第3話
27 декабря 2025 г., 07:37
Махито ходил кругами вокруг её дома.
Это уже мало напоминало угрозу. Двигался неторопливо, оставляя на рыхлом снегу отпечатки ботинок (слишком уж человеческих, как и вся его странная одежда). Серо-голубой, бездонный, и при этом столь пустой взгляд скользил по стенам, крыше, заиндевевшим окнам.
Внутри, у очага, Коёри точила ритуальный нож. Скребущий звук стали о камень был единственным, что заглушало эти непрекращающиеся шаги снаружи. Шаг-пауза. Шаг-пауза. Он что-то рассматривал. Звук ножа становился резче. Снаружи Махито остановился у западной стены, где венцы брёвен были темнее. Наклонился, прикоснувшись пальцем к дереву, и на том же месте выступили капельки смолы, тут же застывшие в причудливые спирали.
— Интересно, — его голос, приглушённый стеной, всё равно был отчетливо слышен даже внутри. — Древесина здесь плакала дольше, страдала. Ты выбрала это бревно специально?
Она не отвечала. Сжимала рукоять ножа так, что на острие лезвия вырастала кривая сосулька, и тут же отлавливалась со звонким звуком. Махито двинулся дальше, к окну. Его силуэт, искажённый студёным узором, замер напротив. Он прильнул к стеклу, бессовестно пытаясь разглядеть внутреннее убранство.
— Твой узор, — сказал он, — Повторяет структуру кристаллов льда на северной стороне кедра в пятидесяти метрах отсюда. Ты это специально сделала? Или твоя техника проецирует внутренний ландшафт на окружение?
— Это иней, — процедила она сквозь зубы. — Обычный иней. От разницы температур.
— Нет. Иней хаотичный, а эти узоры самоподобны. Это и есть твоя запечатлённая неизменность места? Или может самой твоей души…
Он отодвинулся от окна, и Коёри невольно выдохнула. Потом снова вдохнула, заставив воздух в комнате стать теплее, чтобы узор на стекле подтаял, смазав его отражение. Какая глупость. Махито тем временем завершил круг и остановился у крыльца. Он не пытался войти, договор был договором: он изучал её, а не её жилище. Но само присутствие на пороге было давящим.
— Ты сегодня подавляла выброс энергии в 11:47, — заявил он. — Когда услышала крик ворона. Это был рефлекс или ворон был знаком?
Коёри замерла. Она действительно сделала это, автоматически. Стая воронов всегда предшествовала появлению мелких ледяных блудниц, надоедливых проклятий у ручья.
— Наблюдение, — холодно ответила она.
— Ага! — в голосе прозвучала чистая радость открытия. — Значит, есть триггеры, вестники угроз. Это как пророчество, высеченное на льду. А его можно визуализировать подробнее?
Дзюцущи встала, подошла к двери, резко распахнув её. Морозный воздух ворвался внутрь, столкнувшись с теплом очага. Между ними заклубился туман.
— Можно, — процедила Коёри. — Оно визуализируется в виде моего желания, чтобы ты перестал ходить кругами, как голодная лиса.
Махито улыбнулся.
— Но ведь лиса ходит кругами, чтобы понять заячью тропу, увидеть закономерность. А непоколебимая закономерность это такая редкость! Твоя ценность, Коёри-сан, в твоей предсказуемости. Ты самый стабильный феномен в этом лесу.
Это была, пожалуй, самая отвратительная вещь, которую он мог сказать. Он ценил её, в самом ужасном смысле этого слова, как удивительный объект, каких не видел раньше и теперь пытался осмыслить принцип работы.
— Моя стабильность держится на том, что я игнорирую всё, что может её нарушить.
— Но игнорирование это ведь тоже форма взаимодействия, — Махито, поймав один из кристалликов, наблюдал, как тот тает на его ладони. — Ты тратишь свою энергию на подавление реакции на меня. Но это глупо! Гораздо лучше было бы изучить моё воздействие в ответ и адаптироваться, ведь я не намерен никуда уходить.
Он снова не оставлял выбора своими до невозможности ясными и наивными убеждениями. Каждый его визит, каждый вопрос и каждый шаг по периметру её мира был эрозией для неё. Медленное таяние её концентрации.
— А я и адаптируюсь, — выдохнула она, — Выжидаю, пока твоё любопытство не переключится на что-то другое.
— Сомнительная стратегия, — с искренним сочувствием сказал Махито. — Моё любопытство ненасытно, оно питается новыми образцами. А ты генерируешь их просто тем, что дышишь. Особенно когда злишься!
Он пальцем указал на карниз крыши. Там, где обычно висели короткие сосульки, теперь нарастали длинные, заостренные глыбы — бессознательное проявление её раздражения. Коёри посмотрела на сосульки, потом на него. Взяла глубокий вдох, забрав весь пар и жар обратно внутрь. Сосульки с тихим звоном укоротились, вернувшись к безобидным формам.
— Урок окончен. — сказала она.
Махито наклонил голову, как ученик, удовлетворивший своё любопытство на одном уроке, но уже ждущий следующего.
— Спасибо за информацию! — сказал он искренне и, наконец, отступил от порога, вновь растворяясь меж деревьев.
Коёри закрыла дверь, впервые дом показался ей слишком тихим. Теперь вместо его шагов она слышала своё сердцебиение и далёкий скрежет в самом фундаменте мира, звук древнего льда, начинавшего шевелиться под тонкой, внезапно такой хрупкой коркой её спокойствия. Она подавила и этот звук, заморозила где-то в глубине самой души.
Снаружи, в лесу, Махито смотрел на свои руки, на которых еще держались отпечатки тепла от её двери и холод от собственного дыхания. Он улыбался.
***
Следующие дни протекали однообразно. Патруль местности, другие менее важные дела, появления Махито. От мыслей о том, что его присутствие в этом лесу, на её территории стало чем-то обыденным, было не по себе. Но у Коёри не было выбора, кроме как принять это до ужаса сверхъестественное условие в вечно стабильном прежде лесу. С наступлением вечера одного из дней, она вышла проверять границы. Некоторые проклятия любили проявлять активность исключительно по ночам, в то время суток, когда людские страхи особенно сильно концентрировались в воздухе. Но применив «Белую тишину», Коёри ужаснулась от моментального осознания, прокатившегося мурашками по телу. Он нашёл место. Она пошла медленно, каждым шагом стараясь наращивать вокруг себя слой безразличного спокойствия. Махито стоял посреди поляны. Вернее, на том, что осталось от поляны три года назад. Теперь это была гладкая чаща в земле, покрытая вечным, не тающим ни летом, ни зимой льдом, цвета лунного света и пепла. Даже птицы здесь не пели. По краям чащи торчали чёрные, обугленные останки древних кедров, замороженные до такого состояния, что они рассыпались в прах от прикосновения. Он стоял спиной к ней, присев на корточки, и водил пальцем по льду. Под его прикосновением лёд менялся, на поверхности проступали сложные геометрические узоры, как морозные цветы на стекле, но растопить их было невозможно даже ему. — Я кажется ошибся, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был полон сосредоточенного восхищения. — Я думал, здесь был просто мощный выброс энергии, но это не взрыв. Это... отпечаток. Коёри остановилась на краю чащи. — Уйди отсюда. — Посмотри, — он проигнорировал её, вычерчивая пальцем ещё одну линию. — Здесь техника… судя по энергии, это твой отец. Он пытался поставить печать на пространстве, чтобы в нём не осталось места для угрозы. А эти круги? Каждый — это слой реальности, сдавленный до предела. Гениально. Он встал и сделал несколько шагов в сторону, к месту, где лёд был пронизан трещинами, похожими на молнии. — А здесь, судя по всему, твоя мать. Совершенно иной подход. Она замораживала само событие. Момент атаки, взрыв, растянутый в вечность. Это всё следы остановленного времени. Красота. Слово «красота», сказанное таким тоном, в таком месте, было хуже любого кощунства. У Коёри застыла кровь в жилах. Не метафорически. Она почувствовала, как крошечные кристаллики льда формируются под кожей, сковывая движение. — Ты... — она замолчала. «Не имеешь права», хотела она добавить, но с болью осознала что это единственное, на что она оставила ему право. Махито подошёл к центру чащи, где лёд был особенно плотным и мутным. — А здесь их техники сплелись в момент окончательного воздействия! Их души, воля, последние мысли, всё смешалось в единый механизм, чтобы сдержать. Это одна большая печать, сотканная из двух душ. Стабильная именно потому, что основана на противоречии: печать и остановка. Хаос и порядок. Мужское и женское. Он посмотрел на неё, в глазах горел огонь, который не имел ничего общего с теплом. — Это то, что я искал. Формула идеальной стабильности. И она у тебя в крови, Коёри-сан. Ты — живое продолжение их печати. Их последняя воля… В этот момент в ней что-то с треском сломалось, с рёвом ледника, сходящего с гор. Лёд под её ногами вздыбился гребнями острых глыб. Воздух сгустился до состояния алмазной крошки, царапающей легкие. Весь свет на поляне померк, поглощённый белёсым, слепящим холодом, исходившим уже от неё самой. — Заткнись. Махито удивлённо моргнул. На его щеках, где коснулись кристаллы, проступили тонкие порезы. Они не кровоточили. То, что можно было принять за кровь, замерзала, едва выходя наружу. — Ты злишься, — констатировал он. — Я просто анализирую объективные данные... — Это не данные! — её фигура дрожала от сдерживаемой мощи, готовой разорвать мир. — Это мои отец и мать! Их жизнь! Их смерть! Это не твои пазлы для разгадывания! Коёри сделала шаг, и лёд под ногами треснул от исходящего холода. — Ты видишь узоры и формулы? Я вижу трагедию, унесшую жизни дорогих мне людей. А потом был свет, тишина, и мороз, выжегший всё, кроме этой дыры в мире и во мне! Слёзы, навернувшиеся ей на глаза, застыли на ресницах, превратившись в крошечные хрусталики скорби. Махито смотрел — он видел ярость и раньше. Страх — тем более. Но это... было что-то монолитное, цельное явление. Рана, которая стала частью конструкции души и силы. Он не понимал этой боли, как мог бы человек, но впервые видел её масштаб. — Ты говоришь о чувствах, — его голос потерял привычную плавность. — О субъективном опыте, он искажает твоё восприятие. — НЕТ! — крик эхом разнёсся по лесу, и где-то в глубине треснувшей печати, что-то шевельнулось в ответ на этот звук человеческого страдания. — Он его создает! Ты никогда не поймёшь! Потому что чтобы понять, нужно уметь чувствовать! Нужно иметь внутри что-то, кроме пустоты и любопытства, которое её заполняет! Она выдохнула: — Ты не человек, Махито. Ты — ходячая дыра. И ты думаешь, что можешь измерить то, что заполнено жизнью, светом и болью? Ты можешь только искажать людские души, заполняя пустоту своим уродством. А в этом... — она махнула рукой в центр поляны — ...пустоты нет. Хранительница развернулась и пошла прочь. Шаги не оставляли следов на снегу, она сама была холоднее снега. Махито остался стоять один посреди ледяного отпечатка смерти. Ледяные порезы на его щеках медленно таяли, оставляя влажные полосы. «Ходячая дыра». Это, на удивление, была точная метафора с точки зрения его природы. Он и был вместилищем из человеческого страха, зла, всего их негатива. Он был формой. Но что он вмещал своего собственного? Любопытство. Да. Интеллект. Да. Желание понять душу. А что такое душа, если не совокупность переживаний? «Субъективный опыт», как он назвал это — искажение и шум. Но шум, который создаёт такие... красивые, сложные, устойчивые узоры, как тот, что под его ногами. Как та боль, что он только что видел. Компонент души, который он, возможно, даже не мог до конца изменить, потому что тот был слишком сложным. Проклятье приложило ладонь к груди, где вместо сердца была только ровная поверхность, готовая принять любую форму. Впервые Махито чувствовал не интерес, а нечто, отдалённо напоминающее дискомфорт. Концептуальный, разумеется. Как если бы его собственная теория мира внезапно обнаружила слепое пятно, и это пятно смотрело на него ледяными, полными немой боли глазами и называло его дырой. Глубоко подо льдом, Лютый Холод ощутил трещину, и впервые за всё время сна приник к ней. Трещина была не в печати, наложенной тремя годами ранее, а в самом страже. Солёная от слёз горячей боли в ледяном сердце.***
Той ночью сон не пришёл ни к одному из них. Коёри лежала на футоне, уставившись в темноту потолка. Слова, вырвавшиеся днём, жгли изнутри хуже любого проклятия. Она сказала слишком много, обнажила рану, которую три года усердно замораживала. И теперь та ныла, пульсируя тупой душевной болью, пробирающей до костей. Она ворочалась, и каждый раз, закрывая глаза, видела не лица родителей, а его — Махито, с бездушными глазами разного цвета, изучающим пепелище её души. «Ходячая дыра». Верно, он проклятие, ничего не смыслящее в человеческих чувствах. Так от чего же тогда она не могла забыть собственные слова. Может, как раз потому, что он не понимает… Махито сидел на корточках у старой тясицу с соломенной, провалившейся в местах от снега крышей. Он не спал, сон вообще ему не был нужен. Вместо этого он анализировал данные поляны, данные её реакции. Её душу, когда та сжималась от гнева и боли. Пытался вспомнить, воспроизвести это ощущение, ту сложную структуру, что ощущала Коёри. У него не получалось. Получалось что-то странной формы, и совершенно искусственное. Вдруг Махито поднял голову. Не слухом, а чем-то глубже, восприятием самой структуры проклятой энергии он почувствовал колебание. Что-то... вздрогнуло, стукнуло. Еле уловимо, как аномалия на краю сознания. В тот же миг Коёри резко села на постели. Энергия почти физически сжалась в одной точке, где-то в животе, где рождался страх. Она всегда ощущала километры вокруг тихим фоном, каждое незначительное колебание самых мелких проклятий отдавались еле слышным гулом. Но сейчас было живое, пульсирующее холодом сердце, забившееся в такт с чем-то громадным, спящим глубоко внизу. Лишь раз в своей жизни она ощущала подобную энергию. Взгляд инстинктивно метнулся к стене комнаты, там, где на деревянных табличках были высечены два имени. Их жертва… Как это возможно… Коёри выскочила за барьер дома, вглядываясь в темноту леса. Ей не показалось, это было оно. Та ночь была лунной, беззвёздной, всё вокруг заливал синеватый свет, выбеливающий мир, и стирающий тени. Даже ветер замер. Это концепция полного обнуления, стирания всего живого вокруг. За спиной послышался лёгкий, знакомый хруст снега под ногами. Конечно, он появился. Коёри обернулась, их взгляды встретились. И тогда земля вздохнула. Мягко, почти по-человечески, приподнялась на полметра и так же плавно опустилась. Со всех деревьев разом полетел иней, колючая ледяная пыль, сверкающая в лунном свете. Она заполнила воздух, витая и образуя медленные вихри. — Он... — начала Коёри, но голос дрогнул. — Просыпается? — закончил Махито, делая шаг вперёд, его глаза бегали, считывая аномалию. — Нет, это не полное пробуждение. Это... выброс. Часть. Но что спровоцировало? — «Часть» Лютого Холода — это как «часть» цунами, — прошептала она, и бледные пальцы уже складывались в первый знак, вызывая барьер «Белой Тишины» вокруг них. Ледяная пыль, коснувшись невидимого купола, застыла на нём, образуя морозный узор. — Он не приходит, чтобы убить. Он приходит, чтобы стереть. Сделать так, будто тебя никогда не было. Из глубины леса, где за несколько километров была вымершая чаща, донёсся звук, напоминавший треск огромной ледяной глыбы, ломающейся под собственным весом. Место было достаточно далеко от ближайших городов, туристических зон и людей, но если проклятие, пусть и эту «часть», как сказал Махито, не остановить… последствия окажутся смертоносными не только для неё. Белая тишина активировалась на полную мощь. Оно было там. Там, где и должно было остаться, скованное печатью три года назад. За следующую долю секунды произошло несколько событий одновременно. Белая тишина расширилась за видимые и ощутимые границы, раскинувшись на огромную территорию вокруг. Буря под ногами поднялась ещё до того, как Коёри ринулась в лес. Махито хлопнул глазами прежде чем увидел лишь опадающий снег вокруг того места, где дзюцущи только что стояла. Это было прекрасным явлением — такова была первая мысль, пришедшая в голову. Парализующий страх и боль — всё это стало частью ледника души, обрастая новыми глыбами вокруг. И вот, спустя долю секунды она уже была на пол пути к самому большому страху своей жизни. Прежде чем привычная ухмылка вернулась на место, Махито ринулся за ней, ощущая след ядра белой пустоты, коим была сама Коёри. Анализ ситуации занял ничтожно мало времени, но, по правде говоря, что делать дальше — оставалось для него предстоящей, интригующей до жути загадкой. Махито нагнал Коёри в считаные секунды, и в центре чащи они столкнулись лицом к лицу с многовековым проклятием, уже освободившимся из под оков, и вздымающимся над землёй. Это не было существом в привычном смысле, это была манифестация самой концепции забвения. Прямо из воздуха, из витающей ледяной пыли, формировался силуэт. Сначала — просто тень, дефицит света. Потом тень обрела плотность, стала белой, прозрачной, как оконное стекло в двадцатиградусный мороз. Очертания были размыты, текучи — то человекоподобный великан с неестественно длинными конечностями, то просто колонна вихрящегося инея, то снова что-то с множеством пустых глазниц. Барьер ставить не было смысла — простые люди никогда не увидят это создание, а если им и не посчастливится встретиться с проклятием, прежде чем те успеют ощутить холодок по спине, они будут стёрты с лица этого мира Лютым Холодом. Оно не издавало ни запаха, ни звука, кроме давящего чувства отсутствия, исходящее от него волнами. Трава под ним просто... исчезала, оставляя после себя гладкий, пустой лёд. Деревья, которых оно касалось мимолётно, становились хрупкими, стеклянными силуэтами самих себя, рассыпающимися от малейшего дуновения. Оно открыло глаза. Белые, пустые, они выжигали саму суть жизни изнутри. Руки словно окаменели, а ноги примёрзли к земле. Коёри почувствовала, как холод пробивает её барьер, будто обнуляя и возвращая вспять работу техники. Она стиснула зубы, вливая в барьер больше энергии, пытаясь усыпить волну несуществования. Но как усыпить то, что и так подобно сну? Как остановить то, чья суть — остановка? Махито наблюдал, заворожённый. — Не проклятие в обычном смысле, — пробормотал он. — Это... идея. Идея, обретшая форму через проклятую энергию. «Всё проходит. Всё забывается. Всё обратится в лёд и прах». Поразительно чистая концепция! По периметру пустыря взметнулись глыбы льда, прорезавшие землю с молниеносной скоростью, несясь в сторону огромного существа. Лютый Холод взметнулся и лёд осел на землю, поглотился, и стал частью самого проклятия. Обычные атаки не действовали. Печать. Нужно было поставить её вновь. Если однажды это уже было сделано, значит может быть сделано и вновь. Нужно лишь выиграть момент, сконцентрировать энергию. Убрать Белую пустоту на этот момент… — Как взаимодействовать с идеей? — спросил себя Махито, уже теряя чёткие контуры тела. — Её нельзя изменить, не изменив саму концепцию... Но можно изменить её проявление, связь с этим миром. Лютый холод протянул руку-вихрь к барьеру тишины. Там, где прозрачные пальцы коснулись купола, барьер начал стираться, исчезать, как рисунок на запотевшем стекле, когда по нему проводят пальцем. Махито больше не медлил. Его атака была не похожа ни на что, что видела Коёри. Он протянулся. Рука, превратившись в длинный, будто жидкий отросток, пронзила воздух и вонзилась в пространство вокруг него, в поток ледяной пыли, из которого оно материализовалось. Он искажал её внутреннюю структуру. Алмазная пыль стала мутной, тягучей, идеально холодная, пустая форма забвения дрогнула. Его контуры поплыли, стали менее отчётливыми. Оно медленно повернуло свои пустые глазницы к Махито. Ощущение пробилось в воздухе с неумолимой быстротой, волна всепоглощающего холода, направленная прямо на него. Лютый Холод протянул вихри прямо к Махито, с такой скоростью, что увернуться было невозможно. Волна накрыла его. И… ничего не произошло. Мороз, способный стереть память и обратить плоть в хрупкий порошок, коснулся его души — и не встретил ни теплоту жизни, ни сложные узоры воспоминаний. Стирать было нечего, нечего замораживать, нечего забывать. Лютый Холод замер, пустые глазницы, казалось, почти с осознанным недоумением уставились на эту аномалию. Оно могло стереть то, что есть, но как стирать то, в чём не было ничего своего? — Ясно, — протянул Махито, будто он находился в лаборатории, а не в эпицентре проклятия. Его щупальце продолжало воздействовать, уродуя поток энергии. — Твоё влияние нацелено на «наполненность»: на душу. Я потенциал! Форма без содержания. Ты мне не враг. Ты... неинтересный. Слышав это, Коёри почувствовала ледяной укол где-то глубже страха. Он неуязвим, ему всё равно. Её родители погибли, сражаясь с этим злом, а для Махито это было просто неинтересно. В этот момент проклятие, не сумев справиться с Махито, снова обратило внимание на неё. На её переполненную воспоминаниями, болью, долгом душу — идеальную мишень. Потоки вихря, став ещё более размытыми из-за вмешательства Махито, всё же тянулись к её барьеру. Купол Белой Тишины неумолимо таял, как лёд под паяльной лампой. Инстинкт взял верх. Техника, вбитая в неё с детства, отточенная до автоматизма. Запечатать, как сделали это они. Сжать и остановить. — «Белая Тишина: Обелиск!» — выкрикнула она, меняя знаки руками за секунду до столкновения с пустотой. Воздух вокруг проклятия сгустился, пытаясь сформировать знакомую, смертельную для её родителей форму — ледяной саркофаг остановленного времени. Она чувствовала, как техника откликается, как энергия течёт и как она буксует. Эта часть Лютого Холода была иной, она была лишь рассеянной идеей. Её нельзя было сжать в одну точку, потому что сама её суть была остановкой, размазанной по пространству. Ледяные стенки саркофага начали формироваться, но были мутными, нестабильными. Сквозь них проглядывало размытое сияние проклятия. Оно было лишь временно замедлено, продолжая медленно разъедать технику изнутри. Запасы её проклятой энергии выливались, по ощущениям, вот-вот её могло не остаться совсем. Перед глазами всё поплыло от чрезмерной концентрации проклятой энергии. — Ты повторяешь ошибку, Коёри-сан. Обыденный до жути голос Махито прозвучал прямо у неё за спиной. Он подошёл ближе, пристально глядя на её потоки проклятой энергии. — Ошибку?! — выдохнула она, не отводя рук, чувствуя дрожь в пальцах. — Это единственный способ! — Нет. Это способ твоих родителей. Он сработал на целое существо, на а это отражение. Ты пытаешься запечатать отражение в зеркале, бьёшь по воде. Расходуешь себя, чтобы временно сдержать симптом, но болезнь останется. Он говорил холодно и логично, каждое слово било точнее любого удара, потому что он, судя по всему, был прав. — Что же тогда делать?! — Она не могла удерживать обрушивающиеся потоки долго. А когда она падёт, лес, её дом, память о родителях — всё будет стёрто. Махито всмотрелся в размытый силуэт бледного саркофага, и в его глазах вспыхнул самый настоящий огонь интеллектуального озарения, в коем не было ни капли от желания помочь или спасти. — Они сражались с болезнью, а мы можем уничтожить вирус, — сказал он. «Мы» звучало ужасно неправильно прямо сейчас. Он сам проклятие, с ней… на одной стороне? Против врага, считающего «неинтересным», — Твои родители противостояли концепции, но у концепции должна быть «точка сборки» даже в таком рассеянном виде. Ядро. Найди его. Коёри замерла, мысли метались. Взгляд, затуманенный напряжением, скользнул по ледяной пыли, по деформированным Махито потокам энергии и остановился на земле. Там, где прошла тень Памяти о Небытии, оставался след, отпечаток. Место, где земля, история этого клочка почвы были навсегда удалены. — Там... — прошептала она. — Его точка контакта с миром. Его... корень в «ничто». — Да, — кивнул Махито, хищно улыбаясь. — Ты удерживай симптом. Я проникну в причину. Его мотивация кристаллизовалась в этот момент. «Не для спасения леса. Не для тебя. Чтобы посмотреть, что произойдёт. Чтобы увидеть, можно ли уничтожить идею, изменив фундамент проявления. Чтобы получить данные, которых нет ни у кого. Чтобы доказать, что пустота и искажение сильнее забвения». Он сделал шаг к отпечатку на земле, тело вновь начало терять форму, готовясь к трансформации, которая теперь должна была быть вторжением в саму суть феномена. Коёри смотрела на его спину, наливая последние силы в дрожащий «Обелиск». Он шёл удовлетворить любопытство, спасение мира было ему безразлично.
