Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Следующие дни были адом. Полиция и пресса висели на них хвостом, а инсталляция «Тайная вечеря» стала главной темой таблоидов. Даша и Маша работали в авральном режиме, отсекая шум и концентрируясь на единственном вопросе: где ученик планирует найти следующего «апостола»? Маша засела в кабинете, окружив себя распечатками из темных уголков интернета, где обсуждали тот инцидент. Она искала не логику, а нарциссическое эхо. И нашла. На одном из полузакрытых форумов для маргинальных искусствоведов появился длинный, напыщенный пост. Автор под ником «Иерофант» разбирал «Тайную вечерю» как гениальное высказывание, обвиняя «заскорузлый арт-истеблишмент» в непонимании истинного искусства. В тексте сквозила та самая обида ученика, жажда признания и… новые планы. Смутные, полные аллюзий на «очищение храма» и «жертву во имя красоты». — Он обратится к классике, — сказала Маша Даше, тыча пальцем в экран. — Не к авангарду, как в Тейт. К чему-то сакральному, незыблемому. Он хочет доказать, что может осквернить и превзойти даже самое святое. И сделает это публично, но с большей… избирательностью аудитории. Не для толпы. Для «ценителей». Кибер-отдел вышел на IP-адрес. Он вел в захолустный район на востоке Лондона, в съемную комнату в доме, который делили мигранты. Группа захвата выехала немедленно. Даша и Маша остались в штабе, слушая эфир. Оперативники ворвались в комнату. В эфире послышались короткие, резкие команды, а потом – долгая, недоуменная тишина. «Команда лидеру. Объект на месте. Неактивен». «Что значит «неактивен»?» «Он… он мертв, сэр. Сидит за столом. Похоже, уже несколько часов». Даша и Маша переглянулись. Чувство было не триумфальным, а леденящим. На столе в нищенской комнатке сидел молодой мужчина, тот самый «Иерофант». Перед ним стоял открытый ноутбук, на экране – тот самый форум. А в груди у него торчал не нож, не пуля. Предмет, заставивший даже видавших виды оперативников отшатнуться. Старинный резец скульптора. Тот самый, что лежал на столе в инсталляции. Его вонзили с хирургической точностью прямо в сердце. Но самое жуткое было не это. Тело было… приведено в порядок. Волосы аккуратно зачесаны, лицо вымыто, на нем застыло выражение почти умиротворенного удивления. А на столе, рядом с ноутбуком, лежала визитная карточка. На толстом, дорогом картоне готическим шрифтом было вытеснено всего одно слово: CURATOR. А ниже, от руки, тем же старославянским почерком, что и в послании после смерти дилера: «Недостойный ученик портит не только холст, но и краски. Картина стерта. Кисти убраны. Жду вашей окончательной оценки. P.S. Доктор Сопкина, ваше предсказание о пустом кресле было элегантным, но ошибочным. Место Учителя никогда не бывает пустым». Он убил его. Собственноручно. Не как конкурента. Как испорченный материал. С холодной, безжалостной чисткой мольберта. Это было послание. Им. Маше. Он следил за ее мыслями, за ее публичными выводами (о пустом кресле они сообщили только в закрытом брифинге, значит, утечка была на очень высоком уровне). И он их поправил. В штабе воцарилась гробовая тишина. Картер смотрел на них, и в его взгляде было нечто новое – не настороженность, а суеверный страх. Маша подняла бледное лицо. В ее глазах не было страха. Там горел чистый, незамутненный триумф и ледяная ярость. — Он вышел на контакт, — тихо сказала она. — Личный. Прямой. Он совершил ошибку. — Какую? — хрипло спросил Картер. — Эмоцию. Он не просто устранил проблему. Он доказал мне, что я ошиблась. Он вступил в диалог. И он… тщеславен. Он оставил визитку. Физический предмет. След. Он хочет, чтобы его нашли. Но на его условиях. Как гения, а не как преступника. Даша поняла. Их план с провокацией ученика сработал слишком хорошо. Они выманили из тени самого «Куратора». И теперь он смотрит прямо на Машу. Видит в ней достойного оппонента. И это делало ее главной мишенью. Вечером в их квартире царила другая тишина. Напряженная, электрическая. Они молча пили «Эрл Грей», но на этот раз не для успокоения, а для тонуса. Адреналин все еще гудел в крови. — Он здесь, в Лондоне, — сказала Маша, ставя чашку с легким звоном. — Не нанимает киллеров. Действует сам. Значит, у него здесь убежище. Мастерская. Место, где он хранит свои «краски» и «кисти». И это не чердак в трущобах. Это место с характером. С историей. Соответствующее его самооценке. — Арт-сквот? Заброшенная фабрика? Студия? — предположила Даша. — Галерея, — уверенно сказала Маша. — Частная, закрытая. Или… антикварный салон. Место, где артефакты – норма. Где появление человека с визитками из XIX века не вызовет вопросов. Она вскочила и начала рыться в своих папках, вытаскивая списки арт-дилеров, галерей, аукционных домов, фигурировавших в цепочках отмывания денег. Ее пальцы летали по бумагам, глаза сканировали строки с маниакальной скоростью. Даша наблюдала, зачарованная. Это была не уставшая женщина, а хищница, уловившая запах крови. — Вот, — Маша воткнула палец в распечатку. «Галерея «Сесилия», специализация – русское и восточноевропейское искусство XVIII-XX вв. Владелец – Сесилия Вандербильт, наследница, коллекционер. Закрыта для публики, прием только по рекомендациям». Адрес – Челси. Очень респектабельно. И вот что интересно… — она перелистнула страницу, — по налоговым отчетам, галерея несколько лет убыточна, но при этом регулярно приобретает дорогие лоты на закрытых торгах. Откуда деньги? И главное – ни одной фотографии интерьера в открытом доступе. Ни одного отчета с выставки. Призрачная галерея для призрачных сделок. Даша почувствовала, как сжимается желудок. Это пахло правдой. Пахло целью. — Завтра наводим справки. Осторожно. Если это он, то любое неаккуратное движение – и он сдует, как призрак. — Он не сдует, — возразила Маша. Ее губы растянулись в странной, невеселой улыбке. — Он заинтересовался. Он будет ждать моего следующего хода. Потому что я… я оценила его работу. Я единственная, кто действительно видит. В ее голосе была опасная, почти болезненная нота. Даша встала и подошла к ней, повернула к себе. — Слушай меня. Ты не играешь с ним в салочки. Он убийца. Холодный, расчетливый, и он уже убил одного человека, чтобы поправить твое домашнее задание. — И поэтому он допустил первую ошибку, — парировала Маша, глядя ей прямо в глаза. — Эмоцию. Гордыню. Он вышел из своей совершенной тени. Теперь у него есть слабость. Я. И в этот момент напряжение, копившееся с момента обнаружения тела, с момента этой леденящей, интеллектуальной дуэли, перешло в другую плоскость. Взгляд Маши был вызовом, но не «Куратору». Даше. В нем было безумное, ликующее возбуждение от погони, смешанное с первобытным страхом. И желанием. Желанием утвердить жизнь здесь и сейчас, на краю пропасти. Даша ответила на вызов. Она притянула Машу и поймала ее губы в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было заявление прав. Притязание. Глубокий, влажный, животный поцелуй, в котором был вкус чая, адреналина и обещания победы. Они не пошли в спальню. Маша развернула ее и прижала к столу, с грохотом сбрасывая на пол папки и бумаги. Ей нужен был контроль. Нужно было действие. Даша позволила. Она уперлась руками в стол, чувствуя, как Маша срывает с нее блузку, как ее губы и зубы обжигают кожу на плечах, спине. Это не было любовью. Это была яростная, соревновательная близость, отголосок их психической схватки с призраком. Маша была неистова. Ее прикосновения были резкими, точными, исследующими, будто она искала на теле Даши ключи к разгадке, а не к наслаждению. Даша отвечала ей тем же: перевернула, прижала к прохладной поверхности стола, входя в нее с такой силой, что у Маши вырвался сдавленный, хриплый крик. Не боли. Освобождения. Они не искали взаимности. Они брали. Отвоевывали друг у друга островки ощущений в море хаоса, который их окружал. Каждый стон, каждый укус, каждый глубокий толчок был актом отрицания смерти, которую они видели днем. Это был танец на лезвии ножа, где партнершами были, и они сами, и незримо присутствующий «Куратор», чье имя витало в комнате, как вызов. Когда волна накрыла их, это был не изнеженный пик, а землетрясение. Маша вцепилась в край стола так, что побелели костяшки пальцев, и издала звук, похожий на рычание. Даша, чувствуя, как все внутри Маши сжимается в спазме, сама рухнула в пучину, приглушая крик в ее шее. Они сползли со стола на пол, на ковер, усыпанный бумагами. Дышали, глядя в потолок. Тела были покрыты испариной, на коже краснели следы. Но внутри буря утихла, оставив после себя не опустошение, а ясную, холодную пустоту. И в этой пустоте созревала твердая, как алмаз, решимость. Маша первой заговорила, ее голос был хриплым, но твердым. — Галерея «Сесилия». Завтра мы начинаем наблюдение. Официально – через запросы, проверку финансов. Неофициально… Мне нужен доступ. Как коллекционеру. Как тому, кто «видит». — Слишком опасно, — автоматически возразила Даша. — Безопаснее, чем ждать, пока он сам решит пригласить меня в свою следующую «инсталляцию» лично, — парировала Маша. Она повернула голову, и ее взгляд был таким же острым, как резец в сердце ученика. — Он хочет диалога? Получит его. Но на моих условиях. А ты… ты будешь моей тенью. Моей самой близкой тенью. Даша взяла ее руку, сжала пальцы. На карту была поставлена не просто карьера или даже жизнь. На карту была поставлена душа Маши, которую «Куратор» пытался сделать своей собеседницей в мире мертвых эстетов. И Даша поклялась себе – этой связи не бывать. Она отрежет его, как он отрезал своего ученика. Но сначала они войдут в его логово. Вместе.