Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Штаб-квартира на Виктория-Эмбанкмент встретила их стерильным блеском стекла и стали, сдержанными голосами и взглядами, в которых читалось профессиональное любопытство и легкая насторожённость. «Русские специалисты по маньякам» их представили, как «детектив-супервайзер Сабурова» и «доктор Сопкина, консультант по криминальной психологии и анализу поведения». Брифинг вел сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти — детектив-суперинтендант Грэм Картер. На экране мелькали слайды: фотографии жертв, виртуальные следы, сложные схемы денежных переводов. Все было безупречно оформлено, логично, холодно. И абсолютно тупиково. «Куратор» не оставлял ДНК, не попадал в камеры лицом, его цифровые следы обрывались в глубинах даркнета. Каждое убийство было тщательно инсценировано. Банкир, найденный в своем кабинете, утопленный в гигантской хрустальной чернильнице, наполненной дорогим портвейном (аллюзия на миф о Мидасе?). Хранительница музея, задушенная старинным шелковым шарфом и аккуратно уложенная в античный саркофаг. Каждой жертве оставляли артефакт — редкую книгу, гравюру, монету. Все предметы были подлинными, дорогими и… криптовалютными ключами к части украденных средств. — Мотив? — спросила Даша, когда Картер закончил. — Мотив, детектив Сабурова, кажется, находится на стыке финансовой выгоды и явного психического расстройства, — ответил Картер. — Он не просто ворует. Он создает… коллекцию. Коллекцию смертей, каждая из которых — произведение искусства в его извращенном понимании. — Это не психическое расстройство в клиническом смысле, — тихо, но четко произнесла Маша. Все взгляды устремились на нее. — Это гипертрофированная нарциссическая потребность в признании. Он не просто убивает. Он воспитывает. Он «курирует» вкус своих жертв и… нас. Зрителей. Он оставляет подсказки не для того, чтобы его поймали. А для того, чтобы его оценили. Поняли глубину замысла. В комнате повисла тишина. Британские коллеги переглядывались. Такого угла они не рассматривали. — Доктор Сопкина, вы предполагаете, что он хочет общения? — спросила женщина-аналитик с жестким взглядом. — Он его уже ведет, — ответила Маша. — Через эти артефакты, через выбор жертв и обстановки. Он ведет лекцию. А мы… пока что нерадивые студенты, которые не могут прочитать учебный план. Даша скрыла улыбку. Маша говорила на своем, сложном языке, но ее слова, как всегда, попадали в цель. Им выделили кабинет с двумя столами и доступ ко всем материалам. Первые дни ушли на погружение. Маша с головой ушла в артефакты, в биографии жертв, в культурные отсылки. Она практически не говорила, только делала пометки в своем бумажном блокноте, окружив себя стопками распечаток. Даша занималась организационной частью: налаживала контакты, вникала в местные процедуры, отсекала попытки британских коллег относиться к Маше как к «странной русской гадалке». Вечерами они возвращались в свою квартиру, отряхиваясь от дождя и не всегда скрытой напряженности. Ритуал с чаем стал священным. Маша заваривала новый сорт, и они молча сидели у окна, глядя на огни города, пока Маша не начинала говорить. Не отчетливо, а как бы думая вслух, выпуская наружу клубок мыслей, спутанных нитей и озарений. — Он старше, чем мы думаем, — сказала она как-то вечером, держа в руках чашку с «Дарджилингом». — Не по возрасту. По духу. Он аристократ. Не крови, но духа. Он презирает современных жертв — банкиров, нуворишей. Он их «исправляет», превращая в искусство. Но это искусство… тоскливое. Полное ностальгии по какому-то утраченному порядку. — Какому? — спросила Даша, массируя виски. — Советскому? — предположила Маша. — Нет, слишком просто. Имперскому? Британскому? Он использует символы разных культур. Но есть общее… безупречная, холодная эстетика. Отсутствие хаоса. Смерть как акт высшего контроля. Она замолчала, и Даша поняла, что на сегодня хватит. Она забрала у Маши пустую чашку, поставила свою и, не говоря ни слова, повела ее в спальню. Здесь, в темноте, под шум вечного дождя, был другой язык. Язык прикосновений, которые смывали чужие мысли, чужой холод. Они любили друг друга тихо, устало, но с той благодарной нежностью, которая рождается только у тех, кто вместе прошел через огонь и теперь вместе борется с ледяной водой. Это было их причастие, их способ сказать: «Я здесь. Мы вместе. И завтра мы продолжим». Через неделю Маша пришла в кабинет с сияющими глазами. На доске она нарисовала схему. — Он не один, — заявила она. — У него есть ученик. Или подражатель. Посмотрите на хронологию. Первые три убийства — виртуозны, идеальны в своей символической завершенности. Последние два… В них есть сбой. Незначительный, но заметный для того, кто ценит детали. В убийстве хранительницы музея использован шарф чуть более позднего периода, чем саркофаг. Диссонанс в полтона. В деле с банкиром… Портвейн был не того года, который идеально соответствовал бы мифу. Это не ошибка «Куратора». Это почерк того, кто учится. Кто копирует, но не до конца понимает суть. Это было ошеломляюще. Группа месяц билась над одним преступником, а Маша уже увидела второго. — Почему вы так думаете? — спросил Картер на следующем совещании, его голос был скептичен. — Потому что «Куратор» — перфекционист, — ответила Маша. — Он не допустил бы такой ошибки. Если он ее допустил — это сообщение. Либо нам. Либо… своему ученику. Выговор. Даша наблюдала, как британские коллеги начинают по-другому смотреть на Машу. Со скепсиса их взгляды смещались к заинтересованности. А потом случился прорыв. И он пришел оттуда, откуда его не ждали. Маша, изучая каталоги аукционов, на которые выводились следы украденных криптовалют, наткнулась на лот: редкая первая редакция «Алисы в Стране чудес». В примечании к лоту продавец, скрытый за ником, написал: «Для истинных ценителей, понимающих значение Кроличьей норы». Фраза была странной, почти личной. — Это он, — сказала Маша Даше, указывая на экран. — Это для нас. Он проверяет, «ценители» ли мы. Понимаем ли мы его язык. Они вышли на связь с отделом киберпреступлений. Ник оказался призраком. Но Маша настаивала: нужно ответить. Не как полиция. Как ценитель. Даша, преодолевая внутреннее сопротивление, согласилась. Под контролем киберспецов, с фейкового аккаунта коллекционера, они отправили ответ: «Нора ведет не только вниз. Иногда — к корням. Что выкапывает ваш кролик?» Ответ пришел через двенадцать часов. Не на аукционе. На рабочую почту группы, защищенную самым современным шифрованием. Текст, набранный старомодным шрифтом: «Корни питают древо познания. Но лишь мертвая древесина становится холстом. Ждем вашу оценку следующей работы. P.S. Доктору Сопкиной — наш респект. Ваша интерпретация ученика была… занимательна». В кабинете повисла ледяная тишина. Он знал. Знал о них. Знал, что Маша — доктор. Следил за их работой. Это было и провалом безопасности, и… невероятным успехом. Они вышли на контакт. Даша смотрела на побледневшее лицо Маши. В ее глазах не было страха. Был азарт охотника, вышедшего наконец на след зверя. — Он в игре, — прошептала Маша. — Теперь начинается самое интересное. Вечером они не пили чай. Они стояли у окна, и Даша обнимала Машу сзади, глядя на отсветы неона в лужах. — Он выбрал тебя своей аудиторией, — сказала Даша, и в ее голосе была тяжелая, свинцовая нота. — Значит, у нас есть преимущество, — ответила Маша, положив свою ладонь на ее руку. — Он смотрит на меня. А я смотрю на него. И я вижу больше. Он одинок. И эта его переписка с нами… это крик одиночества. Самый опасный крик. Она повернулась и поцеловала Дашу. В этом поцелуе была вся их решимость, весь страх и вся безумная надежда. Их дуэт против дуэта. Игра началась. И ставки были выше, чем когда-либо. Но теперь у них был не только чай, чтобы согреться. Они были друг у друга. И это было сильнее любого «Куратора», сильнее любого дождя над Темзой.