Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Вечер открытия инсталляции «Хаос и Порядок» в Тейт Модерн был тем самым лондонским шиком, который Даша терпеть не могла, а Маша наблюдала бы как антрополог за странным ритуалом. Сегодня они были здесь не как зрители, а как охотники. Даша в строгом черном смокинге, под которым угадывались контуры кобуры с компактным «Глоком». Маша – в простом, но безупречно скроенном платье цвета темного графита, делающем ее кожу еще бледнее, а глаза – почти черными. Она держалась за руку Даши чуть крепче, чем того требовала легенда влюбленной пары коллекционеров из Восточной Европы. Турбинный зал, гигантское промышленное пространство, было наполнено гулом голосов, смехом, звоном бокалов. В центре возвышалась новая инсталляция – абстрактная композиция из ржавых металлических балок и неоновых трубок, символизирующая, согласно буклету, «хрупкость цивилизации». Даша сканировала толпу, отмечая расставленных по периметру агентов в штатском. Маша же казалась отстраненной. Ее взгляд скользил не по лицам, а по пространству, по теням, по малейшим отклонениям от сценария светского вечера. Она почувствовала его первая. Не взглядом, а изменением воздуха. Напряженной тишиной внутри шума. —Он здесь, — прошептала она, не шевеля губами. — Смотрит. Ждет. И тогда погас свет. Не полностью – аварийное освещение разлило по залу призрачный желтый свет. Раздались вздохи, смешки, кто-то крикнул: «Часть перфоманса!» Но полицейские в штатском замерли. Даша почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Из темноты, с верхнего яруса, медленно, как театральный занавес, начали опускаться три гигантских белых полотна. На них проецировались изображения. Не видео. Фотографии. Высокого качества, художественно снятые. На первом – банкир в своей чернильнице. На втором – хранительница музея в саркофаге. На третьем – арт-дилер перед «Черным квадратом». Изображения сменяли друг друга, образуя триптих. В толпе пронесся сдавленный вопль. Потом еще один. Кто-то понял. И тогда зажглись прожекторы, направленные не на инсталляцию, а в сторону глухой кирпичной стены за ней. Там, где раньше была лишь грубая кладка, теперь висело… произведение. Тринадцать кресел из темного, полированного дерева были расставлены в точном соответствии с фреской Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Но на этих креслах сидели не апостолы. На них сидели, застывшие в неестественных, но удивительно выразительных позах, три предыдущие жертвы «Куратора». И еще десять манекенов в дорогой, но явно поношенной одежде, с лицами, слепленными из воска – бледными, с закрытыми глазами. В центре стола, вместо Христа, стояло пустое кресло. А на столе перед ним лежал не хлеб, а старинный, окровавленный резец скульптора. И держала его восковая рука, стилизованная под руку с фрески – с указующим перстом. Это была инсталляция. Ужасающая, богохульная, идеально выверенная. И публичная. Он выставил свои «работы» на всеобщее обозрение. Сделал частную коллекцию смерти – публичным достоянием. В зале началась паника. Крики, давка к выходу. Даша, стиснув зубы, рванулась вперед, чтобы помочь коллегам эвакуировать людей и оцепить место преступления, но ее удержала мертвая хватка Маши. — Нет, — прошептала Маша, и ее голос резанул ледяной сталью. Она смотрела не на инсталляцию, а вверх, на балконы, в паутину лесов под потолком. — Это не все. Это… приглашение. Для Него. Для «Куратора». Пустое кресло – это место для Учителя. Ученик выставляет свои трофеи и зовет его на суд. Он говорит: «Смотри, что я создал из твоего наследия. Я достоин занять твое место». Сирены снаружи сливались в пронзительный вой. Зал быстро пустел, оставались только полицейские в белых комбинезонах. Картер, бледный от ярости и ужаса, отдавал приказы. Позор. Провал на глазах у всего арт-истеблишмента. Даша отвела Машу в сторону, в темный угол у служебного лифта. Руки у обеих дрожали, но от адреналина, а не от страха. —Он здесь. Должен быть. Он наблюдал, — выдохнула Даша. —Он уже ушел, — покачала головой Маша. Ее глаза были пустыми, она снова уходила в себя, в эхо только что увиденного безумия. — Он получил свое признание. Теперь он ждет ответа «Куратора». И мы тоже. Их отвезли в участок для дачи показаний. Часы пробили три ночи, когда они наконец оказались у порога своей квартиры. Запах чужих нервов, пыли и леденящего ужаса вцепился в их одежду. Они молча вошли, и Даша первым делом щелкнула замком на все три засова. Звук был громким, финальным. Они стояли в прихожей, не в силах сдвинуться с места. Картины «Тайной вечери» плясали перед глазами. Холодная, расчетливая демонстрация силы. Вызов, брошенный не только «Куратору», но и им. Смотрите, мол, что я могу. Смотрите и трепещите. И тогда тишину разорвал странный звук. Тихий, сдавленный. Даша обернулась. Маша стояла, прижав кулак ко рту, а из ее глаз, широко открытых, текли беззвучные слезы. Это были не слезы страха. Это были слезы ярости. Бессильной, всесокрушающей ярости от того, что они были всего лишь зрителями в этом чудовищном спектакле. — Маш… — начала Даша. Но Маша вдруг сорвалась с места. Не к ней. Она рванулась в спальню, и Даша услышала звук рвущейся ткани. Она бросилась за ней. Маша стояла посреди комнаты, с силой стаскивая с себя платье. Тонкая ткань порвалась у плеча с неприличным звуком. —Я не могу… — она задыхалась, слезы текли по лицу, смешиваясь с тушью. — Я не могу это носить. Этот запах… этот ужас… на мне. Даша поняла. Это был не истерический припадок. Это был инстинктивный порыв сбросить с себя кожу, пропитанную чужим безумием. Сжечь все следы этого вечера. Она подошла и не стала успокаивать. Вместо этого она помогла ей. Сильными, решительными движениями она помогла снять порванное платье, сбросить его на пол. Потом сняла с себя пиджак, расстегнула рубашку. Они стояли друг перед другом в полумраке, в одном нижнем белье, дыша часто, как после драки. — Он не заслуживает твоих слез, — хрипло сказала Даша. — Ни один из них. —Это не слезы о нем, — выдохнула Маша. Ее голос дрожал. — Это… ярость. Что они могут. Что они делают. И что мы… что я не могу остановить это быстро. — Мы остановим, — заверила Даша, шагнув вперед. — Но не сейчас. Сейчас… сейчас мы должны это выжечь. Выжечь из себя. Поняла? Она не ждала ответа. Она взяла Машу за лицо и поцеловала. Не нежно. Грубо, отчаянно, с той самой яростью, что клокотала в них обеих. Это был поцелуй-битва, поцелуй-очищение. Маша ответила с той же силой, впиваясь пальцами в ее волосы, притягивая ближе, стирая любое расстояние. Они пали на кровать, не размыкая губ. Руки летали, срывая последние преграды — кружева, шелк, все это казалось теперь враждебным, ненужным. Им нужна была только кожа. Тепло. Живое, реальное подтверждение того, что они здесь, они вместе, и они живые, вопреки всей той мертвой, театральной красоте, которую они только что видели. Даша вела, но Маша быстро перехватила инициативу. Ей нужно было действие, контроль, нужна была возможность делать, а не анализировать. Она перевернула Дашу, прижав ее к матрасу, и ее поцелуи, ее прикосновения были требовательными, почти болезненными. Она кусала ее плечо, оставляя красные метки, проводила ногтями по спине, и Даша стонала не от боли, а от освобождения. Каждая отметина была клеймом: «Я здесь. Это реально. Это мое». Они не говорили. Звуки, которые они издавали, были рыками, прерывистыми всхлипами, хриплыми командами. Это был не секс. Это был экзорцизм. Ритуал изгнания тьмы, которая пыталась проникнуть в них через глаза. Когда Даша вошла в нее, Маша закричала — не от удовольствия, а от катарсиса. Это был крик, в котором слились весь ужас ночи и вся ярость, наконец нашедшая выход. Даша чувствовала, как внутри Маши все сжимается, цепляется за нее, будто пытаясь втянуть в самое сердце этого очищающего пожара. Она двигалась сильно, глубоко, стараясь проникнуть в самую суть, вымести оттуда все лишнее, все чуждое. Они достигли пика почти одновременно, в тихом, сдавленном взрыве, который выгнул их тела дугой, а потом бросил на матрас, как выброшенные волной ракушки. Они лежали, тяжело дыша, покрытые потом, дрожащие. В комнате пахло сексом, солью и чем-то диким, животным. Запах чужих смертей окончательно перебит. Маша первая заговорила, положив голову на грудь Даши, слушая бешеный стук ее сердца. —Пустое кресло, — прошептала она. —Что? —В инсталляции. Оно было не для «Куратора». Оно для нового апостола. Для следующей жертвы. Ученик набирает свою команду. Своих «последователей». Из мертвых. Даша обняла ее крепче, чувствуя, как холодный аналитический ум Маши снова включается, но теперь уже очищенный, закаленный в огне их страсти. —Значит, он не остановится. Пока не заполнит все кресла. —Или пока мы не остановим его раньше, — закончила Маша. Она подняла голову, и в ее глазах, еще влажных от слез, горел новый, холодный огонь. Не ярости. Решимости. — Завтра мы найдем его через это тщеславие. Через его потребность в аудитории. Она потянулась и поймала губы Даши в мягком, усталом, но бесконечно нежном поцелуе. Война продолжалась. Но их линия фронта, их общая крепость — эта кровать, это тело друг друга — устояла. Они сожгли страх. Теперь осталась только работа. И они сделают ее. Вместе. Как и все остальное в этой новой, сложной, прекрасной и страшной жизни под небом Лондона.