СНР: Чёрный Лебедь

Когда Дмитрий был совсем юным, отец часто брал его в командировки — «чтобы парень дело освоил». Они мотались из конца в конец страны, вечно в спешке, ведь, как-никак, дома всегда лучше. Отец повторял, что дом — это точка отсчёта. У каждого она своя. Оттуда начинается любой путь, и туда же он должен возвращаться. Но один случай запомнился Дмитрию особенно ярко. Они ехали в душном, дребезжащем поезде. В соседнем отсеке устроилась группа солдат — молодые, шумные, в форме без должного лоска. Отец то и дело фыркал, поглядывая на них: дисциплины ноль, совсем зелёные. В те годы Дмитрий был куда разговорчивее и легче шёл на контакт. Где и когда он растерял этот навык, оставалось загадкой. Солдаты устроили за столом целое пиршество. Они пили чай из армейских термосов, хотя по характерному спиртовому амбре в вагоне было ясно: в кружках плещется далеко не заварка. Кто-то перебирал аккорды на гитаре, выпевая хриплые, неуставные песни. Громовой хохот то и дело перекрывал стук колёс. Дмитрий подошёл к ним — то ли спросить что-то, то ли из чистого любопытства — и в итоге просидел с ними весь вечер. Их было четверо, и каждый казался выходцем из иного мира. Один выделялся особенно: парень лет двадцати пяти с угрюмым, тяжёлым лицом. Он лежал на верхней полке, не принимая участия в общем веселье, лишь изредка вставляя едкие комментарии. Самого словоохотливого звали Андрей. Он наклонился к Дмитрию, словно доверяя великую тайну: — Видишь Лёху? — он кивнул на угрюмого. — Это он для вида такой колючий. А на самом-то деле у него золотое сердце. Знаешь, сколько раз он меня из дерьма вытаскивал? Не сосчитать. Он нам всем как брат, а мне — ближе кровного. Братья, пацан, это те, кто готов стоять за тебя горой, а ты за них. Всё остальное — просто ярлыки. Андрей откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул. — Главное, понимаешь... не предадут. Даже если ты в корень накосячишь. Не отвернутся. Ты за них под пулю, и они за тебя, не раздумывая. Пойдут до конца. Если когда-нибудь найдёшь таких людей — не отпускай. Это дороже всего на свете. Голос Андрея звучал так искренне, что юный Дмитрий почувствовал странный трепет. Что-то, что годы спустя стало жечь его изнутри всякий раз, когда он смотрел на тех, с кем его связывала судьба. — Андрей, завязывай с нотациями, — хмыкнул Лёха сверху. — Да ладно тебе, — усмехнулся тот. — Пусть малец знает, что не всё в жизни сводится к уставу и приказам. И теперь, следуя по сырому туннелю за конвоем, уводившим Лэйн, Дмитрий зачем-то вспомнил этот разговор. Запах плесени и застоявшейся воды перебивал едкая вонь эсперамина, которая становилась невыносимой с каждым шагом. Тело предавало его. Ноги налились свинцом, каждая мышца стонала от истощения. Пульс — оглушительный барабанный бой в висках — мешал сосредоточиться. Его тянуло вперёд, к источнику запаха, к источнику его личного ада. Впереди размеренно шагали солдаты, предавшие всё, во что верил «Исход». Дмитрий видел Лэйн в центре колонны. На ней была та же одежда, что и в день их спуска к дому Михаила, только теперь она превратилась в окровавленные лохмотья. Вспоминая отчаяние в её глазах там, у машины, Дмитрий отчаянно надеялся, что эта кровь — его. Думать о том, что это её кровь, было невыносимо. Он должен был стать для неё тем самым «братом», который закроет собой от пули. Он обещал её уберечь. И не уберёг. Туннель сузился, и впереди забрезжил свет. Дмитрий замер, вжавшись в холодный бетон. Группа конвоиров вышла наружу, их силуэты растворились в сером мареве раннего рассвета. Дмитрий, держа пистолет наготове, осторожно последовал за ними. Воздух снаружи был тяжёлым и влажным. Запах гнили и стоячей воды забивал ноздри. Болото. Резкий свет после темноты туннелей ударил по глазам, заставив Дмитрия прикрыться рукой. Когда зрение прояснилось, он узнал это место — заброшенные железнодорожные пути. Те самые, где он когда-то встретил вербовщика. Только теперь его пронзила запоздалая мысль: та сделка была предложена самим дьяволом. По обе стороны путей гнили грузовые составы. Обшарпанные вагоны с облупившейся краской замерли на рельсах, за десятилетия успев зарасти густым сорняком. Солдаты в багровой форме выстроились вдоль полотна, образуя живой коридор. Впереди высился алтарь — грубое нагромождение металла и бетона. А за ним стоял Шостаков. В своём странном одеянии он походил на безумного пророка, взошедшего на кафедру. Лэйн грубо толкнули на колени перед алтарём. У Дмитрия внутри всё перевернулось. По обе стороны от Шостакова стояло по семь человек. Справа он заметил того самого бездомного: теперь его взгляд был не безумным, а пугающе сконцентрированным и холодным. Рядом с ним замерли «демоны», которых Дмитрий запомнил по первой встрече. Слева солдаты удерживали пленных. Среди них он увидел Яна, Павла и Анну. Дмитрий мысленно проклял всё на свете. Он же приказал им не идти за ним, ждать в безопасности, готовить отход. Какого черта они попёрлись следом? Он не мог гарантировать их спасение, не мог защитить всех сразу. Он чувствовал себя лишь крупицей, летящей сквозь бурю. Но сражаться за них — за тех, кто был ему дороже жизни, — он собирался до последнего вздоха. — Время настало, — прозвучал в его голове глубокий, леденящий голос. Шостаков смотрел прямо на его укрытие, словно бетонные стены были для него прозрачными. Он протянул руку в приглашающем жесте и отчётливо произнёс, не шевеля губами: — Подойди. Отдай мне книгу. Я знаю, ты принёс её. Для меня. «Книга. Чёртова книга... Ты всегда хотел только её. Но зачем?» Дмитрий застыл, вспоминая их первый разговор. Шостаков тогда обронил, что книга подчиняется лишь тому, кому она предназначена. Он не мог прикоснуться к ней, если её не отдадут добровольно. Слабость накатила новой волной. Дмитрий оперся о стену, судорожно хватая ртом воздух. Зрение затуманилось. Запах эсперамина усилился, выжигая остатки рассудка. Их взгляды встретились, и Дмитрий понял: прятаться больше нет смысла. Странная лёгкость вдруг разлилась по его телу. Он медленно вышел из тени, словно его движениями управлял опытный кукловод. Голос Шостакова зазвучал низко, почти шёпотом, но каждое слово ввинчивалось в сознание присутствующих: — Дети мои! — Шостаков развёл руки, как пастырь перед паствой. — Вы видите: небеса разверзлись. Мы все чувствуем их праведный гнев. Каждая печать — это не просто знак, это шаг в бездну. Мы видим это в алых рассветах, в расколах земли, в каждой потере. Это неизбежно. Но я, Дарующий Блага, принёс вам спасение. Он указал на семь массивных металлических сосудов, мерцавших перед алтарём. — Эти чаши должны быть пролиты! Кровь грешников и тех, кто осмелился бросить вызов Истине, очистит землю. Только так мы остановим небесный гнев. Только так мы защитим наш дом от уготованной ему участи! Солдаты вокруг внимали ему, не сводя глаз. Никто не преграждал Дмитрию дорогу, никто не хватался за оружие. Их глаза светились ядовитым изумрудным огнём — эсперамин выжег в них человеческое, превратив в потерянное звено между смертным и чем-то запредельным. Шостаков сделал из них монстров, а затем выдрессировал, как послушных псов. Дмитрий понимал: поддайся он тогда искушению, его ждала бы та же участь. Он шагал словно во сне, внутри безупречно выверенного кошмара. Пальцы немели, тяжёлый пистолет едва не выскальзывал из ладони, а сердце колотилось в горле. У алтаря Лэйн подняла голову. Их взгляды встретились на миг, полный немого отчаяния. Шостаков обвёл толпу взором и остановился на Дмитрии. Казалось, он видит каждое движение его души. — Но мне не хватает одного звена, — его тон стал мягким, вкрадчивым. — Проводника. Того, кто примет на себя тяжесть Истины. Того, кто свяжет эту землю с нашей единственной надеждой. Вокруг пополз одобрительный шёпот. Солдаты склоняли головы в едином порыве, словно в экстазе молитвы. Один из них указал рукой на Дмитрия. Шостаков торжествующе улыбнулся. — Ты ведь знаешь, что я прав. Ты искал искупления? Вот оно. Перед тобой. Дмитрий, подчиняясь чужой воле, достал Книгу Апокалипсиса и протянул её пророку. Тот принял дар с жадным блеском в глазах. — Теперь исполни то, о чем я просил. Дмитрий нашёл в себе силы выдавить лишь одно слово: — Нет, — прохрипел он, борясь с одышкой. Он до боли сжал рукоять пистолета. Он напрягал каждую жилу, но мышцы отказывались повиноваться. Невидимые цепи сковали его тело, парализуя волю и блокируя движения. — Ты не можешь сопротивляться, — Шостаков едва заметно усмехнулся. — Твоя борьба — лишь суета. Прими свою роль. Он небрежно махнул рукой. Солдат, удерживавший Лэйн, подтолкнул её к алтарю, и девушка упала прямо к ногам Шостакова. Другой конвоир рывком поднял её за плечи и вложил в руки золотой горн, покрытый вязью сложных узоров. Лэйн вздрогнула от прикосновения металла — её пальцы мгновенно покраснели, будто она схватилась за глыбу льда. — Труби, — приказал Шостаков. — Семь раз. Лэйн вскинула взгляд на Дмитрия. Она тоже боролась, но её тело исполняло чужой приказ. Её губы шевельнулись, пытаясь произнести имя Дмитрия, но не издали ни звука. Дмитрий хотел закричать, броситься к ней, но крик застрял в лёгких. Звук горна разорвал тишину. Оглушительный, протяжный, он резонировал в костях. Лэйн протрубила второй раз, затем третий. Вибрация в воздухе стала почти осязаемой. Солдаты запели — их грубые голоса слились в жуткий, монотонный хор, накатывающий неостановимой волной. Шостаков раскрыл Книгу. Страницы вспыхнули внутренним светом, едва его пальцы коснулись пергамента. Он заговорил на древнем, забытом языке, от звуков которого кровь стыла в жилах. Земля под ногами Дмитрия мелко задрожала. Прямо перед алтарём почва разверзлась, и из трещины вырвался столб ослепительного сияния. Свет был настолько яростным, что Дмитрий был вынужден заслониться рукой. Послышался резкий, сухой хлопок, похожий на шум гигантских крыльев, и перед алтарём соткалась фигура. Это был ангел. Его тело окутывал нестерпимый свет, а лицо сияло, как сверхновая звезда. Когда крылья за его спиной развернулись, воздух наполнился зловещим шипением, словно раскалённый металл погрузили в ледяную воду. Шостаков вскинул руки. Он начертил в воздухе светящийся символ, и вокруг существа сомкнулось сияющее кольцо. Ангел рванулся ввысь, но круг вспыхнул, ослепляя всех вокруг, и силовые линии притянули небесного гостя к грязной земле. Существо замерло, склонив голову в знак поражения. — Настал черед вернуть долги. Я обещал лишить тебя всего — так же, как ты когда-то лишил меня плоти. И я сдержу клятву, скреплённую нашей общей силой! — голос Шостакова изменился, утратив последние человеческие нотки. — Начинается истинное очищение! Пролейте кровь грешников! Демоны подхватили чаши, наполняя их мутной, зловонной жидкостью, сочившейся из их собственных незаживающих ран. Солдаты выхватили ритуальные ножи. Они волокли пленных к алтарю, бормоча черные молитвы. Нико была первой. Она не сопротивлялась, её ноги безвольно бороздили пыль. Когда нож занесли над её горлом, крик разорвал тишину. Дмитрий зарычал, чувствуя, как кулаки немеют от бессилия. Он смотрел, как кровь Нико стекает в чашу, и его рассудок начал трещать. Следующей была Анна. Страх пронзил Дмитрия, как электрический разряд. Он яростно забился в невидимых путах, и вдруг внутри что-то лопнуло. Паралич отступил. Не раздумывая, он вскинул пистолет и выстрелил. Пуля, ведомая его чистой яростью, вошла точно в шею Селиванову, который уже занёс нож над Анной. Лейтенант захлебнулся кровью, его хватка ослабла, и девушка сумела вырваться. Хаос захлестнул платформу. Солдаты открыли беспорядочный огонь. Кто-то стрелял в своих, кто-то впадал в безумие под воздействием эсперамина, бросаясь на товарищей с голыми руками. Дмитрия отбросило назад мощной волной психической энергии от алтаря. Он видел, как один из гвардейцев в ужасе развернул автомат против своих же, прежде чем его повалили и растерзали. Ян, пользуясь неразберихой, сумел перетереть верёвки на запястьях. Лицо его было искажено болью, но движения оставались точными. — Быстро, за мной! — рявкнул он, помогая подняться Анне и Павлу. Анна замерла, глядя на дрожащую от ужаса женщину рядом, но Павел подхватил её под локоть, увлекая прочь. — К вагону! — Ян указал на тёмный остов грузового состава. Они бежали под градом пуль. Шальной свинец настиг бежавшую рядом женщину — она рухнула замертво. Павел дёрнулся назад, но Ян стальной хваткой вцепился в его плечо. — Ей не помочь! Уходим! Анна оглянулась: солдаты уже тащили тело убитой к алтарю, чтобы собрать ещё тёплую кровь. Её ноги подкосились от ужаса. — Не останавливайся! — Ян толкнул её вперёд. Сзади донёсся зловещий рокот. Селиванов, зажимая рану на шее, из которой толчками выходила тёмная, почти чёрная кровь, стремительно сокращал дистанцию. Его глаза горели диким изумрудом, лицо раздулось, черты поплыли. Он двигался со скоростью, недоступной человеку. Ян резко затормозил. — Бегите! — он вытолкнул друзей к вагону. — Я задержу его! Павел замер. Оставить Яна здесь означало подписать ему смертный приговор. — Ян, нет... Селиванов прыгнул, как разъярённый зверь. Ян подхватил с земли обломок тяжёлой ржавой трубы, проверяя её вес. — Думаешь, железяка тебя спасёт? — прохрипел Селиванов через дыру в горле. Гротескная усмешка перекосила его лицо. Он начал кружить, выжидая момент для броска. Ян кружил вокруг противника, стараясь сохранять дистанцию. Он тянул время, понимая: в честном бою против этого чудовища у него нет ни единого шанса. Рана на шее Селиванова на глазах затягивалась, кровь перестала хлестать, оставив на воротнике рубашки огромное алое пятно. Его лицо исказилось в гримасе садистского удовольствия — он упивался своим превосходством. Селиванов сделал резкий выпад, и Ян едва успел отпрянуть. Труба со звоном врезалась в локоть лейтенанта, но тот даже не поморщился. — Слишком медленно, — прохрипел он. С пугающим спокойствием Селиванов перехватил трубу одной рукой и, вырвав её, отшвырнул в темноту, как ненужную щепку. Последовал ответный удар. Ян попытался уклониться, но кулак Селиванова врезался ему в грудь с силой кузнечного молота. Парня отбросило на несколько метров. Он с глухим стуком рухнул на рельсы, приложившись затылком о сталь. В ушах взорвался звон, мир поплыл. Ян попытался подняться, но резкая боль в основании черепа парализовала тело. Селиванов вырос над ним, как неумолимый палач. — Ты — ничтожество, — буднично произнёс он, доставая пистолет. Ян, шатаясь, оперся на одну руку, другой судорожно сжимая голову. Сознание кричало: «Двигайся!» Но мышцы не слушались. Селиванов медленно поднял ствол. В этот миг резкий крик разорвал воздух. Чёрная тень обрушилась сверху. Ворон, словно порождение самого мрака, вцепился Селиванову в лицо. Ян в оцепенении наблюдал, как птица рвёт когтями кожу, а клювом бьёт точно в глазницы. Селиванов закричал — не от боли, а от ярости. Он беспорядочно махал руками, пытаясь сбросить пернатую тварь, но ворон уворачивался, продолжая свою кровавую работу. Только когда лейтенант окончательно ослеп, птица взмыла вверх. Собрав последние крохи сил, Ян поднялся. Ноги подкашивались, но он видел цель: боевой нож на ремне Селиванова. Нужно было забрать его до того, как эсперамин запустит регенерацию и вернёт врагу зрение. Ян замер, выжидая. Ослепший Селиванов тяжело дышал, принюхиваясь, как зверь. — От тебя несёт страхом, — прорычал он, подаваясь вперёд. — Сейчас мы это исправим. Он выхватил из кармана шприц-ручку с изумрудной жидкостью. Понимая, что вторая доза сделает лейтенанта неуязвимым, Ян рванулся в атаку. Вложив всю ярость в один бросок, он выбил стимулятор из рук врага. Селиванов, натренированный тысячами рукопашных схваток, нащупал противника вслепую и мёртвой хваткой вцепился Яну в горло. Но хватка уже была не той. Сверхсила отступала, сменяясь резким откатом. Организм, перегруженный химией, начал сдавать. Ян, задыхаясь, рванул нож из кобуры лейтенанта и нанёс решающий удар. Клинок по самую рукоять вошёл в грудь Селиванова. Тело офицера дёрнулось. Он попытался что-то сказать, но из разорванного горла вырвался лишь кровавый хрип. Ян разжал пальцы и отшатнулся. Селиванов сделал ещё один нетвёрдый шаг, его колени подогнулись, и он рухнул на рельсы. Неподвижно. Навсегда. Ян стоял над трупом, судорожно глотая холодный воздух и стирая кровь с лица. Тишина, воцарившаяся на путях, казалась оглушительной. *** Шостаков замер у алтаря, возвышаясь над хаосом, словно дирижёр симфонии разрушения. Его руки, окутанные дымной энергией, казалось, разрывали само пространство, вытягивая силу из ангела. Мощь небесного существа лилась ослепительными лучами, окружёнными зловещей, темной аурой. Ангел издавал гулкие, вибрирующие звуки — то ли молитву, то ли предсмертный стон. Шостаков закрыл глаза, впитывая свет, как истинный гурман. Его кожа начала переливаться мрачным серебром, а вены на висках вспыхнули янтарным огнём. Ритуал менял его: черты лица становились изысканно-ужасающими, чужими. Он перерождался, окончательно сбрасывая человеческую маску. Ветер взвыл сотнями голосов, проклинающих и молящих одновременно. Земля содрогалась. Небо затянуло тяжёлыми тучами, в которых пульсировали багровые молнии. Воздух стал густым и обжигающим, словно в печи. Это был ад — тот самый родной дом, который Дмитрий помнил на подсознательном уровне. Туда вели все пути, и выхода оттуда не существовало. Дмитрий пробирался сквозь обломки, едва сдерживая крик. Недавнее ранение, хоть и зашитое профессионалами, отозвалось острой, вспарывающей болью в боку. Тело отказывалось служить, ноги вязли в грязи. Но он продолжал ползти, ведомый единственной целью: найти Лэйн. Грохот и крики мешали думать. Одержимые яростью солдаты метались по платформе. Дмитрий уже не понимал, кто враг, а кто союзник — в этой бойне все были лишь пешками в игре пророка. Лэйн лежала у самого подножия алтаря. В её руках был зажат золотой горн — чудовищный артефакт, который, казалось, выпил из неё всю жизнь. Дмитрий буквально дополз до неё, схватил за плечо и встряхнул. Её лицо было мертвенно-бледным, губы потрескались, а взгляд казался пустым, обращённым внутрь себя. — Лэйн! — хрипло выкрикнул он. — Очнись! Она медленно повернула голову и коснулась его щеки холодными пальцами. — Всё уже решено за нас, Дмитрий... Я видела это в Книге. Я знаю, чем всё кончится. — Она убрала с его лба прилипший окровавленный локон. — Ничего не решено! — рявкнул он, перехватывая её руку. — Мы сами пишем свою судьбу. Мы остановим это. В её глазах, с трудом фокусирующихся на нем, блеснули слезы. — Великий обман раскроется в час седьмой, — прошептала она пересохшими губами. — Мир обречён в любом из сценариев. Это их задача. То, что они называют спасением — лишь иллюзия. — Пророчества ошибаются, как и пророки, — прошипел Дмитрий. — Перед смертью твой отец сказал, что спрятал дар. А любой дар можно превратить в оружие. Мы ничего не потеряем, если попробуем. Из последних сил он вытащил из кобуры пистолет, найденный в могиле Михаила. Вороненый металл излучал неестественный холод, иней мгновенно покрыл пальцы Дмитрия. Лэйн смотрела на оружие с ужасом и тревогой. — Ты видел его перед смертью? — дрожащим голосом переспросила она. Дмитрий поднялся на колено, целясь в Шостакова. Руки ходили ходуном, боль ослепляла, но он стиснул зубы. Шанса на второй выстрел не будет. — Это единственный путь, — бросил он, скорее себе, чем ей. Он нажал на спуск. Грохот выстрела напомнил нечто среднее между треском молнии и погребальным звоном колокола. Пуля вырвалась из ствола, оставляя за собой шлейф густого сизого дыма. Снаряд вошёл Шостакову точно в грудь. Дмитрий замер, ожидая, что пророк рухнет, что мир остановится... Но Шостаков лишь медленно опустил взгляд на свою грудь. Он ухмыльнулся. Рана затянулась мгновенно, оставив лишь лёгкое облачко дыма, которое тут же развеялось. Пророк посмотрел на Дмитрия с почти отеческим сожалением. — Ты действительно верил, что я позволю тебе найти оружие против меня? — голос Шостакова заполнил пространство. — Это трогательно, Дмитрий. Правда. Дмитрий выстрелил снова, а затем судорожно потянулся за последней пробиркой с хризмоном, надеясь на чудо. Но Шостаков коротким, небрежным движением пальцев породил невидимую волну. Сила ударила Дмитрия по рукам, выбивая стекло. Последняя надежда с негромким звоном разбилась об алтарь. — Разве ты ещё не понял? — с усмешкой произнёс Шостаков. — Это действует только на тех, кто не искушён. А я давно перешагнул этот порог. Дмитрий бессильно опустил пистолет. Осознание того, что все усилия были напрасны, отозвалось в душе выжигающим отчаянием. Шостаков у алтаря упивался моментом, как истинный манипулятор, пожиная плоды своей грандиозной иллюзии. С каждой каплей энергии, вырванной из хаоса, его облик всё сильнее отдалялся от человеческого. Он посмотрел на Дмитрия, чьи руки беспомощно повисли вдоль тела, и снисходительно ухмыльнулся: — Ты всё ещё веришь, что служишь великой цели? Я предлагал тебе свободу, новую жизнь. — Шостаков развёл руки, обращаясь к беснующейся толпе и самому небу. — И я всё ещё готов быть щедрым, несмотря на твои жалкие попытки мне помешать. Когда на земле воцарится истинный ад, я позволю тебе наблюдать за страданиями тех, кто тебе дорог. Ты будешь смотреть, Дмитрий... и ничего не чувствовать. Дмитрий с трудом поднял голову. Горячий, спёртый воздух обжигал лёгкие, каждое дыхание давалось с хрипом. Лэйн внезапно мёртвой хваткой вцепилась в его ладонь. — Ты... говорил, что хочешь спасти мир, — прохрипела она, обращаясь к пророку. — Спасти? — Шостаков расхохотался, и этот смех прозвучал как раскат грома над руинами. — Я не спаситель. Я — Творец. Создатель порядка, в котором моя воля станет единственным законом. Человечество слишком слабо, чтобы выжить самостоятельно. Я стану тем, кто поведёт его по пути абсолютной силы. Он шагнул вперёд. Сияние ангела, запертого в круге, не отбрасывало тени на его лице — свет просто поглощался его кожей, мерцающей, словно живой металл. — Уже чувствуешь боль? — бросил он через плечо томящемуся существу. — Ты считал, что даже в бездне мне не должно быть места. Ты был прав. Там слишком тесно для таких, как я. Но этот мир... — Шостаков сделал паузу, оглядывая хаос с видом художника, любующегося холстом. — Этот мир — мой. И я напишу на нём свои законы. Жаль, что из небытия ты не сможешь оценить финал. Он втянул новый поток энергии. Ангел болезненно дёрнулся. Величественное сияние существа начало гаснуть, покрываясь глубокими, тёмными трещинами. Лэйн смотрела на это с немым обречением, в сотый раз прокручивая в голове строки из Книги. Она искала лазейку, ошибку в переводе, любую, даже самую ничтожную надежду. Внезапно в её сознании раздался голос — чёткий, вибрирующий, лишённый земных интонаций. Ангел смотрел прямо на неё. — В природе нет силы, равной воле Создателя и ярости Уничтожителя, — произнёс он внутри её разума. — Ты — единственная, в ком течёт капля этой силы. Ты можешь остановить его. А я стану твоим проводником. Оружие против бессмертных... используй его. Лэйн судорожно обхватила голову руками, заглушая звон. Дмитрий вздрогнул, заметив её состояние. — Лэйн! — он грубо схватил её за плечо. — Что с тобой? Очнись! — Я... слышу его, — прошептала она, задыхаясь от нахлынувших образов. — Слышу голос. Ангел... он говорит со мной. Говорит, что я должна стрелять. — Чем? У меня пусто! — Дмитрий взглянул на свой бесполезный пистолет. В его голову пришла безумная мысль, но он боялся озвучить её. Надежда была слишком хрупкой. — Если Анна и Павел живы, у них могут быть патроны. Те самые, из тайника... Лэйн медленно кивнула, но её глаза были полны первобытного страха. Дмитрий попытался подняться, но мир перед ним окончательно почернел. Он снова опустился на колено, жадно хватая раскалённый воздух. — Дмитрий, ты не найдёшь её в таком состоянии, — тихо сказала Лэйн, и в её голосе послышалась болезненная решимость. — Я знаю, что тебе предлагал Шостаков. Он сам мне рассказал. Ты можешь возненавидеть меня за эти слова, но тебе нужны силы. И единственное, что может их дать… — Эсперамин, — закончил он, и в этом слове было всё его отвращение. — Ты видел, что делают солдаты. Они используют его, чтобы стать сверхлюдьми. Тебе придётся сделать то же самое. Дмитрий замер. Мысль о том, чтобы добровольно вколоть себе дрянь, которая ставит его на одну ступень с предателями и превращает в чудовище, вызывала тошноту. Но он понимал: сейчас не время для чистоплюйства. С побочными эффектами и собственной совестью он разберётся потом. Если это «потом» вообще наступит. Если он не сделает этого сейчас — Шостаков просто раздавит их. Дмитрий стиснул зубы. Его взгляд метался между Лэйн и телами солдат, усеявшими пространство вокруг алтаря. Один из трупов лежал совсем рядом. Дмитрий подошёл к нему и рванул клапан на кармане в поисках инжектора. Какая-то тёмная, забитая в самый угол сознания часть его души в этот миг торжествовала. Он поднял шприц-ручку. Прозрачный контейнер был наполовину заполнен фосфоресцирующей зелёной жидкостью, переливавшейся, словно ртуть. — Это неправильно, — прошептал он, пытаясь убедить себя в последний раз. Дмитрий закрыл глаза, сделал резкий вдох и вогнал иглу в мышцу. Эсперамин хлынул в кровь, обжигая вены, словно расплавленная лава. Мгновение — и его зрачки затопил ядовито-зелёный свет. Боль испарилась, слабость сменилась первобытной, неукротимой энергией. Сомнения исчезли, оставив после себя ледяную, пугающую ясность. Восприятие обострилось до предела: он слышал каждый стон, видел каждую пылинку в лучах магического сияния. Лэйн бросила на него взгляд, полный ужаса и сожаления — так смотрят на созданного своими руками монстра. Но Дмитрий уже не раздумывал. Он мёртвой хваткой вцепился в её руку. — Держись рядом, — приказал он. Голос стал ниже, в нем прорезался животный рык. Он сунул ей в руки пистолет. Солдаты Шостакова заметили движение и бросились в атаку. Дмитрий сорвался с места, развивая нечеловеческую скорость. Он не просто уклонялся от выстрелов — он видел траектории пуль. Удары его крушили кости так легко, словно это был сухой хворост. Одним рывком он подхватил ближайшего врага и швырнул его в бетонную стену с такой силой, что тот обмяк прежде, чем коснулся земли. Тело знало, что делать. Но вместе с силой пришла тьма — густой, подавляющий гнев. Ярость затмила разум. Ему хотелось уничтожать. Мстить за годы безмолвного подчинения, за каждую ошибку, за каждое неправильное решение. Он хотел разбить реальность вдребезги, не щадя собственных рук — так же, как то зеркало в переходе. Оборвать все нити. Стать, наконец, свободным от груза человечности. — Дмитрий! — крик Лэйн вырвал его из кровавого тумана. — Анна! Мы должны найти Анну! Он судорожно выдохнул, заставляя разум сфокусироваться на цели. Они двинулись через поле битвы, прорубая просеку в рядах солдат. Лэйн едва поспевала за его стремительными, рваными движениями. Наконец они увидели Анну и Павла, укрывшихся за ржавым остовом вагона. Дмитрий рванулся к ним, его глаза всё ещё пульсировали изумрудным огнём. Увидев приближающуюся фигуру, Павел вскочил и вскинул трофейный автомат, с лязгом передёргивая затвор. — Стой, где стоишь! — рявкнул Павел, целясь другу прямо в переносицу. — Я видел, что ты творил там. Ты один из них, да? С самого начала был с ними? Водил нас всех за нос?! — Что за ерунду ты несёшь? — Отвечай! — Не сейчас, нет времени, — сухо приказал он, его голос стал с трудом узнаваемым. — Да что ты говоришь? Для серьёзных разговоров у тебя никогда нет времени! — Павел шагнул вперёд, не опуская автомат. — Ты был там, с ним. Отдал ему книгу. Вот зачем ты её таскал, да? Позволил Шостакову устроить этот ад! Я видел, как ты принял их мерзкую дрянь. Ты предал нас, Дима. — Нам нужны те патроны, из тайника, — рявкнул Дмитрий, и его глаза полыхнули изумрудом. — Они у вас? — Да. Но ты их не получишь. Дмитрий медленно двинулся вперёд, держа руки на виду. Внезапным, смазанным движением он выбил автомат из рук Павла. Грянул выстрел — пуля ушла в небо, не причинив вреда. — Беги! — приказал Дмитрий Анне, не оборачиваясь. — Я разберусь. В глазах Анны застыл первобытный ужас. Она порывалась вмешаться, помочь, но ядовито-зелёное сияние в глазах брата заставило её отступить. Она понимала: против этой версии Дмитрия она не продержится и секунды. Стиснув зубы, Анна покрепче перехватила сумку с пробирками и бросилась прочь. Лэйн рванула следом. Павел попытался перехватить её, но Дмитрий уже был рядом, блокируя его жёстким захватом. Кулак Павла молниеносно впечатался Дмитрию в челюсть. Голова мотнулась, рот наполнился кровью, но боли не было — эсперамин выжег нервные окончания. — Ты мне не враг, — холодно произнёс Дмитрий, сплёвывая в пыль. — Но, если это единственный способ... мне жаль. Павел бросился в атаку, нанося резкий прямой левой — он бил так, словно хотел физически выбить из друга эту неестественную силу. Дмитрий парировал, уходя с линии удара, и коротко ткнул локтем в ребра. Павел отпрыгнул, чудом избежав перелома. — Быстро, — выдохнул Павел, закрывая голову. — Но недостаточно. Дмитрий не ответил. Под действием препарата мир для него замедлился. Он видел каждое сокращение мышц Павла. Он мог бы убить его одним ударом в висок, но вместо этого атаковал колено — аккуратно, лишь чтобы сбить устойчивость. Павел сменил стойку и ответил боковым в шею. Кулак лишь вскользь задел плечо Дмитрия. Павел перехватил его запястье, пытаясь вывернуть руку на излом, но Дмитрий использовал инерцию. Он вывернулся, перехватил инициативу и ударил коленом в живот. Павел охнул, но не сдался — он вцепился в куртку Дмитрия и, используя вес противника, бросил его через бедро. Дмитрий перекатился через плечо и мгновенно вскочил на ноги. — Ты стал медленнее, — бросил Павел, тяжело переводя дыхание. — А ты стал слишком много болтать! — огрызнулся Дмитрий, идя на новый сближение. Он поднырнул под боковой удар Павла и обхватил его за талию. Павел, опытный боец, заблокировал бросок и обрушил серию коротких ударов локтями в плечи и затылок Дмитрия. Тот не разжал хватку — напротив, поднял Павла и жёстко впечатал в землю. Павел ударился спиной, но тут же потянул Дмитрия за собой. Они сцепились в партере, меняя позиции. Дмитрий прижал Павла коленом к земле, блокируя его выдохи. — Ты никогда не был монстром, Димка... — прохрипел Павел, глядя в его светящиеся глаза. — И я не дам тебе им стать. Дмитрий ударил ногой по бедру Павла, разрывая захват. Они снова вскочили, кружась друг напротив друга. Это была битва равных только потому, что один не хотел убивать, а второй сражался за душу друга. — Ты не понимаешь! — выкрикнул Дмитрий, и в его голосе прорезалось человеческое отчаяние. — Всё... всё, что я делаю, я делаю ради вас! Павел, не слушая, снова бросился в атаку. Схватка продолжалась — хаотичная, яростная и в то же время пугающе точная. В каждом замахе и блоке чувствовался уровень подготовки обоих. Это одновременно напоминало и совершенно не походило на их ребяческие разборки во дворе, когда эмоции зашкаливали, и драка была единственным способом выплеснуть накопившуюся боль. За долгие годы дружбы таких стычек у них было всего две или три, и причины теперь казались смешными — что-то не поделили, в чем-то не сошлись. Воздух был пропитан потом и недосказанностью. Температура росла, раскаляя металл рельсов. Дмитрий стоял напротив Павла, тяжело и надсадно дыша. Его глаза светились неестественным, фосфоресцирующим изумрудом, а лицевые мышцы дёргались в бессознательной гримасе ярости. Казалось, он в любую секунду может либо взорваться, либо рухнуть замертво. Павел застыл в боевой стойке, наблюдая, как друга начинает шатать. Дмитрий качнулся вперёд, его движения стали рваными, лишёнными прежней отточенности. Со стороны казалось, что внутри него ведётся ещё одна, куда более страшная битва. Так оно и было. Дмитрий огляделся, и мир в его глазах окончательно превратился в преисподнюю. Невыносимый жар плавил реальность. Горячий воздух обжигал гортань. Сквозь дым он видел уже не солдат, а гротескных созданий, каких не встречали даже самые искушённые экзорцисты. Галлюцинации, рождённые эсперамином, смешивались с прорывающейся реальностью Шостакова. — Дим... — хрипло выдавил Павел. Ответом был звериный рык — звук, в котором не осталось ничего человеческого. Дмитрий бросился вперёд с пугающей скоростью, но его атака была слепой. Павел уклонился, чувствуя, как раскалённый кулак друга пронёсся в миллиметре от виска. Павел попытался перехватить его руку, но Дмитрий вырвался и нанёс короткий, страшный удар локтем в живот. Боль ослепила Павла, заставив его вскрикнуть. Этот удар, в отличие от прежних, был нанесён со свирепой, неконтролируемой мощью. — Это та дрянь так с тобой?! — прокричал Павел, хватая друга за плечи и пытаясь удержать на месте. Он не понимал, что делать — бить в ответ или пытаться спасти то, что осталось от Дмитрия. — Ты не справляешься, слышишь?! Остановись! Дмитрий дёрнулся, стряхивая его руки. Он ударил Павла в грудь так сильно, что тот отлетел назад, врезавшись в бетонную стену. Воздух с присвистом вышел из лёгких Павла, но он, пошатываясь и хватаясь за стену, сумел подняться. Дмитрий не стал преследовать его. Он рухнул на колени, содрогаясь всем телом и судорожно хватая ртом раскалённый воздух. ***             Анна бежала вдоль бесконечных составов, хриплое дыхание смешивалось с хрустом гравия под ногами. Ржавым вагонам, казалось, не было конца. Лэйн не отставала, её голос доносился из-за спины, становясь всё ближе. — Отдай пробирку, Анна! — голос Лэйн звучал надсадно, почти умоляюще. — Ты обречёшь нас всех! Лёгкие Анны горели, от жары мир перед глазами плыл пятнами. Но она не сдавалась. Завернув за угол, она оказалась в лабиринте из строительного мусора и проржавевших конструкций, брошенных здесь ещё десятилетия назад. Анна надеялась затеряться в этих горах грунта и металла, но быстро поняла, что угодила в тупик. Она обернулась, тяжело хватая ртом воздух. Лэйн остановилась в нескольких шагах, её грудь судорожно вздымалась. — Отдай мне сыворотку, — повторила Лэйн. Её голос окреп, но руки продолжали мелко дрожать. — Она нужна мне. — Зачем? Чтобы уничтожить её? Или нас? — Анна прижала сумку к груди. — Думаешь, я поверю в твоё «общее дело»? Это не просто инструмент для выживания, это уникальное открытие! Прорыв! Анна лихорадочно огляделась. Выход был только один — наверх, по груде неустойчивого металла. Она знала, что лазание никогда не было её сильной стороной, но выбора не оставалось. — Я не вру! — Лэйн сделала шаг навстречу, протягивая ладонь. — Я смогу нас спасти! Просто отдай её мне! Анна отступила, упёршись спиной в холодную железную балку. — Я знаю, что тебе на меня плевать, — тихо сказала Лэйн. — Но неужели ты хочешь сдохнуть здесь? Эта пробирка тебе дороже собственной жизни? — Не увидев ответа, она выкрикнула: — А мне не плевать на свою! Я хочу жить! Анна лишь покачала головой, до белизны в костяшках сжимая ремень сумки. — Так вот в чём дело... Ты просто спасаешь свою шкуру. Готова пустить под откос уникальный материал ради призрачного шанса. Это дар Михаила, и другого у нас не будет. Лэйн горько, почти безумно рассмеялась. — Будет. Но намного хуже, — прошептала она, словно пророчица, увидевшая финал истории. Анна прищурилась, пытаясь понять: были ли эти слова плодом помутившегося разума или пугающей истиной. В следующую секунду Лэйн рванулась вперёд, вцепившись в сумку. Завязалась потасовка. Лэйн была слабее, но действовала с отчаянием загнанного зверя. Анна легко оттолкнула её, заставив повалиться на гравий. Пользуясь заминкой, она начала карабкаться вверх по железкам, но Лэйн мёртвой хваткой вцепилась в её одежду, повалив на землю. Анна, будучи крепче и лучше подготовленной физически, снова отбросила Лэйн и рванулась к вершине насыпи. — Ты не оставляешь мне выбора! — взвизгнула Лэйн. В её руке тускло блеснул шприц-тюбик с эсперамином, подобранный у убитого солдата. Лэйн бросилась вперёд. Игла вошла Анне под лопатку прежде, чем та успела обернуться. Анна вскрикнула. Её тело пробила мощная судорога. Сердце пустилось вскачь, выламывая ребра — для неподготовленного человека такая порция была чистым ядом. Ноги Анны подкосились, и она рухнула на острый гравий, теряя сознание от болевого шока. — Теперь мы квиты, — безразлично бросила Лэйн, срывая сумку. — Позже ты всё поймёшь, — прошептала она и бросилась прочь, оставив Анну одну. Лэйн пробиралась к алтарю, прячась за остовами вагонов и грудами тел. Хаос вокруг перестал быть стихийным; теперь было ясно — это организованная бойня, жатва Шостакова. Раскалённый воздух обжигал лицо, солёный пот застилал глаза. В ушах стоял гул, в котором крики умирающих сливались с грохотом выстрелов. Воздух превратился в густую взвесь из запаха горелой плоти, химии и железа. Чем ближе она подходила к эпицентру, тем невыносимее становилось пекло. Энергетические вихри, исходящие от ангела и Шостакова, сбивали с ног. Лэйн уже не бежала — она ползла по растрескавшемуся камню, испачканному чужой кровью. Ангел, запертый в сияющем кольце, наблюдал за ней немигающим, нечеловеческим взглядом. Его свет потускнел, крылья судорожно дёргались, искривляясь от невыносимой боли. Шостаков возвышался над ним, триумфально улыбаясь. Его кожа мерцала, как раскалённый чугун, а в глазах полыхало безумие бога-самозванца. Лэйн чувствовала, как волна его ликования парализует её волю. Дрожащими руками она зарядила в пистолет особую ампулу, извлечённую из сумки Анны. В голове набатом стучал один вопрос: «Почему я?». Дмитрий — солдат, он умел убивать. Она же — нет. Почему у неё должно получиться то, на чём сломался он? «Потому что в тебе течёт сила», — голос ангела прозвучал в сознании, холодный и величественный. «Подойди. Я направлю твою руку». В отличие от приказов Шостакова, этот голос не превращал её в марионетку. Напротив, он давал ей опору, оставляя право выбора. Лэйн подползла ещё ближе, с трудом поднимая ставшее непомерно тяжёлым оружие. Задержала дыхание, ловя Шостакова в прицел. Словно почувствовав угрозу, пророк повернул голову. Его глаза, полные бездонного презрения, впились в неё. Лэйн накрыла волна первобытного ужаса. Казалось, из самой глубины её подсознания потянулись чёрные, липкие руки, вымазанные в гудроне. Они утягивали её в бездну, шепча, что сопротивление бессмысленно. Но она хотела жить. Бежать. Выбросить этот проклятый металл и исчезнуть. — Ты, горсть пепла и праха, дерзнувшая бросить вызов замыслу Высших! — прогремел голос Шостакова, сотрясая рельсы. — Неужели ты вообразила, что рука гончара подвластна глине?! Руки Лэйн дрожали, сердце гулко билось в горле, отзываясь тупой болью в висках. Многотонный груз вины и ужаса давил на грудь, но она нашла в себе силу, превосходящую страх. Глядя на ослепительное, непостижимое существо в круге, она ощутила, как внутри вспыхивают тысячи солнц. Колебания исчезли. Страх, которым Шостаков сковал её волю, начал отступать, превращаясь в холодную решимость. Она вспомнила всё: первую встречу с Дмитрием, предсмертный хрип отца, вечный побег. И она выстрелила. Ангел направил её руку, как и обещал, превращая хаос в идеальную траекторию. Время застыло. Пространство вокруг алтаря натянулось, как струна. Шостаков успел сделать шаг назад, вскинув руку в попытке прервать полет снаряда, но пуля — не просто свинец, а носитель «дара», — вошла ему точно в грудь. Он схватился за рану, из которой вместо крови ударил ослепительный, невыносимый свет. Шостаков выгнулся, его лицо исказилось в нечеловеческой агонии — хризмон изнутри выжигал его демоническую суть. В голове Лэйн громом прогремел приказ ангела: «Разорви узы!» Не отдавая себе отчёта, ведомая лишь этим чудовищным голосом, Лэйн схватила тяжёлый осколок ритуального алтаря. Она с силой бросила его на землю, перекрывая сияющую линию круга в месте его смыкания. Энергетическая стена дрогнула и лопнула с оглушительным звоном. Ангел взмахнул исполинскими крыльями, раскрывая их во всем убийственном величии. Он молча взирал на корчащегося Шостакова, и в этом взгляде не было ни гнева, ни милосердия — лишь ледяная вечность. С неба хлынули капли чёрного дождя, обжигающие кожу, словно кислота. Ветер мгновенно перерос в ураган. Тела ангела и Шостакова начали распадаться: одно — в чистый свет, другое — в серый, тлеющий прах. Из глубоких трещин под их ногами вырывалась сырая энергия небытия, испепеляя всё на своём пути. Лэйн прижалась к камням, закрыв голову руками. — Мы возвращаемся туда, откуда были призваны, ибо не пришёл ещё час Последней битвы, — голос ангела перекрывал рёв бури. — Лишь в день Великого Суда свет одолеет тьму или бездна поглотит всё сущее навсегда. Шостаков сделал последний шаг. Его пальцы осыпались пеплом, тело рухнуло на колени. С криком, пронзившим само мироздание, он исчез в яростной вспышке. Волна раскалённого урагана смела остатки алтаря, тяжёлые камни и солдат, не успевших найти укрытие. Лэйн отбросило назад. Последнее, что она увидела — небо, чернеющее и расплывающееся, словно от пролитой туши. От Шостакова не осталось ничего, кроме оплавленного, дымящегося следа на изувеченной земле. Слезы сами потекли по её лицу, смывая кровь и копоть.