь ты трогаешь мои вещи? Вещи моей семьи без спроса!? Ты превращаешь их в... в это?!       Она ткнула пальцем в сторону фонаря, и щупальца дёрнулись, словно испугавшись её голоса. — Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, я — твой объект для изучения, а мой дом — твоя песочница?! — Ну… да? — искренне удивился Махито. — Намного удобнее изучать, когда взаимодействуешь, а не просто наблюдаешь. Я же улучшил!       Слово «улучшил» стало последней соломинкой. В глазах Коёри что-то надломилось. Холодная ярость сменилась жёстким отрицанием. — Хорошо, — прошептала она. — Игра. Ты хочешь игру? Вот правила. Новые! — Она сделала шаг к нему, и лёд под ногами мгновенно нарастал, ползя к его ступням. — Ты перешёл черту. Больше никаких «улучшений», «оптимизаций». Ты не трогаешь ничего, что принадлежит мне. Ни фонаря, ни дома, ни травинки. Ничего! — Её голос набирал силу. — А если твоё любопытное щупальце дрогнет ещё раз... Я подниму на ноги всю Японию. Я вызову из Токио каждого дзюцущи, какого смогу, для борьбы с этой аномалией. Пусть приходят, делают с тобой что хотят — изгоняют, запечатывают, отправляют в Токио для исследования. А со мной… мне уже всё равно. Но ты закончишь свои дни в подвале какой-нибудь школы, разобранный на винтики их магами. Ты понял? А законченность этого места, что тебе так пригляделась, испарится с приходом внешней силы. Зато всё встанет на свои места.       Впервые лицо Махито выразило нечто, отдалённо напоминающее расчёт. Он взвешивал. Угроза была серьёзной: её «законченность этого места испарится» было готовностью из самой глубины ледяной души. Рисковать потерей своего самого интересного объекта ради фонаря было… неправильно. Молчание длилось вечность, прежде чем он вздохнул — театрально, с преувеличенной обидой. — Фу. Какие жёсткие правила. — и махнул рукой в сторону фонаря. Щупальца втянулись внутрь, сияние погасло, и конструкция с глухим треском вернулась к виду обычного, потухшего каменного столба. — Ладно. «Не трогать вещи Коёри». Скучно, но ладно.       Лишь на прощание добавил: — Но ты же понимаешь, что теперь самое интересное — это узнать, как далеко простирается это «ничего»? И что ты сочтёшь за «трогать». Просто гипотеза.       И он вновь растворился в сумерках, оставив её стоять перед почерневшим, мёртвым фонарём и с тяжёлым камнем на душе. И она только что сама определила поле для следующего сражения: её личные границы. А Махито был лучшим в мире специалистом по их обнаружению и тестированию на прочность.

***

      Махито не исчез, он лишь стал призраком на периферии. Больше не садился на крышу при свете дня. Вместо этого Коёри чувствовала его взгляд: из-за ствола старого кедра, пока использовала технику для того, чтобы разрубить лёд у колодца. Из глубины леса, когда шла по тропе. Отражённым в окне, когда пила вечерний чай. Он не приближался, не заговаривал, но наблюдал с удвоенной интенсивностью. И это было в тысячу раз хуже, чем прежние назойливые комментарии. Потому что теперь она понимала — он собирает данные для нового эксперимента. Того, объектом которого будет она.       Спустя ещё три дня хищного затишья, Коёри расчищала участок у дома от снега. Внезапно, в метре от неё, из-под снега выросло нечто. Нечто, словно слепленное из снега под ногами, но с невероятной, фотографической точностью. Это была крошечная, идеальная копия того улучшенного фонаря с щупальцами. Она простояла секунду, а потом бесшумно рассыпалась.       Коёри сжала черенок лопаты так, что пальцы побелели. В двадцати метрах, прислонившись к дереву, стоял Махито. На его лице было выражение чистого, научного ожидания. «И что ты теперь сделаешь? Нарушишь свои же правила? Нападёшь на меня за снежок?»       Она развернулась и молча пошла в дом, громко хлопнув дверью.       Ночью Коёри проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. На полу, в полосе лунного света, лежала рассеянная тень. Но вдруг, тень начала принимать её форму — силуэт сидящей девушки, после чего подняла руку и помахала ей. А затем и она растворилась. Сердце колотилось как бешеное. Коёри сидела, обхватив колени, и смотрела на то место, пока не занялась заря. Он изучал её реакцию на нарушение приватности сна. Реакция зафиксирована: внутренний ужас, паралич действия.       Следующее безмолвное, и от того ещё более ужасное проявление действий Махито случилось днём. Она возвращалась с патруля. На пороге дома, аккуратно положенный на чистый камень, лежал идеально сложенный из сухих листьев и тонких веточек маленький тэйгаса. Бесполезный против снега, но удивительно красивый и сделанный с такой тщательностью, что это было похоже на работу мастера, а не на выходку монстра. Никаких следов вокруг. Никакого Махито в поле зрения.       Зонтик оказался хрупким и тёплым на ощупь. Это не было «улучшением» её вещей. Это было… подарком? Но зачем? Чтобы увидеть её растерянность или сбить с толку? Она занесла руку, чтобы раздавить эту странную вещь, но остановилась. И внесла в дом, положив в дальний угол, где его не было видно. Реакция зафиксирована: растерянность, сохранение объекта.       Вечером того же дня, когда Коёри сидела у очага, пытаясь анализировать этот бесполезный зонтик, с улицы донёсся негромкий голос: — Я не трогал твои вещи.       Она не ответила, замерев. — Снег не твой, тень тоже не твой предмет, листья и ветки не твои. Я соблюдаю правила, но правила ничего не говорят про тебя. Про то, что происходит с твоей душой, когда ты видишь снег, тень или что-то красивое.       Махито стоял темноте двора, и его силуэт едва различался за окном. — Фонарь был системой, которую я улучшил. Ты тоже система, но гораздо сложнее. Мне интересно как ты работаешь, как сильно душа может реагировать. Гнев, страх, растерянность. Сегодня было что-то новое. Что это было?       Коёри закрыла глаза. Он сводил её с ума, разбирал по кирпичикам, как разобрал того духа на опушке. Только теперь дистанционно, через провокации. — Уйди, — прошептала она, искренне понадеявшись, что это может сработать. — Нет. Ты — самый сложный объект в радиусе тысячи километров. И мы оба поняли, что я не могу изменить твою душу, а ты не можешь меня уничтожить. Значит… остаётся только одно. Понять. — Ветер, кажется завыл сильнее. Это не могло быть проделкой Махито. — А чтобы понять, нужно взаимодействовать. Так что готовься, буду искать другие кнопки. Более сложные. — Стой, — её голос настиг проклятие в темноте, прозвучав резче, чем она планировала.       Силуэт обернулся к окну. — Мм? — Исследование меня тоже вне правил, — сказала Коёри, выходя на порог, в морозную ночь. — Я запрещаю.       Махито с преувеличенной медлительностью повернулся к ней полностью. — Не получится. Ты — это твоя душа. А души существуют, чтобы их изучать. — Это моя жизнь! — в голосе прорывалась ярость на собственное, до того глупое и безвыходное положение. — Ты не имеешь права! — Ну ладно, давай по-твоему. — Он вздохнул, словно устал объяснять очевидное ребёнку. — По «праву». У меня есть право на существование и на удовлетворение любопытства — это базовый закон природы. У тебя есть «право» на неприкосновенность, хоть оно и бесполезно выдумано человечеством. Создаётся конфликт интересов. — Он сделал шаг вперёд, и свет от окна упал на его лицо. — Значит, нужен компромисс. Или… эскалация. — Что это значит? — прошептала она, уже зная ответ. — Это значит, — сказал он тихо, почти ласково, — что если я не могу изучать самый интересный объект здесь, мне придётся расширить спектр изучения. Лесные духи скучны, я согласен. А вот люди в тех городах через долину… — он кивнул в сторону, откуда лишь изредка, с возвышенностей виднелись огоньки, — …у них такие сложные, хрупкие социальные связи. Так много страхов и ненависти! Я мог бы слегка изменить их жизнь. Убрать несколько переменных. Скажем, страх болезни или потребность во сне. Просто чтобы посмотреть, как изменится их душа. Это была бы грандиозная исследовательская работа, абсолютно в рамках правил — я не трону ни одной твоей вещи.       Ледяная волна прокатилась по спине. Теперь он угрожал экспериментом над её людьми. Превратить их жизни в такой же кошмар, как тот фонарь. — Ты не посмеешь, — выдавила она. — Посмею, — спокойно ответил Махито. — Мне интересно. А что ты сделаешь? Позовёшь помощь из Токио? — Он наклонил голову. — Потому что… что? Я исследую? Никакой смертельной угрозы, вымирания ваших «ценных» жизней. Что они подумают о великой Сиросэки Коёри? Что она не справляется с одной-единственной угрозой, даже не несущей сильной опасности? Что её нужно сменить? — Он улыбнулся, и это была самая отвратительная улыбка, которую она видела. — Ты не позовёшь, потому что потерять лицо для тебя страшнее, чем терпеть меня. Это тоже часть твоей системы. Гордость! Я уже это зафиксировал.        Удар был настолько точным, что у неё перехватило дыхание. Коёри ведь действительно не позовёт, и не потому что не может, а потому что стыдно. Потому что это признание полного поражения, конец всему, ради чего жили её предки и она сама. Она стояла, чувствуя, как унижение и ярость борются внутри, образуя тугой ком в горле. Она проиграла.       Махито наблюдал за её лицом, читая каждую эмоцию, как открытую книгу. — Вижу, мы достигли соглашения, — констатировал он. — Новые правила: я не трогаю твои вещи и не угрожаю другим людям. Взамен я получаю неограниченный доступ к изучению тебя самой. Всех твоих реакций. Это справедливый обмен!       Это не было справедливо. Это был шантаж, но и другого выхода не было. Коёри молчала. Это и было ответом. — Отлично, — удовлетворённо сказал он. — Тогда начнём завтра. Советую выспаться. Буду наблюдать за фазами твоего сна.       Он растворился в ночи, на этот раз по-настоящему, оставив её стоять на пороге своего дома — побеждённой, но всё ещё единственной стражей этой земли. А ценой её «победы» стала она сама. Коёри закрыла дверь, и почувствовала, как по щеке скатывается первая за долгие годы слеза. 　

***

      А глубоко под землёй, в каменных тисках, куда три года назад её родители вогнали его своей жизнью и смертью, что-то отозвалось.       Печать Сиросэки не была простым барьером. Она была живой молитвой, сплетённой из воли, долга и спокойного, непоколебимого холода рода Стражей. Она держалась не силой, а гармонией. Гармонией с безмолвием снегов, с чистотой льда, с тишиной одинокой, но уверенной души Коёри. Но теперь в эту гармонию ворвался диссонанс. Чужеродный, как гвоздь в чистом льду. Печать дрогнула. От резкого перепада между ледяным покоем, который она охраняла веками, и кипящим адом нечеловеческих страстей, бушующих прямо над ней. Древний холод, лютый холод, не спал. Он ждал. Ждал, когда гармония нарушится, когда лёд Стража даст трещину от внутреннего жара.       И трещина прошла. Первый, невидимый щелчок, похожий на звук ломающегося гигантского ледника, прокатился по спящим породам. На поверхности никто его не услышал. Но в ту же секунду во всех окрестных родниках вода помутнела и покрылась кружевом инея, а в лесу самые старые деревья беззвучно сбросили хвою.       Часы тикали. Ледяное сердце, закованное в печать, сделало свой первый, неторопливый удар за долгие три года. И билось оно в унисон с её отчаянным пульсом и с его мерным, ненасытным вниманием. Пробуждение началось. И виновниками были они оба.