第9話
5 января 2026 г., 19:49
Коёри сумела приспособиться к жизни с проклятием под одной крышей. Она научилась игнорировать его странные выходки так, что дыхание больше не сбивалось, а пульс был ровным. Выстроила хрупкий, ложный мирок вокруг себя, где Махито был не больше, чем назойливым сквозняком. Но пришёл чужой, и одним взмахом руки стёр едва державшуюся идиллию в пыль. Он заставил потомка стражей встать на защиту впервые не дома и не леса, а настоящего зла, что пригрела в святыне. И теперь её кошмар был официально признан частью жизни.
Так или иначе притворное равнодушие было сметено, а вместо него пришло забвение. После той ночи, когда Махито стёр кровь с её рук, что-то в Коёри сломалось окончательно. Она продолжала выполнять необходимые ритуалы: поддерживала барьеры, регулярно проводила обходы, готовила еду, подбрасывала дрова в печь. Но делала это так, словно тело двигалось по инерции, а сама она уже была где-то далеко, в самой сердцевине ледяной тишины, которую так боялась в своём сне.
Она продолжала смотреть на Махито, но перестала его видеть. Если он вставал у неё на пути, Коёри обходила его стороной, как обходила бы дерево или камень. Его попытки вызвать реакцию, лёгкие, будто случайные прикосновения, встречали абсолютно пассивное, холодное тело. Не было вообще никаких эмоций, даже тех притворных.
И это сводило Махито с ума способом, которым раньше у него не было. Все его инструменты были бесполезны, наблюдение давало нулевые результаты, вмешательство не имело эффекта. Её нестабильность сменилась стабильностью полного отсутствия любых эмоций, и это было в тысячи раз хуже. Его навязчивость стала немыслимой: он не давал ей прохода, буквально. Блокировал дверь, вставая в проёме во весь рост, загораживал свет, склоняясь сверху, пока она читала. Разноцветные глаза сверлили с немым требованием. Сделай что-нибудь. Реагируй. Бойся. Чувствуй что-нибудь. Что угодно.
Но внутри хранительницы была только пустота, ничего. Словно ветер продувал душу насквозь, выветривая любые зарождения эмоций и чувств. И Махито, со всей своей силой над человечеством, не был способен повлиять на её душу никаким образом. Ни действиями, ни техникой.
Перелом случился из-за ерунды, он «оптимизировал» её кисть — выпрямил все ворсинки, сделал ручку сбалансированной по весу. Кисть стала идеальной внешне и совершенно бесполезной в быту. Коёри молча взяла её, чтобы убрать, но Махито поймал её руку, быстрым движением. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья, в прикосновении не было угрозы.
— Посмотри, — голос теперь звучал сдавленно, словно ему было обидно, что Коёри проигнорировала очередное творение. — Я её улучшил. Почему ты её не берёшь?
Дзюцущи подняла на него глаза впервые за много дней. Ни злости, ни страха, только измученная усталость. От него, от всего вокруг, и всего вместе взятого.
— Махито, — её голос был хриплым от долгого молчания. — Пожалуйста. Уйди.
Он замер, пальцы слегка разжались.
— Что?
— Уйди отсюда, — повторила она с мольбой в тоне. Последняя просьба загнанного в угол существа. — Оставь меня.
Махито смотрел, его лицо стало совершенно пустым.
— Почему?
— Потому что… — она попыталась найти слова, которые тот бы понял. — Потому что от тебя одни проблемы, ты всё ломаешь. Даже когда не хочешь. Ты — проклятие. А я просто хочу тишины. Настоящей. Без тебя в ней.
Она вырвала руку. Кожа на запястье была холодной там, где он держал. Может, Махито сделал это неосознанно, а может плоть горела морозом лишь в её воображении.
— Уйди, — прошептала она в третий раз, уже не глядя. — Или убей меня. Но перестань… просто перестань быть здесь.
Его внутренний мир взорвался молчаливой катастрофой. Уйти? Признать, что его присутствие — вред? Это было больше, чем поражение, это отрицание самого его существования рядом с ней. Логика кричала: «Нецелесообразно!» Но под этим рёвом было что-то другое.
Уйти — значило потерять ту, что стала центром его вселенной наблюдений, его главной, самой сложной и непонятой загадкой. И в этот момент отказа всё его существо, вся ярость на эту неразрешимую ошибку в душе, сфокусировались в примитивный импульс. Фрустрация никогда не была для Махито тупиком, лишь топливом к новым открытиям.
Он сместился, нарушая пространство между ними, как всегда, когда ему нужно было действовать мгновенно. Вместо рассчётливого любопытства им управляла потребность выяснить. Его руки впились в хрупкие плечи чтобы физически не дать ей уйти.
— А? — выдохнул почти с болезненной заинтересованностью, — Я не уйду. И ты не уйдёшь, ты сама это знаешь!
Слов больше не нашлось, у него не было шаблона поведения в этой ситуации. Было только действие, последний, и самый логичный для Махито шаг в его эксперименте под названием «она».
Рука впилась ей в затылок, а пальцы сцепили волосы, не позволяя отклонить голову даже на миллиметр, пока другая рука жёстко зафиксировала подбородок. Это не было больно, но любое сопротивление было бы бессмысленным. И тогда он наклонился и прижал свои губы к её.
Коёри застыла. Холод его губ, топорность самого жеста — всё это пронзило ледяной панцирь как раскалённый гвоздь. Она не могла дышать, не могла двинуться. Махито выключил её возможность выбора, оставив только давление, запах его кожи и горячее дыхание. Он не двигался. Просто держал свои губы прижатыми к её, пока глаза были закрыты, почти зажмурены. Он ждал реакции. Любой. Сам факт того, что она не рассыпалась под его прикосновением, уже имел огромную ценность.
Воздух в её лёгких закончился. Тело вышло из ступора с потребностью дышать, и она дёрнулась, вцепившись в ткань его одежды, пытаясь оттолкнуть — но силы было мало, и Махито отшатнулся лишь на сантиметр, ослабляя давление на волосы, позволяя ей оторвать губы, сделав наконец вдох. Он открыл глаза.
— ...О, — вырвалось тихо, словно он увидел падающую звезду. — Вот оно. Почему это сработало?
— Перестань, — прошептала она, и её голос дрожал полный ужаса. — Остановись. Ты не понимаешь, что делаешь.
Она смотрела на него, и слёзы, которые, казалось, должны были уже давно закончиться, снова потекли по щекам.
— Ты только ломаешь… — голос сорвался, она не сказала «меня», но это висело в воздухе. Ты ломаешь меня.
Махито смотрел на её слёзы, видел, как те катятся по коже, которую он только что касался губами. Он слышал дрожь в её голосе, учащённое дыхание. Он добился цели. Она вернулась, она чувствовала, она была здесь.
Но странная вещь: вид её слёз, звук надломленного голоса не давали того ощущения, которое должно было прийти. Не было «интересно» или «успешно». Было… неприятно. Это был не тот результат. Он ошибся. Он хотел прекратить тишину, а получил это. И «это» было намного хуже и запутаннее.
Махито осторожно разжал руки, его губы приоткрылись. Он смотрел на её мокрое от слёз лицо, и в его бездонных глазах не было ни ярости, ни интереса, лишь непонятная ему самому озадаченность, смешанная с чем-то, что можно было бы принять за… сожаление? Нет, не совсем. Сожаление это моральная категория, не применимая к такому, как он.
— Ты… плачешь, — произнёс он удивлённо, шёпотом, бессознательно пошевелив пальцами в её волосах.
— А ты что ожидал? — выдохнула Коёри, вытирая лицо тыльной стороной ладони.
— Не этого, — Махито ответил честно. Он всё ещё стоял слишком близко, держа её в том же положении, но теперь намного, намного аккуратнее. Почти осторожно, — Я хотел чтобы ты снова была тут.
Он сказал это так просто, что у Коёри перехватило дыхание.
— Ты добился своего, — прошептала она. — Ты всё сломал.
Он вновь наклонился ближе, на этот раз медленно, заставляя Коёри вжаться в стену. Махито приблизил губы прямо к катящейся слезе, и не спрашивая, лизнул её, пробуя на вкус, под её дрожащее дыхание.
— Этого не должно быть, это неправильный результат. — Он помолчал, облизнув губы, вновь даря иллюзорную дистанцию. — Коёри-сан, как сделать, чтобы ты перестала плакать, но и не отключала метаболизм своей души?
Вопрос был задан с такой искренней серьёзностью, что Коёри почувствовала, как нелепость от всего сдавливает грудь. Монстр, который только что насиловал её границы, грубо обхватывая голову и не позволяя увернуться, теперь стоял с видом озадаченного ребёнка, еле заметно двигая пальцами на её затылке, ощупывая мягкость волос у корней. Он не хотел боли, ему просто не нравился результат. И в этом отсутствии злого умысла, в простодушной жажде «исправить» было что-то, от чего все её защитные стены рассыпались в пыль.
Она не знала, смеяться или плакать. Махито спрашивал, как оставаться, не причиняя боли. И в этом безумном вопросе впервые проступало решение, принятое где-то в пустых глубинах его проклятого существа. Решение, лишённое морали, эмпатии и всего человеческого, было страшнее любой клятвы, ведь то был закон, который он только что для себя открыл, и теперь собирался ему следовать.
Коёри смотрела на него, на влажные губы, что были в сантиметрах ещё секунду назад. На его лицо, с которого слетела маска всезнающего, обнажив нерасчётливую растерянность. Он ждал ответа, как ждёт ученик у строгого учителя. Но она не была учителем, она была сломанным инструментом, который этот безумец пытался починить, не имея ни малейшего понятия, как тот работает.
— Не получится, — сказала она наконец.
— Я причинил боль, — возразил Махито, не отводя взгляда. — Значит, я могу и не причинять. Надо просто найти правильный подход.
— Правильного подхода нет, Махито, — она отвернулась, вырываясь из слабой хватки пальцев на голове, чувствуя, как волна шока теперь сменяется бессмысленным чувством несправедливости от этой ситуации. — Ты проклятие. Я человек. Ты ломаешь. Я ломаюсь. Вот и весь «подход».
Она сделала шаг, но ноги подкосились от эмоционального опустошения, потрясения от того, что Махито только что сделал, совершенно не понимая подтекст своего действия, и Коёри прислонилась к косяку.
— Ломаю, — повторил он, словно пытаясь понять значение такого простого слова. Взгляд упал на свои собственные руки, которые он несильно сжал и разжал. Он не сожалел, лишь пытался понять. — Ты говоришь, что я ломаю тебя, как вещь. Но… — он сделал паузу, подбирая слова с невероятным для него усилием, — Сломанную вещь выбрасывают или чинят, чтобы снова использовать. Но получается, ты ломаешься не из-за моей техники, а просто потому, что я рядом. Твоя душа не меняется под моим касанием, но меняется от самого факта моего присутствия рядом. Я не уйду, как бы ты того не захотела.
Коёри вздохнула. Её мучитель хотел, чтобы она жила и чувствовала лишь для того, чтобы отложить в голове очередные записи интересных реакций. Она собрала последние силы в ноги, и прошла мимо него, останавливаясь на пороге своей комнаты, не оборачиваясь сказав:
— Не входи ко мне ночью. И не целуй меня больше. Даже если тебе кажется, что это правильно.
Коёри ушла, закрыв за собой дверь. Махито остался один, и внутри него начало впервые за всё время сформировываться понимание ситуации. Коёри была готова убить за него, она плакала от его прикосновения, и сломалась не тогда, когда он пытался изменить её душу, а когда стал просто быть рядом.
Это было не похоже ни на что из его опыта: люди боялись, злились, пытались уничтожить. А она… что-то заставляло её молчать, а потом взрываться, защищать его и тут же просить уйти.
Но на этот раз Махито понимал причину: Коёри ломается, потому что он стал важным. Как что-то, что теперь было внутри её мира настолько глубоко, что ледяная прочность души не выдерживала этого чудовищного соседства. И ему пришлось признать: чтобы его самый главный, самый интересный подопытный продолжал существовать, ему нужно было научиться беречь, пусть и не до конца понимая, как это делается, просто потому что иначе он потеряет единственную неразгаданную загадку в мире.
***
Дверь закрылась с тихим щелчком. Коёри прислонилась к ней спиной, будто эта тонкая преграда из дерева и бумаги могла оградить её от того, что только что произошло. Точнее, от него. Её разум, онемевший от долгого отчаяния, теперь работал с болезненной скоростью, прокручивая сцену кадр за кадром, в идеальной чёткости, со всеми спецэффектами в виде учащённого пульса и ощущения холода его губ, почему-то казавшимся обжигающим. «Вот оно. Почему это сработало?». От воспоминания сжалось горло. Он не хотел её поцеловать? Он хотел… заглушить шум её отчаяния, чтобы вернуть себе подопытного? И для этого использовал самое примитивное средство, которое бесстыдно украл у человечества. Реакция вернулась, но в её апатичной пустоте не вспыхнул ни гнев, ни отвращение на этот поцелуй. Только идиотский шок, что проклятие, лишённое сердца, имитировало жест, который сердце и требовал. Её комната пахла старым деревом, сушёными травами и нотками жасмина, а там, по ту сторону двери, в её же доме, теперь пахло им. Он добился своего, но какой ценой? Теперь Махито знал наверняка, что может. Что её лёд, такой прочный против его прямых манипуляций, оказался уязвим для чего-то другого. Проклятие только что нашло новый рычаг, а Коёри не сумела скрыть результат от давления на него. А самым ужасным и оскверняющим ощущением было облегчение, томившееся под слоем всех смятений. Он всё ещё здесь, не ушёл, насытившись её апатией, а нашёл способ вернуть к жизни самым непозволительным способом. Завтра ей снова нужно будет смотреть на него, сидеть за одним столом, возможно, говорить. Как она будет это делать, не вспоминая о том поцелуе? Как она будет скрывать тот факт, что её застывшая душа теперь сама перестраивала себя вокруг него, как лёд вокруг камня в русле реки?***
Правила, установленные Коёри, были просты и жёстки: Первое — Никаких «коррекций» без крайней необходимости. А под крайней необходимостью она подразумевала только реальную угрозу её жизни. Второе — Физический контакт только по её инициативе или с её молчаливого согласия. Это означало, что он больше не мог прикасаться к ней просто потому, что его интересовала её температура. Третье — комната Коёри это священная территория. Он не входил туда. Даже если она не выходила целый день. Четвёртое — Никаких упоминаний о «том». О поцелуе, её слёзах, и его «непонимании». Коёри перечисляла их, стоя в дверях. Махито слушал, склонив голову, с рассеянной улыбкой. Он молчал секунду, а потом вдруг улыбнулся шире. — Крайняя необходимость — это когда ты сама попросишь? Или когда я решу? — Когда я попрошу. — А если ты не сможешь попросить? Если будешь в сознании, но слишком гордая? Или без сознания? Она стиснула зубы. — Тогда ты сам решишь. Но если я узнаю, что ты воспользовался этим... — она не договорила. — Это было бы интересно. — Махито подошёл ближе, и она отступила на шаг, тут же коря себя. — Я принимаю твои правила, Коёри-сан, — сказал он. — Но только потому, что так интереснее. Нарушать правила, когда тебя поймают — скучно. А соблюдать их, когда ты можешь нарушить в любой момент… — он хитро оскалился. — Это игра. В очередной обход леса, где он сопровождал, или скорее, не давал выбора, кроме как идти с ним, Коёри особенно часто бралась за цука отцовской катаны. Она остановилась у старой сосны, чтобы осмотреться вокруг. — Зачем использовать проклятое оружие, если у тебя достаточно собственной энергии, — раздался голос сзади. — Или это тоже часть той связи с предками, о которой ты рассказывала. Я считаю, что люди придают слишком большое значение тому, что они не видят… Махито рассуждал вслух с самим собой, как всегда выглядя донельзя чуждо, в лёгкой одежде среди снега. Она не ответила, проводя пальцем по гарде, чувствуя, как энергия, запечатанная в металле, шепчет на ухо обещания лёгкой и понятной силы. Проще, — думала она. Всё проще, чем это иллюзорное перемирие между ними. Из-под корней сосны, прямо из чёрной, не тронутой снегом земли, вдруг выползло оно. Бесформенный сгусток тины и детских кошмаров. Оно даже не рычало, лишь пульсировало, сочась липкой аурой. Коёри вздохнула: «Опять…». Уничтожение подобного давно стало просто рутиной, как вытереть разлитую воду. Только вода кричит чужими страхами, а Коёри слишком устала кричать в ответ. Может, если она просто подождёт, то оно само… Рука с катаной даже не успела дрогнуть, как между ней и сгустком возник Махито, и лёгким касанием руки уничтожил дух. Щёлк. Проклятие взорвалось, оставив на снегу фиолетовые брызги. Только он, медленно разжимающий пальцы, стоя в полушаге от неё, смотрел на то место, где только что был дух. Затем его взгляд сместился на неё. — Частота сердечных сокращений повысилась на пятнадцать процентов, — он отошёл, демонстрируя уродливые остатки разорванного проклятия. — Адреналин, но мышечного напряжения для атаки не было. Ты не испугалась духа, а отреагировала на меня, — Он сделал шаг назад, возвращаясь на свою санитарную дистанцию. — Угроза устранена и эксперимент может продолжаться! Вот она, его бережность. Он не защищал её, а очищал чашку от плесени, чтобы по-маньяче наблюдать, как она медленно замерзает в стерильных условиях. Но… пока он устраняет другие угрозы, он не направляет свой скальпель на неё. В его чудовищной логике она ценна, уникальна. Коёри разжала пальцы, в которых отпечаталась рукоять катаны, и пошла дальше, вглубь снежного леса. За ней, соблюдая дистанцию, следовало её проклятие.***
Минуты превращались в часы, а в доме всё чаще стояла мёртвая тишина, как той глубокой ночью. Ни звука шагов, ни скрипа половиц. И только когда предрассветный серый свет начал пробиваться в окно, Коёри вдруг охватило странное беспокойство, что с непреодолимой силой потянуло её к двери. Она встала с тёплой постели, босые ноги понесли через холодные половицы к двери, ступая совсем аккуратно, чтобы не делать шум, прислушиваясь к звукам по ту часть дома, где теперь обитал он. Ничего. Осторожно, беззвучно, она отодвинула щеколду и сдвинула дверь на сантиметр. Махито сидел на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене её комнаты. Он не спал, не был ничем занят. Сидел, согнув ноги, уставившись на противоположную стену. Поза была неестественно прямой даже для него, будто он просидел так всю ночь, не шелохнувшись. Увидев его спину всего в паре сантиметров от себя, Коёри ощутило, как щемяще перехватило дыхание. Он не ушёл и не пытался войти. Как хищник, который точно знает, что добыча выйдет сама. Которому не нужно врываться — достаточно быть здесь, чтобы она чувствовала его присутствие сквозь стену. Слышала дыхание, знала, что он рядом. Она почти дотронулась до двери, чтобы отворить её, была готова сказать что-то, но слова вовремя застряли в горле. Что она могла сказать? «Заходи»? Это разрушило бы хрупкие правила, которые она сама же и установила. «Уходи»? Но он и так был снаружи. Коёри тихо задвинула дверь. Не защёлкнула обратно щеколду, а просто прикрыла. Затем отступила и села на пол, по свою сторону, прислонившись спиной к тому же месту, где снаружи был он. Дерево было тонким, она почти физически чувствовала его проклятую. Будто он смотрел сквозь стену. Будто знал, что она здесь. Они просидели так до самого утра, спина к спине, разделённые доской толщиной в два сантиметра, и пропастью, которую не мог измерить ни один прибор. Он — потому что его логика выдала именно такое решение. Она — потому что не могла найти в себе сил ни позвать его, ни прогнать окончательно. Знал ли Махито об этом, что он думал, что он мог чувствовать? Хотя, вряд-ли чувствовать будет подходящим для него словом. Как бы то ни было, Коёри этого не узнает. А впрочем, ещё большей загадкой для неё были собственные мотивы. Потому что прислонившись к стене, ощущая пробирающую до костей энергию, она чувствовала себя в безопасности. А когда утром наконец вышла, глаза были красными от бессонницы, а он, уже стоявший у очага и кипятивший воду, лишь кивнул ей, сказав: — Доброе утро. Ночная температура опустилась ниже ожидаемой, рекомендую надеть что-то потеплее. — И в голосе не было ни упрёка, ни намёка на то, что он провёл ночь у её двери. Эта идеальная послушность и стала для неё последней в самой изощрённой пытке. Коёри осознала чудовищную вещь: ей хотелось его вторжений. Хаос был единственным, что растапливал лёд оцепенения, давая хоть какую-то, пусть и болезненную форму её дням. А теперь он лишил её и этого, и в этой издёвке над покорностью она увидела не уважение, а равнодушие к себе от того, кто с таким любопытством её изучал. Он больше не пытался её изменить. И Коёри, к своему ужасу, соскучилась по безумию.***
Закат над Аомори был кровавым и величественным. Солнце, цепляясь за зубцы далёких гор, растекалось по небу багряными подтёками. Холодный воздух становился ещё прозрачнее, казалось, сам мир истекал светом перед долгой зимней ночью. Махито стоял во дворе. Взгляд был расфокусирован, будто он пытался впитать весь спектр, всю игру света, не разбирая её на части. Коёри вышла на крыльцо, она наблюдала за его силуэтом на фоне пылающего неба. И в голову пришла странная мысль. О чём-то совершенно простом, не о Лютом Холоде, выживании или борьбе. О чём-то, что спрашивать казалось совершенно бессмысленным. — Махито, — позвала она тихо. Он не обернулся, но повёл плечами, показывая, что слушает. — Ты когда-нибудь считал это красивым? Махито медленно обернулся, всматриваясь в её лицо, а затем вернулся обратно к закату. — «Красивым» — это субъективная категория, основанная на культурных и человеческих предпочтениях, — ответил он. — Цветовая гамма вызвана рассеянием Рэлея на частицах в атмосфере при низком положении солнца. Данные интересные, изменения каждые 4.7 секунды уникальны. Коёри слушала этот сухой отчёт. Так он всегда и видел мир. Одни данные. — Значит, нет, — сказала она, глядя на тот же закат. — Нет чего? — Нет красивого, есть только физика. — Физика и есть красота, — в голосе прозвучала редкая нота убеждённости. — Чистота формулы, элегантность процесса. Это и есть истинная красота! Коёри рассеянно покачала головой. — Для тебя, может, и так. Для людей красота — это… когда смотришь на что-то и забываешь про формулы. Когда просто чувствуешь тяжесть здесь, — она приложила руку к груди. — И лёгкость одновременно. Будто мир на секунду становится правильным. Или настолько неправильным, что это не имеет значения. Махито внимательно слушал. Было видно, как он пытался втиснуть человеческие слова в свои категории и терпел неудачу раз за разом. — Это иррационально, — заключил он наконец. — Да, — согласилась Коёри. Она вновь перевела взгляд с заката на него. Его лицо в багровых отсветах казалось живым. Иллюзия, конечно. — Совершенно иррационально, как и многое другое. — Знаешь, — сказала она так тихо, что Махито сделал шаг ближе, чтобы расслышать. — Если бы ты хоть раз посмотрел на закат, снежинку, или узор инея… и подумал не о природе явления, а просто «как красиво». Про себя, никому не говоря… — Она замолчала, словно испугавшись сказанного, собственной смелости. — Тогда, может быть, ты бы понял кое-что ещё, что-то такое же иррациональное. И… — она не закончила. Коёри лишь бросила быстрый взгляд, полный немого вопроса, надежды и страха, — …тогда, возможно, можно было-бы обойти правила. Сделка, где ставкой была его собственная, нечеловеческая сущность. Попробуй стать хоть чуточку человеком в своём восприятии, и получи в награду… что? Ещё больше иррациональности? Проклятие не шелохнулось. Его глаза в наступающих сумерках казались совершенно тёмными. Он смотрел то на неё, то на то место, где исчезло солнце, как бы пытаясь сопоставить два несовместимых феномена: физику атмосферы и этот странный, новый довод в её глазах — обещание и угроза, опасность. — Ты предлагаешь условие, — сказал он наконец. — Я ничего не предлагаю, — поспешно ответила Коёри, как бы отрекаясь от своих же слов. Но было поздно. Семя было брошено. — Я просто говорю о… гипотетической возможности. Махито долго молчал. — Ты просишь об изменении моей фундаментальной природы, — сказал он. — Это невозможно. Я — то, что я есть. — Я знаю, — прошептала Коёри. Она и сама не верила в сказки. Она просто… высказала это вслух, выбросила своё безумие в холодный вечерний воздух, заставив теперь кого-то другого усмирять этот хаос. — Но раз ты так грезишь узнать все аспекты бытия и души, то не помешало бы понять и этот. Понять на себе, а не в теории. Махито снова посмотрел на небо, где только что был закат, а теперь, осталась лишь нарастающая темнота ночи. — Но… — произнёс так тихо, что она угадала скорее по движению губ. — Но если бы для меня такое было возможно… то первым объектом для переоценки по твоему видению «красоты», стал бы не этот атмосферный феномен. Он развернулся и зашагал к дому. Он не посмотрел на неё, не объяснил что имел в виду. Это было одновременно и самым страшным, и самым тёплым, что Коёри когда-либо слышала за всё время от него. Наверное, признание того, на сколько он далёк от людей, сейчас сделали его человечнее, чем когда-либо. Потому что это означало, что где-то в глубине его безумной, искажённой логики что-то поменялось. Махито допустил, что если бы красота в человеческом понимании и могла существовать для него, то он уже знал, на что его взгляд будет направлен в первую очередь.
Примечания:
иллюстрация к главе на пинтресте https://pin.it/2iZC8G51a
