Запах старого кофе и вечности. Часть 2

Наблюдение за галереей «Сесилия» началось на следующий же день. Формально — через отдел финансовых преступлений, которые запросили у владелицы, миссис Вандербильт, разъяснения по сомнительным сделкам. Неформально — Даша лично возглавила наблюдения, в то время как Маша погрузилась в изучение биографии хозяйки и истории самого здания. Сесилия Вандербильт, как выяснилось, была не просто богатой наследницей. Она была выпускницей Оксфорда по специальности «русская литература», вдовой дипломата и страстной почти фанатичной коллекционеркой искусства тоталитарных режимов, особенно сталинского ампира и немецкой дегенеративной живописи. Ее галерея была не коммерческим предприятием, а личным музеем, открытым только для избраных. — Идеальное прикрытие, — сказала Маша Даше, просматривая фотографии миссис Вандербильт со светских раутов. Пожилая, изящная женщина с ледяными глазами. — Она собирает искусство, рожденное из насилия и контроля. Кто может быть лучшим покровителем для «Куратора»? Или… его альтер эго? — Ты думаешь, это она? — скептически спросила Даша. Профиль не сходился: возраст, физическая сила для убийств… — Нет. Но она — его щит. Его Муза. Возможно, даже соавтор в подборе «сюжетов». А он… ее оружие. Ее руки. Разрешение на обыск получить было нереально — слишком шаткие улики. Но Маша настаивала на том, чтобы попасть внутрь. Через общих знакомых в арт-среде (благо, британская полиция имела таких) для нее, как для приглашенного эксперта по восточноевропейскому символизму, было организовано «частное ознакомление с коллекцией». Даша, как ее «ассистент», прошла с ней. Интерьер галереи ошеломил. Это был не выставочный зал, а лабиринт комнат, обитых темным дубом, с приглушенным светом и витринами, похожими на раки для мощей. Здесь висели мрачные полотна, стояли скульптуры, полные скрытой агрессии. Воздух был густым от запаха старого дерева, лака и чего-то еще — формалина? Ладана? Их встретила сама Сесилия Вандербильт. Она была обаятельна, остроумна и невероятно внимательна к Маше. Говорила о «метафизике власти в искусстве», о «сакральности жеста». Маша поддерживала разговор, цитируя то Фуко, то Булгакова, и Даша видела, как в глазах старухи зажигается огонек странного, почти кровного родства. Она видела в Маше свою — того, кто понимает. Во время экскурсии Маша незаметно касалась витрин, стен, стараясь уловить «эхо». Она почти физически чувствовала здесь присутствие «Куратора». Но где он? В доме были только горничная и сам водитель миссис Вандербильт — сутулый, молчаливый мужчина лет шестидесяти, который носил их пальто. Перед уходом, в гардеробной, Маша «случайно» уронила сумочку. Из нее выкатилась не помада, а маленький диктофон в кожаном чехле — нестандартная модель, больше похожая на винтажную записную книжку. Пока она с Дашей делали вид, что собирают вещи, Маша бросила быстрый взгляд на водителя. Тот стоял неподвижно, глядя в стену, но его взгляд на секунду скользнул по диктофону. И в этом взгляде не было любопытства слуги. Был холодный, мгновенный анализ. И оценка угрозы. — Это он, — выдохнула Маша, когда они сели в такси. — Водитель. Он здесь. Он всегда на виду, но его не замечают. Идеальная тень. Он слышал все наши разговоры с Вандербильт. Он видел мой интерес. Он оценил меня. Теперь они знали его в лицо. Имя по документам — Григорий Петров, гражданин Великобритании российского происхождения, бывший реставратор мебели. Безупречная биография. Но они знали правду. Оставалось доказать. Найти мастерскую. И они нашли ее, проследив за Петровым после того, как он отвез хозяйку домой. Он поехал не в свой скромный дом в пригороде, а в заброшенную церковь викторианской эпохи на самой окраине Лондона, которая числилась на балансе благотворительного фонда Вандербильт. В подвале этой церкви, как показало тепловизионное сканирование, было тепло. Там горел свет. Картер на этот раз не колебался. У них было достаточно для ордера: связь с убитым учеником (прослежены их цифровые пересечения на форумах), подозрительные артефакты в галерее, которые могли быть связаны с убийствами, и, наконец, поведение самого Петрова. Штурм был назначен на рассвете. Даша и Машу, как гражданских специалистов, должны были оставить на командном пункте. Они и не думали подчиняться. Облачившись в бронежилеты, они примкнули к штурмовой группе у входа в церковь. В сером предрассветном свете здание выглядело мертвым, но они знали — внутри бодрствует дьявол. Группа вломилась через боковой вход. Даша и Маша шли сразу за первым эшелоном. Подвал оказался не склепом, а… студией. Пространство было освещено мягкими лампами, на полках стояли банки с химикатами, инструменты реставратора. И картины. Не те, что в галерее. Здесь были фотографии жертв в высоком разрешении, обработанные так, чтобы походить на старые мастеровые портреты. Эскизы будущих «композиций». И на мольберте — незаконченный портрет. Портрет Маши, с ее же фотографии со служебного пропуска, но стилизованный под портрет эпохи Возрождения. Внизу углем было набросано: «Сопкина. Судия (этюд)». Маша замерла, глядя на свое собственное, искаженное эстетизацией смерти изображение. Это был не просто угрозы. Это было предложение. Заявка на включение в коллекцию. В дальнем углу стоял сам Петров. Он не сопротивлялся. Он спокойно отложил кисть, с которой что-то подправлял на холсте, и обернулся. На нем был рабочий халат, запачканный краской. Его лицо было непроницаемо. — Доктор Сопкина, — произнес он на чистейшем русском, с легким питерским акцентом. — Вы опоздали на сеанс. Свет уже меняется. — Сеанс окончен, Григорий, — жестко сказала Даша по-английски, шагнув вперед, закрывая Машу собой. Оперативники уже окружили его. — О, детектив Сабурова, — он кивнул ей, как коллеге. — Вы — надежный фон. Но не главный объект. Я, признаться, рассчитывал на приватную беседу. Его обыскали. Ни оружия, ничего. Только кисти, скальпели реставратора. И в кармане — еще одна визитная карточка. С именем «Сесилия Вандербильт». На обороте тем же почерком: «Коллекция завершена. Новый экспонат не соответствует концепции. Отбракован. G.P.» Это было признание. Холодное, спокойное, полное уверенности в своей правоте. Петрова увезли. Сесилию Вандербильт задержали в ее особняке. Она отказалась давать показания, лишь повторила: «Вы ничего не понимаете в искусстве. Вы варвары». В штабе царила лихорадочная атмосфера победы. Но для Даши и Маши все было иначе. Они стояли в пустом кабинете, глядя на копию того самого портрета, который уже увезли в качестве доказательства. — Он считал, что творит искусство, — тихо сказала Маша. — Что он не убийца, а художник, использующий смерть как… ультимативную краску. — Он маньяк, — безжалостно парировала Даша. — И он за решеткой. Точка. Маша посмотрела на нее, и в ее глазах была странная пустота. — Он смотрел на меня… как на равного. Как на того, кто может оценить его гений. Это самое страшное. Даша поняла. Маша прошла через зеркало. Она настолько глубоко вошла в его сознание, что чуть не осталась там. Ей нужен был якорь. Резкий, грубый, безжалостный рывок назад в реальность. В жизнь. Она не сказала ни слова. Просто взяла Машу за руку и повела из кабинета, мимо ликующих коллег, мимо Картера, который хотел их остановить, но, взглянув в лицо Даши, отступил. Она вела ее через весь Лондон, в их квартиру, в их крепость. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Маша стояла посреди гостиной, все еще в бронежилете поверх одежды, дрожа мелкой дрожью. Даша подошла к ней, щелкнула застежки жилета, сбросила тяжелый кевлар на пол. Потом взяла ее лицо в руки. — Смотри на меня, — приказала она, и ее голос был низким, властным. — Видишь меня? Я — не он. Я — не картина. Я — не тень. Я — твоя. Твоя женщина. Твоя начальница. Твоя защита. И твоя реальность. И она поцеловала ее. Не для утешения. Для обладания. Чтобы стереть с ее губ привкус чужих извращенных истин, запах формалина и старой церкви. Чтобы напомнить ей вкус жизни. Горячей, влажной, их жизни. Маша ответила с отчаянием утопающего. Она вцепилась в Дашу, ее пальцы впились в плечи, срывая ткань рубашки. Она плакала, но это были слезы ярости, очищения, прорыва. Они падали на пол, на ковер, и Даша не позволяла ей задуматься, не позволяла уйти в себя. Она вела ее жестко, требовательно, сметая одежду, открывая кожу, целуя, кусая, оставляя свои метки поверх невидимых шрамов, которые оставил в душе Маши «Куратор». Это был секс как экзорцизм. Как битва за душу. Даша брала ее так, будто хотела вытеснить из каждого сантиметра ее тела память о ледяном взгляде Петрова, о его «этюде». Маша принимала ее с открытым, животным стоном, отдаваясь полностью, чтобы заполнить все пустоты, все щели, куда могло проникнуть эхо безумия. Они не дошли до спальни. Закончили на полу, в луче утреннего солнца, которое наконец-то пробилось сквозь лондонские тучи. Тела были измотаны, покрыты синяками, следами страсти и борьбы. Но когда Маша открыла глаза, в них не было пустоты. Была усталость, да. Но и ясность. И благодарность. — Он смотрел на меня как на экспонат, — прошептала она, касаясь губами ключицы Даши. — А ты смотришь на меня как на человека. Своего человека. — Всегда, — просто ответила Даша, обнимая ее крепче. — И теперь это дело закрыто. Настоящее дело. Они лежали, слушая, как за окном оживает город, которого они только что очистили от одного монстра. Их ждали допросы, суды, бумаги. Но это было уже неважно. Они нашли его. Поймали. И, что важнее всего, они вернули друг друга из той бездны, в которую чуть не заглянули. Их связь прошла адское испытание и вышла из него не просто уцелевшей, а закаленной, как сталь. Захватив «Куратора», они не просто закрыли дело. Они поставили жирную точку в своей личной войне. И теперь могли смотреть в будущее. Вместе.