Проклятие Аомори (青森の呪い)

      Коёри редко доходила до границы леса Аомори, только при необходимости. Были проклятия «лесные», они почти не выходили на дороги или в деревни, а были и проклятия, обитающие в скоплении людей. Там быстро замечали странности и докладывали через нужных людей местным магам, что в свою очередь разбирались с воплощённым негативом. Однако, даже без повода, как учили Коёри родители, иногда всё же следует бывать в самых отдалённых местах, чтобы проверять не случилось ли чего там. Дзюцущи шла по тропе, впитывая знакомый покой древних деревьев, как вдруг почувствовала колебание в энергии.       По ощущениям можно было сравнить с рябью воды от упавшей капли. По спине пробежали мурашки, глубинный сигнал тревоги, забившийся в магическом чутье. Она замерла, вжавшись взглядом в белую чащу. Ничего. Только снег, да ветер, поскрипывающий ветвями. — Махито, — позвала она, не оборачиваясь, — Ты чувствуешь?       Он стоял в десяти шагах сзади, как всегда. Когда Коёри обернулась, его лицо было спокойно. Более чем спокойно — оно было пустым, как чистый лист бумаги. Ни намёка на напряжение или настороженность, что появлялась в нём перед угрозой. — Нет. Воздух сегодня статичен. Возможно, это сыграло роль.       Коёри промолчала, сжав ладони в рукавах кимоно. Кивнула и, превозмогая странную слабость в коленях, пошла дальше. Будь тут действительно что-то опасное, Махито бы точно почувствовал. Всё же от его присутствия, как бы не хотелось это признавать, было много пользы — работа мага стала намного проще, когда по не до конца известным причинам проклятие особого уровня с тобой на одной стороне. Она не видела что происходит у неё за спиной.       Махито шёл следом, поступь бесшумно тонула в снегу, а лицо оставалось таким же бесстрастным. И вдруг он остановился, застыв, как марионетка, которой внезапно отпустили все нити. Медленно обернулся. Взгляд метнулся через оледеневшее поле, поверх серебристых макушек пихт, где над горным лесом вздымался заснеженный холм. На самом его гребне стоял он.       Человек в длинном, тёмном кимоно. Ветер трепал полы одежды, но силуэт не шелохнулся. Он был неподвижен, лица не видно — только смутный овал, обращённый прямо на них. Или… не на них. На него, на Махито.

      «А. Так это ты».

      Единственный, кто мог стоять так, смотреть и знать, где он. Силуэт на холме, словно уловив эту мысль на расстоянии, еле заметно кивнул. Махито не ответил. Он подержал взгляд ещё несколько секунд, а затем голова повернулась обратно. Тело ожило, он сделал шаг, затем другой, быстро и бесшумно догоняя Коёри.       Но с того момента с ним стало что-то не так. Махито больше не сканировал лес, не смотрел по сторонам. В обычно небрежной позе вдруг появилась странная собранность. Он молчал весь путь. И даже когда они вошли в дом, а Коёри, скинув верхнюю одежду, обернулась к нему, тот стоял у двери, глядя сквозь неё, прямо на ту самую точку на стене, за которой, по прямой, находился тот холм. Он не выглядел злым или напуганным. Однако что-то заставило его поменяться в считанные секунды, на том краю вечно-снежного леса Аомори.

***

      Солнечный свет, преломляясь в инее на окнах, рассыпался по главной комнате бриллиантовой пылью. Коёри уже разожгла очаг, и запах сосновой смолы смешивался с ароматом свежего риса. На котэцу стояли две миски, две чашки, уже совсем привычно для обоих.       Наливая урон-ча, Коёри краем глаза наблюдала за Махито. Он взял палочки, подцепил комочек риса, поднёс ко рту и замер. Палочки так и застыли в сантиметре от губ, он не смотрел ни на еду, на ни неё, ни в окно. Прошло пять секунд. Десять. Коёри кашлянула. Он моргнул, медленно опустив палочки обратно в миску, и уставился в белое зерно. — Есть не будешь? — наконец не выдержала Коёри, прерывая звенящую тишину.       Махито поднял на неё глаза, потребовалась секунда, чтобы зрачки сфокусировались на её лице. — Питание, — он покрутил палочками, — Мне не нужно.        Он снова опустил глаза в миску. Подцепил одинокое зёрнышко риса, поднял его, повертел, наблюдая, как оно мнётся под палочками. — Я помню. Но раньше ты не думал о том, как бы сэкономить мне еду, — попыталась она пошутить, но получилось совсем тускло.       Махито не ответил. Вместо этого он аккуратно начал раскладывать рис по краю миски, создавая абстрактный узор из зёрен. Коёри сжала свою чашку. Она доела свою еду под аккомпанемент тихого постукивания палочек, бесцельно водящих по фарфору. Когда она встала, чтобы убрать посуду, он даже не пошевелился. Коёри забрала его миску, когда рис уже давно остыл и стал жёстким. Махито отпустил её без сопротивления, пальцы разжались, выпустив палочки.       Она уходила на кухню, чувствуя необъяснимую тяжесть в груди. Махито должен был быть грубым, опасным, как всегда. А сейчас из бесстрастного учёного он превратился в какое-то подобие злого проклятия.

***

      Два дня Махито молчал по-новому. Не так, как раньше, с намеренным молчанием, а с глухим, ушедшим в себя. Коёри не могла больше этого выносить. Его прежние игры, холодная логика, даже его чудовищная откровенность — всё было лучше, чем это непонятное отсутствие. Раньше она была объектом его наблюдения, а теперь ей казалось, что она объект, мешающий его размышлениям.       Коёри подсела к нему, когда он сидел у окна, глядя на собственное отражение в тёмном стекле, или сквозь него: — Иней сегодня особенно густой, — начала она, выбрав самое нейтральное, что пришло в голову.       Махито не отреагировал, лишь зрачки в отражении чуть дрогнули, зафиксировав её появление в поле зрения. — Говорят, это к ясной погоде, — продолжила она, чувствуя, как слова глупеют на лету. — «Говорят», — повторил эхом. — это ненадёжный источник.       Даже не обернулся. — Ну, это просто примета, — сказала, сжимая пальцы на коленях. — Неплохая, в общем-то. Смотри, как звёзды через него просвечивают.       Он наконец медленно перевёл взгляд с её отражения на иней: — Это побочный продукт физического процесса, ничего особенного. — Махито, — Коёри сказала твёрже, заставляя себя держать взгляд в стекле. — Ты тут вообще есть?       Он замер. Точнее, он и не двигался. Потом, с уловимой задержкой, голова повернулась к ней, в глазах не было ничего знакомого, ни насмешки, ни любопытства.  — Я здесь, — сказал он, растягивая слова, — Я всегда здесь. Вопрос в том, достаточно ли «здесь» сейчас, или требуется пересмотр параметров «где» и «когда». — О чём ты? — она устало вздохнула. — О границах, — снова отвернулся к окну. — О том, что они существуют. И что их видят не только те, кто внутри.       Махито замолчал, диалог был окончен. Он не хотел её просвещать. Он, кажется, даже не видел смысла с ней разговаривать. Коёри сидела рядом, чувствуя, как холод от окна и холод от него сливаются в один пронизывающий поток. Она ушла, оставив его сидеть в одиночестве перед тёмным стеклом. Попытка диалога разбилась о глухую озабоченность чем-то, о чём Коёри знала ровным счётом ничего.

***

      Махито погрузил дом в тишину, он снова стоял у окна уже больше часа, неподвижный, как столб, вкопанный в пол. Коёри подошла вплотную, встав рядом, плечом плечу, и тоже уставилась в черноту за окном. — Ну и куда ты смотришь целый час? — она уже и не ждала ответа. — Там что-то важное, что я не замечаю?       Проигнорирует, как и в прошлые разы. Но через несколько тягостных секунд Махито вдруг посмотрел на неё. Затем вдруг вскинул руку так быстро, что Коёри не успела даже моргнуть, пока ладонь сжимала её подбородок сильнее, чем было бы допустимо. — Я поиграл в твои правила. Теперь будем играть по моим. Я должен иметь больше доступа к тебе. — Он оскалился с видом безумца, впервые за долгое время, и так неожиданно, совсем не по-человечески меняя настроение по щелчку пальцев. — Ты не в себе, — прошептала Коёри, делая нервный выдох. — О каком «ближе»? Мы уже под одной крышей. Ты всю мою жизнь перевернул. Как ещё «ближе»? — Недостаточно, — отрезал он, и в глазах теперь мелькнуло раздражение, — Мне нужно больше контроля. — Какого контроля? Над чем? Надо мной? — Над ситуацией, — он продолжал сжимать её челюсть, пока Коёри судорожно пыталась расцепить его хватку. — Над всеми, которые могут повлиять на целостность нашей системы. — О чём ты, чёрт возьми, говоришь уже два дня?! Ты видишь что-то, чего не вижу я? — Коёри пыталась увернуться, отшатнувшись назад, пытаясь сделать шаг вперёд, но Махито удерживал её на точном расстоянии, не давая сделать ни единого движения. — Есть… факторы, — выдавил он наконец, будто объясняя очевидное. — Их влияние нельзя игнорировать. А твоя текущая позиция… твоя уязвимость усугубляет. — Моя уязвимость? — она почти рассмеялась, но в горле встал ком. — Ты сам её и создал! Ты и есть главный усугубляющий фактор в моей жизни! — И именно поэтому, — его голос вдруг стал тихим, — я должен быть единственным. Посторонние вмешательства недопустимы. К тому же, — продолжил он теперь так расслабленно, что если бы не жёсткая хватка, казалось бы, что он рассказывает историю, — Это всё равно не так ужасно для тебя. Ты сама этого хочешь, просто не говоришь. И если бы я был человеком, способным чувствовать то же, что и ты, — он сделал саркастическую паузу, — ты бы уже давно захотела быть ближе, не коря себя за измену долгу. Это лишь логичный вывод.       Если бы Коёри слышала энергии, то скорее всего, сейчас какая-то из них бы издала звук хруста. — Что ты сказал?! — крик сорвался с губ. — Чтобы я… тебя? Проклятие? Ты рехнулся напрочь!        Рука, сжатая в кулак, концентрируя проклятую энергию, рванулась вперёд, Махито даже не пытался уклониться. Ладонь с силой впечаталась в его грудь, и он по инерции подался назад. Спина встретилась с деревянной рамой и сёдзи. Раздался сухой, громкий треск, хрупкая преграда не выдержала, бумага порвалась и тонкие рейки прогнулись. Они рухнули назад, в соседнюю комнату, прямо на выломившееся сёдзи. Махито лежал на осколках решётки, поднимаясь секундой позднее, чем Коёри. Судя по скривлённым губам, он был недоволен. Махито поднялся на одно колено, отряхивая с рукава щепки. — Ты решила защищать меня от странника. — Это потому, что тот всё равно бы проиграл! — выкрикнула она, поднимаясь на ноги. — Я думала не о тебе, придурок! Я думала о принципе! О том, что он не имеет права! — Это лишь один из факторов, их очень много. А ты это отрицаешь. — Да что ты вообще знаешь!? Я тебя ненавижу!       Коёри взмахнула рукой, и ледяная дуга со свистом рассекла воздух, целясь ему в лицо. Махито принял и этот удар. Острая кромка льда впилась ему в щеку, рассекая кожу. Он даже не моргнул, глядя на неё, пока рана на лице не стянулась сама собой, без следа, за долю секунды. Только алая капля успела скатиться по скуле.       Ледяные иглы посыпались отовсюду, впиваясь ему в плечи, спину, руки. Шипы выросли из пола у его ног, пронзая ступни. Каждый удар оставлял рваную рану, и каждая рана мгновенно заживала, плоть срасталась, будто её и не было. Он был похож на статую, которую пытаются разбить молотком, но она каждый миг становится целой. — В этом нет смысла, — его голос перерезал свист ледяных осколков. Он говорил не громко, но с тем же усталым раздражением. — Ты знаешь, что это на меня не подействует.       Коёри ничего не ответила, лишь выдохнув новый вихрь холода, собирая энергию в ладони. Лёд сконденсировался в идеально заточенный шип, она не думала. Шаг вперёд и рука вонзилась ему прямо в лоб, раздался звук, словно хруст кости.       На миг всё замерло. Кровь густой струёй потекла из раны, разделив его лицо на две части, перетекла через бровь и закапала на пол. Коёри отпрянула, выпуская ледяной кинжал, что так и остался торчать у него во лбу. Она посмотрела на свою окровавленную руку, потом на его лицо. Что она наделала? Теперь он ответит. Теперь он точно убьёт её.       Но Махито продолжал стоять, безучастно глядя на неё. И вдруг, глаза его словно округлились от шока. Медленно, словно не веря своим ощущениям, он поднял руку, обхватив пальцами ледяной стержень, и без усилия вытащил его, бросив окровавленный лёд на пол. Поднёс ладонь ко лбу, ожидая привычного зуда регенерации, мгновенного затягивающейся раны.       Ничего не произошло. Кровь продолжала течь, рана оставалась открытой. Махито замер, он поднял глаза в потолок, будто пытаясь увидеть собственную рану. А потом его взгляд опустился на Коёри.       Когда он заговорил, голос вдруг стал лишён всякой интонации, а губы поджаты с видимым недовольством, что сейчас была опаснее всех бед вместе взятых. — Ты что… пробила мою душу?

***

— Ха… Так вот как…       Он не стал вытирать кровь, шагнул вперёд, закрывая дистанцию, а на его лице, залитом кровью, расцвела широкая улыбка. — Не отходи, — он схватил Коёри за плечи и та не успела отпрянуть. — Это ты начала.       Махито рывком притянул её ближе и, не сводя с её лица сияющего безумием взгляда, прислонил их лбы. Кровь с раны перетекла на её кожу, прокатившись по переносице. — Если твоя техника смогла пробить мою душу… значит, она нашла за что ухватиться, чтобы заморозить и разбить. Значит, сейчас может быть окно.       Коёри почувствовала это. Ощущение глубоко внутри, в самой сердцевине своего существа. Он снова попытался, снова направил инертную трансформацию прямо на её душу. Она застыла. Ничего. Лёд души не дрогнул, энергия снова соскользнула, наткнувшись на ту же непреодолимую гладь. На лице Махито мелькнуло ещё более пылкое восхищение. — Нет… — прошептал он с невероятно пугающей сейчас заинтересованной нежностью. — Всё ещё нет. Ты всё такая же твёрдая внутри. Как у тебя это получилось?       Кровь медленно стекала по их лицам, смешиваясь. Неужели он? В горле пересохло — Ты хотел меня убить?       Махито откинул голову назад: — Мёртвая душа не даёт реакций.       Коёри проглотила ком в горле. — А если бы ты понял до конца? Если бы разгадал, почему я не меняюсь, и эксперимент завершился? Тогда бы убил?       Теперь он задумался. После всего, что произошло, Махито впервые рассматривал этот сценарий всерьёз. — Раньше да, вероятность была высока. Образец, больше не дающий новых данных, становится музейным экспонатом. — Махито посмотрел на свою кровь, стекающую по её лицу. — Но теперь всё изменилось! —Что именно…? — она не хотела слышать ответ, но слова вылетели раньше. — Изменился объект исследования. Раньше это была твоя нетипичная душа. Теперь… — глаза сузились с сосредоточенным блеском, пока на лице растекались алые струи — …это процесс взаимного изменения. Я не могу изменить твою душу напрямую, но моё присутствие делает это. Не так, как я хотел бы, не через технику. Ты начинаешь трещать, плакать, защищать меня. А я, наблюдая за тем, как моё существование рядом калечит и перестраивает тебя, сам начинаю меняться в ответ! Мои цели, мои приоритеты… они перестраиваются вокруг необходимости наблюдать этот процесс дальше. Я становлюсь другим, потому что ты становишься другой из-за меня. Убить тебя означало бы уничтожить мою собственную эволюцию. — Значит, я… твой бесконечный эксперимент? — Нет, — поправил он резко. — Ты самое необходимое условие моего следующего этапа трансформации. А я… — Махито запнулся, подбирая самые нечеловеческие и честные слова, — …заинтересован в том, чтобы он продолжался!       Он протянул руку, чтобы стереть с её щеки полосу своей крови. Коёри стиснула зубы, чтобы не дрогнуть. Махито выглядел страшно: кровь залила всё лицо, а он, словно не замечая, продолжал широко улыбаться своим безумным доводам.       Как вдруг, он глянул куда-то за неё. Его взгляд зацепил объект в дальнем углу: две вертикальные линии. Текст. Цветы. Он мгновенно сопоставил. Повернул голову, совсем чуть-чуть, чтобы взглянуть прямо. Да. Деревянные таблички. Пыль. Увядшие соцветия. Сегодняшняя дата совпала с памятной. Перевёл взгляд обратно на Коёри — ни тени воспоминания. Она ещё не знает. — Ты забыла.       Коёри не поняла сразу. — Что? — её губы едва шевельнулись. — Сегодня три года, как они погибли. Верно?       В словах не было ни намёка на сочувствие, ни напротив, попытки причинить боль. Её взгляд пополз по стене, миновал тень от шкафа, скользнул по полке с засохшими травами и воткнулся в две тёмные деревянные таблички. Это же просто объекты, знаки в интерьере. Затуманенное сознание начало медленно расшифровывать иероглифы. Имя отца. Имя матери. Даты. Воздуха вдруг стало мало.       Три года. Ровно. А я… А что я делала сегодня? А вчера? Я слушала, как он объясняет физику инея. Я злилась, что он молчит. Я вонзила ему в лоб сосульку. Я забыла. Я забыла их день. — Да, — выдавила она. — Да, ты прав… Сегодня… это было… ровно три года назад. Верно.       Ужас перед собственным забвением, самые святые воспоминания её жизни, память о них, были перебиты новой, ядовитой привязанностью. Махито занял не только её дом и мысли, теперь он вытеснил даже мёртвых. Они стояли в метре друг от друга, Махито видел, как её взгляд, прикованный к табличкам, медленно теряет фокус, как глаза стекленеют, затягиваясь плёнкой шока. Он был той силой, что вытеснила старую боль, заняв все ресурсы её души. И его это устраивало.       На сей раз, движение было плавнее, с совершенно лёгким давлением он повернул её лицо от табличек, от прошлого, которое она забыла, к себе. Остекленевшие глаза медленно сфокусировались. — Коёри, — произнёс он тише, глядя сквозь опущенные ресницы. — Ты не ненавидишь меня.       Слёзы, которые не пришли к памяти о родителях, подступили сейчас. Текли тихо, горячими ручейками, даже не было слышно всхлипов. Она смотрела ему в глаза, словно не замечая этого. — А ты? Ты… что чувствуешь?       Махито не ответил сразу. Он вглядывался в её глаза, в влагу, что собралась на них, с жадностью впитывая каждое подрагивание губ, чувствуя ту же боль прямо сейчас. Только Махито она не угнетала, она пьянила. — Необходимость. — сказал он наконец. — Без тебя нет в этом смысла, ведь нет обратной связи. — взгляд упёрся в свою окровавленную ладонь, — Я проклятие, не человек, и я никогда не пойму, что чувствуешь ты. Точнее… я понимаю слишком хорошо, я вижу твою душу насквозь. И именно поэтому я никогда не смогу это почувствовать так, как чувствуешь ты.       Честнее любой человеческой клятвы. Коёри не сделала ни шага, лишь тихо всхлипнув, уронила голову ему на грудь. Лоб упёрся в место, где под тонкой тканью не было сердца, но пульсировала душа. Она закрыла глаза, слёзы текли теперь прямо на его одежду. Не размышляя ни секунды, Махито обнял её, накрепко прижимая к себе, словно делал это каждый день.       Он вжался щекой в её макушку, рассеянно улыбаясь. Она хочет ненавидеть, но не отпускает, доверяет, ищет контакт. У людей такое расхождение называют лицемерием или слабостью. Но Коёри… не врёт сейчас, это точно не манипуляция. Она зависима от страха.       Махито знал о людях всё: агрессия, стадность, жадность, вероломство. Коёри была одной из них, ей тоже было страшно, она злилась. Но всегда возвращалась в логово монстра за новой порцией ужаса. Это нарушало всё, что он знал. Ни один человек не делал этого раньше. — Ты очень неправильная, — прошептал он. — Ты ломаешь мою аксиому о человеческой природе. — Он ослабил хватку, дав ей свободу. Коёри не отодвинулась, но слёзы больше не текли. — Ты — аномалия, которая опровергает мою теорию. И я не могу уничтожить опровергающий факт. Я должен его изучить и сохранить в том же состоянии.       И для существа, которое было чистым воплощением любопытства, это было самой большой преданностью, на какую оно было способно, если было способно вообще. — Я убью себя. — Настоящих сил на что-то большее не осталось: словно голос сорванного подростка, который, исчерпав аргументы, бросает последнее, что приходит в голову, лишь бы выплеснуть невозможность всего этого.       Махито не вздрогнул, не замер. Было ли это от того, что он чувствовал намерения… Но его рука, лежавшая на затылке, чуть сместилась, и пальцы легли на точки у основания черепа. — Нет, — сказал он. — Не убьёшь. Самоуничтожение — это функция глубокой ошибки в человеческих душах, — продолжал он, пока губы почти касались её уха, а слова текли монотонно. — Ты сейчас не сломана, а просто перегружена противоречиями.       Он сделал паузу: — И кроме того, — в голосе прозвучала насмешливая нота, с которой он когда-то рассуждал о составе души, — я не позволю уничтожить единственный экземпляр аномалии, даже если однажды ты правда этого захочешь. — Он отклонился назад, чтобы увидеть её заплаканное лицо. — Так что этот вариант, Коёри, исключён. Ты останешься жить и продолжать генерировать противоречивые данные.       И это, как ни парадоксально, вытаскивало из трясины паники обратно в знакомый, токсичный, но живой мир, где она была не несчастной, а «уникальной аномалией».       Вдруг стало ужасно тихо, словно мир за пределами дома взял паузу, чтобы перевести дух. И если прислушаться всем существом, можно было уловить едва слышный, шелестящий звук снежинок. Махито услышал это первым, подняв взгляд к окну. Снег шёл крупными хлопьями, падал бесшумно, как опускающийся занавес. Новый и чистый слой ложился поверх разрухи, сглаживая очертания и погребая следы, превращая всё в белый холст.       Коёри почувствовала, как его тело слегка напряглось, она медленно оторвалась, дыхание почти ровное, лицо опухшее и разукрашенное следами слёз и запёкшейся крови. Она тоже посмотрела в окно.       Они вышли на крыльцо, на утро Коёри будет смутно помнить, как они там очутились и были ли вообще. Холодный воздух обжёг лёгкие, но сейчас это казалось приятным. Снег падал на них, тут же тая на горячей коже, но оседая на одежде и волосах. Махито стоял рядом, смотрел, как снежинки садятся на её ресницы, брови, как тёмные полосы его крови начинают смываться, стекая вниз по щеке.       Она повернулась, подняла широкий рукав своего кимоно, уже слегка влажный, и аккуратно провела по его скуле. Там, где несколько минут назад зияла рана, теперь была лишь гладкая кожа, шрам затянулся так же бесшумно. Кровь с её рукава, смешиваясь с талым снегом, исчезала, впитавшись в ткань.       Махито не шевелился Он видел, как люди убивают друг друга, прячутся, лгут. Как раскаиваются и снова лгут. Но никогда ему не доводилось видеть, чтобы человек, только что пробивший его душу, выплакавший свою ненависть и невозможность ненавидеть, теперь стоял перед ним в тихом снегопаде и стирал последствия. Они стояли под падающим снегом, два силуэта на фоне белой мглы, засыпающей их следы на крыльце.

***

      В доме было темно, никто не включал лампы. Разруха была оставлена в одной из комнат, а Коёри сидела на краю своего футона. Она смотрела на него, стоявшего в дверном проёме, всё ещё в потрёпанной, испачканной одежде. За всё это время не было сказано ни единого слова, они и не были нужны, сейчас казались бы слишком громкими в этом перемирии. Махито был частью этого хаоса, более того — его причиной и следствием, но теперь, когда буря улеглась, он казался просто здесь, словно так было всегда.       Он не уходил, стоял и смотрел, слушал противоречивый гул её души, пока вдруг не уловил в нём тонкую частоту: нерешительность, желание, страх. Он склонил голову, в полутьме его глаза казались огромными. — Скажи, — вымолвил он на грани слышимости.       Коёри вздрогнула, отрываясь от мыслей. — Что? — Просто попроси.       Коёри молчала. Сказать? Но слова казались такими огромными и опасными. Луна, выглянувшая из-за туч, бросила серебристую полосу через комнату, легла на Махито, осветив его профиль, высокие скулы, серебрянные ресницы. В этом свете он выглядел не монстром, а падшим ангелом, что стал тьмой, сохранив отблеск божественного лишь в оболочке. И в уголках его губ теперь таилась лишь мягкая тень улыбки. Как если бы он знал исход всего, что сейчас происходит, и лишь терпеливо ждал момент. — Останься.       Он переступил порог её комнаты. Подошёл, опустился на колени рядом с футоном, но не на него, а рядом, спиной к стене. Коёри осторожно легла, повернувшись к нему лицом, и натянула одеяло по самый нос.       Там, за снегом и лесом, простиралась остальная реальность, где у него были союзники, цели, задачи. Та реальность, где люди были просто материалом. Та, где существовал и силуэт в кимоно, который однажды решит, что лес Аомори — слишком громоздкая деталь в его идеальном чертеже. И тогда Махито придётся выбирать между природой, которая создала его, и аномалией, которая стоила сотни душ жалкого человечества. Он знал, какой финал предусмотрен для всех этих маленьких, дрожащих, лицемерных существ. Знал и никогда раньше не сомневался, это было просто частью его природы.